Золотой

      Чу Ваньнин был слишком смущен, чтобы позволить своему Шицзуню Мо Жаню поехать с ним на озеро Цзиньчэн. Он был бы непостижимо унижен, если бы человек, которым он так восхищался, увидел, что он не получил даже одного священного оружия, чтобы окончательно подтвердить, что все усилия и забота, которые этот человек вложил в Чу Ваньнина за годы, прошедшие с тех пор, как он сбежал от Хуайцзуя и был принят пиком Сишэн, были потрачены впустую.       Как всегда, жизнь нашла способ выставить его дураком. Он получил не одно священное оружие, а три, непреднамеренно превзойдя своего Шицзуня и еще раз отметив своё отличие от других. Его Шицзунь сказал ему, что это нормально — отличаться от других, что ему нравится Чу Ваньнин таким, какой он есть, но по тому, как другие относились к нему, было очевидно, что Мо Жань в этом был довольно исключительным. Чу Ваньнин чувствовал, что предупреждение Хуайцзуя, которое он услышал, когда ушёл из дома бунтующим подростком, эхом отзывается почти во всех поступках окружающих: Чу Ваньнин никогда не впишется в этот мир, и ему ничего не останется, кроме как страдать и быть эксплуатируемым из-за своей непохожести.       Все старались держаться от него подальше, за очень немногими исключениями. Глава секты Сюэ и госпожа Ван относились к нему как к любому другому молодому, но талантливому ученику, а его шицзунь Мо Жань…       Он вёл себя так, будто между Чу Ваньнином и миром вообще не было никаких преград. Он легко вторгался в его личное пространство, быстро касаясь его, чтобы поправить осанку или приобнять в знак незаслуженного товарищества. Мо Жань видел, что он другой, но не называл его странным.       Он называл его особенным. И Чу Ваньнин за годы своего ученичества не мог относиться к Мо Жаню с пренебрежением. Он нарушил бы любую клятву, чтобы уберечь Мо Жаня, предложил бы себя любым способом, который мог бы понравиться его шицзуню.       Его преданность должна была пугать его, но она была для него спасательным кругом, за который он держался в те годы, когда даже его собратья-ученики относились к нему свысока. Мо Жань принял множество учеников, но троих из них он особенно выделил: Сюэ Мэна, Ши Мэй и Чу Ваньнина, талантливого, но неприятного и непривлекательного странного сироту.       Но не для Мо Жаня. Только не для Мо Жаня.       Мо Жань всегда был для Чу Ваньнина заботливым, тёплым и абсолютно замечательным человеком. Он знал, как редко такое встречается, как ему повезло, что он стал его шицзунем, не говоря уже о том, что он всегда гордился им. Но ему потребовалось много лет, чтобы понять: да, Мо Жань действительно ценил его за то, кем он был, а не только за то, что он мог делать; да, ему искренне нравилось проводить время в компании Чу Ваньнина; и нет, Чу Ваньнин не заслуживал того, чтобы его сделали изгоем до конца жизни из-за того, каким его воспитал Хуайцзуй.       Теперь он знал всё это, но это не отменяло того, как сильно он боялся разочаровать Мо Жаня. Если бы он доказал, что Мо Жань зря в него верит, если бы он подорвал статус своего шицзуня, не позволив его лучшему ученику, его любимчику, получить священное оружие, Чу Ваньнин умер бы, захлёбываясь кровью, которой его тело наполнило бы его лёгкие в заслуженном самоистязании. Мысль о том, что Мо Жань наблюдает за ним, заставила его настоять на том, чтобы он отправился на озеро Цзиньчэн один.       (Мо Жань назвал жаркую дискуссию Чу Ваньнина по этому вопросу «истерикой», что возмутило Чу Ваньнина, но в то же время он наслаждался тем, что его шицзунь сравнивает его с домашней кошкой. Это было одновременно унизительно и восхитительно, и, несмотря на дискомфорт, Чу Ваньнин не хотел, чтобы Мо Жань относился к нему иначе.)       (А если ему снилось, что Мо Жань называет его котёнком и прижимает к чему-то твёрдому? Если он представлял, как Мо Жань смотрит на него почти диким взглядом, который Чу Ваньнин иногда видел в его фиолетовых глазах? Тогда как об этом не должен был думать никто, и уж точно не Чу Ваньнин.)       Мо Жань сразу же отказался, заявив, что должен присутствовать как его шицзунь на случай, если что-то пойдёт не так. Чу Ваньнин также не отвечал на вопросы о том, почему он не хочет, чтобы Мо Жань сопровождал его. Оглядываясь назад, когда он сидел в маленьком номере вечером после возвращения с озера в ближайший город, Мо Жань был глубоко оскорблён тем, что Чу Ваньнин хотел отправиться без него. Он не предложил никакого компромисса, как часто делал, когда Чу Ваньнин просил о чём-то, что считал неприемлемым, фактически заявив, что не хочет, чтобы кто-то ещё сопровождал его в поездке.       Он не хотел, чтобы Чу Ваньнин приходил сюда с кем-то, кроме него, и Чу Ваньнин отклонил это предложение, отправившись в путь в одиночку на своём недавно созданном бумажном драконе.       Оставшись один в гостиничном номере, он призвал Тяньвэнь, чтобы посмотреть на знакомое оружие — хлыст из лозы священной ивы, который сиял золотым, а не красным, как Цзяньгуй Мо Жаня.       Он никогда не понимал, почему Мо Жань назвал оба своих священных оружия именно так. Бугуй был таким… меланхоличным, а Цзяньгуй просто несчастным. Но в тот единственный раз, когда он осмелился спросить, Мо Жань смотрел Чу Ваньнину в глаза так долго, что тот испугался, что потеряет сознание от того, как быстро билось его сердце. Затем его губы дрогнули в сложной улыбке, и он легонько коснулся кончика носа Чу Ваньнина, сказав, что объяснит, когда тот станет старше.       Чу Ваньнин тогда разозлился из-за его поведения, ему не нравилось, что с ним обращаются как с ребёнком. Теперь, глядя на оружие, которое было таким же, как у его шицзуня, на священное оружие, которое говорило о переплетённых и подходящих друг другу душах, он задумался, не поэтому ли Мо Жань не говорил о своём оружии. Знал ли он каким-то образом, что Чу Ваньнину достанется оружие, которое он назвал Тяньвэнь?       Дракон озера Ванъюэ подарил Тяньвэнь Чу Ваньнину в шкатулке, которая уже была открыта.       Она уже была открыта его второй половинкой.       Чу Ваньнину пришлось собрать все свои силы, чтобы не потерять самообладание, но он справился с этим усилием воли. С тех пор ему ещё подарили гуцинь, который он назвал Цзюгэ. Затем его попросили об одной услуге, прежде чем даровать ему третье священное оружие.       Чу Ваньнин позволил Ваньюэ взглянуть на свою душу, и тогда дракон предложил могущественное и священное оружие, которое много лет назад было брошено в озеро неизвестным человеком, чтобы его мог забрать тот, кто достаточно силён, чтобы справиться с ним, не будучи поглощённым им. В отличие от всех остальных, этот меч не был связан с Возвышенным Гоучэнем. Это был Хуайша, и Чу Ваньнин с того момента, как прикоснулся к нему, понял, что мир, каким он его знал, должен будет закончиться, прежде чем он воспользуется мечом.       Даже тогда, несмотря ни на что, он хотел поговорить с Мо Жанем, единственным человеком, который, как он знал, не стал бы смотреть на него странно из-за того, что ему доверили такую ужасную ответственность за оружие, подобное Хуайше, который не стал бы видеть в нём только сильную руку или объект, который можно использовать для каких-то других целей, а просто Ваньнина. Он хотел поговорить с ним, но как он мог? Как он мог говорить с Мо Жанем и не упоминать сразу о том, что они были родственными душами?       Чу Ваньнин чувствовал себя неловко из-за того, что даже сознательно размышлял о чём-то подобном. Мо Жань был не только человеком, которым Чу Ваньнин восхищался больше всего, и его учителем, но и самым красивым человеком, которого он когда-либо видел, независимо от пола, власти или статуса. Он был очаровательным и желанным и был известен тем, что (тайно) посещал близлежащие бордели. Чу Ваньнин не мог не искать (а потом ненавидеть себя за любопытство) информацию о репутации Мо Жаня за пределами пика Сишэн. Он был не только джентльменом и щедрым любовником, но и обладал кое-чем… очевидно просто огромным…!       Но он никогда ни за кем не ухаживал. Он никогда не оставался верным клиентом ни одного проститута. Он никогда не проявлял никакого интереса к остепенению, несмотря на то, что ему было за тридцать — он был настолько молод, чтобы обладать такой силой, как у него, быть способным поддерживать барьер пика Сишэн, а затем обучать таким техникам Чу Ваньнина. Одно только это умение делало их обоих незаменимыми в секте, и Мо Жань не проявлял никакого интереса к тому, чтобы обосноваться где-либо ещё.       Тем не менее, каждый раз, когда глава секты Сюэ спрашивал Мо Жаня о том, не хочет ли он найти себе жену во время праздников, он отшучивался и говорил, что это его не интересует. Чу Ваньнин не мог не напрягаться каждый раз, когда поднимался этот вопрос или когда они отправлялись на ночную охоту в города и местные жители пытались свести Мо Жаня с собой или своими родственниками, но ему было всё равно. Чу Ваньнин же не имел права расстраиваться из-за того, как другие реагировали на присутствие его шицзуня.       Или действительно расстраивался?       Чу Ваньнин краем глаза заметил вспышку красного и вздрогнул, из-за чего Тяньвэнь с треском энергии заскользил по полу. Он поморщился и отбросил оружие, а затем внимательно осмотрелся и увидел, что его нашла одна из красных бабочек Мо Жаня. Он хотел поработать над техникой передачи сообщений на такое расстояние, но все мысли о культивации вылетели у него из головы, когда голос Мо Жаня заполнил его маленькую комнату. — Ваньнин, возвращайся домой. Сейчас же. Ты же не хочешь, чтобы я за тобой приехал.       Чу Ваньнин никогда не слышал от Мо Жаня такого низкого, сдержанного тона. Это был не холодный гнев, но и не радость. Это напугало Чу Ваньнина, потому что он не знал, чего ожидать. Раньше он никогда не расстраивал Мо Жаня, всегда хотел, чтобы тот им гордился. Он просто был так зол, что ему не дали уединиться в самый унизительный момент его жизни. Он никогда ничего не просил у Мо Жаня, а в тот единственный раз…              Знал ли Мо Жань об их родственной связи и скрывал ли её? Было ли ему стыдно за то, что он так открыто связан с Чу Ваньнином?       Прежде чем Чу Ваньнин смог проследить за этой мыслью, появилась вторая красная бабочка. — Ваньнин, я не злюсь, я волнуюсь. Озеро опасно, и ты не представляешь, что я… просто возвращайся домой, чтобы я мог убедиться, что с тобой всё в порядке. Я знаю о твоём бумажном драконе; подкупи его чем угодно, чтобы ты мог вернуться как можно скорее.       Голос Мо Жаня звучал намного более знакомо, и Чу Ваньнин позволил себе покраснеть от мягкости его тона. Он всегда говорил с ним так, что Чу Ваньнин чувствовал себя в тепле и безопасности. Он расстроил его, но Мо Жань был слишком добрым шицзунем, слишком добрым мужчиной, чтобы сурово наказывать Чу Ваньнина за непослушание, когда его действия никому не навредили, даже если он этого заслуживал.       Что же все-таки произошло?       Чу Ваньнин встал и покачал головой. Его Шицзунь позвал его к себе, и Чу Ваньнин больше не стал бы его ослушиваться. Его не волновала пустая трата средств; маленькая гостиница выглядела так, словно они нуждались в деньгах больше, чем он. Он сообщил проходящему мимо сотруднику, что его номер будет свободен для другого, а затем вышел.       Солнце начинало садиться, но Чу Ваньнину было всё равно. Он не мог не вернуться, когда Мо Жань позвал его, ни в этой жизни, ни в какой-либо другой.

***

      Мо Жань не спал, ожидая, когда Ваньнин вернётся с озера Цзиньчэн, куда он отправился без него. Даже после двух жизней, проведённых с этим человеком, его мысли были искажены подростковым порывом, которого Мо Жань никогда не видел. Чу Ваньнин, даже когда он был Ся Сини, всегда испытывал усталость от мира, которую Мо Жань изо всех сил старался сдерживать в этой жизни. Он знал, как с ним обращаться, как подавить в нём бунтарский дух, всегда давая ему то, чего он хотел, прежде чем он успевал попросить об этом.       И Ваньнин всегда так стремился угодить ему, что раньше это никогда не было проблемой.       Вспоминая о том, как Ваньнин упрямо стоял на своём, когда дело касалось озера Цзиньчэн, Мо Жань понял, что Ваньнин был непреклонен, хотя и не понимал почему. Он не мог придумать причину, по которой Чу Ваньнин, самый талантливый ученик на пике Сишэн, не хотел, чтобы его шицзунь был рядом с ним в момент триумфа от получения духовного оружия.       Кроме того, он ждал, пока Чу Ваньнин получит Тяньвэнь, чтобы наконец рассказать правду о своём существовании.       Он тщательно выбрал время. То, что он завладел своим священным оружием, было лучшим доказательством того, что Ваньнин был взрослым и, следовательно, мог сам принимать решения о том, согласится ли он стать мужем Мо Жаня в этой жизни. Это сделало бы их равными в глазах других, несмотря на то, что Мо Жань технически был его шицзунем в этой жизни, а Тяньвэнь и Цзяньгуй стали бы ещё более мифическими супругами, которых нельзя было разлучить из-за такой простой вещи, как расстановка сил.       Не то чтобы Мо Жаню было плевать на то, что о них думают другие. Если бы Чу Ваньнин приставал к нему с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, Мо Жань с радостью принял бы его, нетерпеливо ожидая, когда он дорастёт до того, чтобы не стесняться своего юношеского тела. Он родился в этом мире с настолько нетронутыми воспоминаниями о своих прошлых жизнях, насколько это было возможно, учитывая, что Хуа Бинань практически начисто стерла его детство из памяти. Его Ван, Юхэн Ночного Неба и Бессмертный Бэйдоу, отказались подниматься, поскольку Мо Жань не мог последовать за ними, и умерли у него на руках во время того, что должно было быть обычной ночной охотой.       Это было не так: люди каким-то образом узнали, что Мо Жань — Красавец с Костями Бабочки, и захотели уничтожить его в отместку за то, что Хуа Бинань разрушила устои их общества и убила так много людей. Чу Ваньнин, всегда больше беспокоившийся о безопасности Мо Жаня, чем о своей собственной, вышел вперёд, чтобы принять удар, предназначенный ему. Он не обратил внимания на рану, когда позвал Хуайшу и уничтожил их врагов, а через несколько мгновений истек кровью.       Бессмертие, когда дело касалось их, было неправильным названием, которое преследовало Мо Жаня в момент третьей смерти его возлюбленного. Это означало лишь то, что они не умирали, пока их не убивали, если только они не возносились.       Чего Чу Ваньнин никогда не делал. Из-за него.       Это сломило Мо Жаня, горе и отрицание охватили его с такой силой, что стена между его личностью и личностью Тасян-Цзюня рухнула. Какое-то время он был безумен, но нашёл цель в том, чтобы найти способ исцелить эту последнюю рану, которую Мо Жань не мог принять. Десятилетий, даже столетий вместе было недостаточно; ему нужно было больше.       За время, проведенное ими в своем горном доме, самосовершенствование продвинулось вперед и изменилось. Люди, захватившие Мо Жаня в плен, даже не знали, почему за Красавцами с Костями Бабочки охотились, почему у Хуа Бинаня были какие-то причины для его крестового похода. Они знали только, что Мо Жань был последним из своего рода, который был виноват в апокалипсисе, оставившем шрамы на жизни и коллективной памяти век спустя, и стремился отомстить за своих предков.       Появились новые методы культивации, в том числе такие же инновационные, как и запрещённые. Мо Жань был достаточно силён, чтобы применить любой из них при правильном наставлении, и он стремился к этому с целеустремлённостью, не обращая внимания ни на что и ни на кого, кто вставал у него на пути.       Никого из тех, с кем он вырос и кто пережил это испытание, уже не было в живых. Секты «Пик Сишэн» больше не существовало, преемники Сюэ Мэна искали постоянное решение проблемы барьера, пока не нашли его спустя столетие после смерти его родственников. Затем она переместилась в менее зловещее место, сменив название и культуру на то, что ни Мо Жань, ни Чу Ваньнин не узнали бы. Е Ванцзы, близнецы Мэй… не было никого, кто мог бы его переубедить.       И никто не был достаточно силен, чтобы остановить его силой. Поэтому он нашёл способ изменить прошлое, чтобы его Ваньнин снова задышал, чтобы предотвратить его смерть, но это привело его в этот мир, который явно отличался от прежнего. Он родился у Дуань Иханя на тридцать лет раньше, с теми же способностями к развитию, но с дополнительными проблемами, о которых ему нужно было беспокоиться.       Он был необычен во всех отношениях. Две стихии, знания о двух предыдущих жизнях и красота, как у бабочки, со всем его предыдущим духовным потенциалом, но с той же уязвимостью, что и золотые слёзы.       Он был полностью осознающим себя, когда родился, и понимал, что страх матери увидеть его плачущим был знаком того, что он никогда не должен плакать. Он рано научился видеть золотые слёзы и, хотя его детский разум физически не мог вспомнить всё своё прошлое, понимал, что слёзы означали бы для него смерть, а значит, и смерть для самого важного человека в его жизни, чего нельзя было допустить.       В этом мире Мо Жань был ребёнком, который никогда не плакал, к облегчению и глубокой озабоченности своей матери. Он смог многое изменить в этой жизни, слишком молодой, чтобы многое сделать, когда его биологический отец отверг его, но достаточно способный, чтобы уберечь свою мать от голодной смерти с помощью обмана и добывания пищи, которым он научился, став взрослым.       Когда ему было пять лет, он признался матери в том, кто он на самом деле. Она была удивлена и встревожена, но всё равно любила его и поддерживала. Она поверила ему, и они сделали всё возможное, чтобы добраться до пика Сишэн и как можно скорее вступить в секту.       В начале его жизни она подрабатывала официанткой в тавернах, и владельцы были более чем рады нанять кого-то, кого не отпугнёт возможность того, что существа прорвутся через ближайший барьер. Даже сейчас она жила в городе, была замужем за местным жителем, не земледельцем, который считал её прекрасной и обещал сохранить её личность.       Его мать жила здесь и была счастлива. Она была ещё жива, когда Ши Мэй впервые прибыл в Секту в качестве ученика Мо Жаня, и убедила его, что мир не нужно разрушать.       (Мо Жань также провёл далеко не дружескую беседу со своим новым учеником, показав, что он более чем рад быть его шицзунем и защищать его, но он убьёт его в ту же секунду, если тот хотя бы на секунду задумается, что он планировал осуществить какие-то гнусные замыслы. Мальчик (в то время) был ошеломлён тем, что Мо Жань одновременно сообщил ему, что они оба находятся под угрозой исчезновения, и предложил одновременно смерть и спасение. Ши Мэй мудро решил относиться к Дуань Иханю как к тётушке и начал исцеляться от ужасного дерьма, через которое ему пришлось пройти, вместо того чтобы причинять боль другим.)       Тем не менее, когда Мо Жань заявил права на Бугуй и Цзяньгуй (он не мог заставить себя изменить их имена, а две его души полностью слились, так что притязания на меч были не столько неожиданностью, сколько подтверждением), он удивил своего шицзуня, намеренно попросив открыть шкатулку, в которой хранилось духовное оружие его второй половинки, если оно там было. Существование шкатулки и ещё не заявленного Тяньвэня убедило его в том, что Чу Ваньнин будет жить в этом мире и что ему просто нужно набраться терпения. Так и было. За те пятнадцать лет, которые потребовались Сюэ Чжэнъюну (которого он иногда называл дядей, хотя теперь относился к нему как к брату), чтобы вернуть маленького мальчика с глазами феникса и холодным нравом. И ещё девять лет, чтобы Чу Ваньнин привык к нему и стал достаточно взрослым, чтобы самому претендовать на Тяньвэнь.       Всё это для того, чтобы сказать, что Мо Жань годами представлял, каково это — быть рядом с Чу Ваньнином, когда он заявит права на Тяньвэнь, и понял, что это был соперник Цзянгуя. У него были годы тоски и голода, чтобы подумать о том, как он подойдет к разговору с ним, как они впервые соберутся вместе вдали от секты, чтобы Ваньнин не чувствовал себя неловко из-за возможности того, что кто-то из его товарищей-учеников обнаружит их. Мо Жань провёл бесчисленное количество ночей, просыпаясь от образа лица Ваньнина, когда впервые вошёл в него, когда Мо Жань впервые заставил его кончить, когда он заснул, свернувшись калачиком в его объятиях, в тепле и безопасности, и наконец, по-настоящему его впервые в этой жизни.       Было трудно ждать, пока Ваньнин изо всех сил старался, но так мило не мог скрыть, как сильно он влюблён в Мо Жаня (поскольку он знал, на что обращать внимание). Его взгляд беспомощно следовал за движениями Мо Жаня с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Он наклонялся к Мо Жаню, чтобы показать ему что-то, и смотрел на него широко раскрытыми глазами, которые, как знал Мо Жань, молили о чём-то, чего он не мог или отказывался назвать.       Он знал, что в первый раз Чу Ваньнин возбудился, думая о нём. Он знал, что Ваньнин так завидовал рассказам о том, как он снимает сексуальное напряжение с проститутами. Он видел, как Ваньнин, его баобэй, безмолвно умолял Мо Жаня заявить на него права, взять его и никогда не отпускать, и игнорировал это, потому что тот был слишком молод.       Он всегда был слишком юн, пока не завоевал Тяньвэнь, а Мо Жань даже не был рядом, чтобы воспользоваться моментом.       Поэтому он ждал, когда Ваньнин вернётся к нему, зная, что и его ученик, и его шицзунь не смогут устоять перед настойчивыми, а затем и мягкими просьбами о его присутствии, которые будут поступать одна за другой. Это был выбор Ваньнина, но Мо Жань никогда не сомневался в исходе. В этой жизни у него были годы, полные ясных сигналов, десятилетия брака, чтобы понять, что выбор Чу Ваньнина был предрешён.       Он почти задыхался от желания поглотить его.       И всё же он обнаружил, что всё ещё ждёт, но это было нормально.       Он заставит Ваньнина пожалеть о том, что тот не прислушался к нему в тот единственный раз, когда это имело значение.       Он позволил бы Ваньнину вести разговор, был бы с ним откровенен во всём. А потом? Мо Жань впервые за почти сорок лет ощутил бы вкус его любви.       Ожидание Чу Ваньнина более чем стоило того.

***

      К счастью, тёплая летняя ночь позволила ему спокойно вернуться на пик Сишэн. Большую часть времени Чу Ваньнин не обращал внимания на жалобы бумажного дракона, сосредоточившись на единственном, что он мог сделать. Мо Жань была его второй половинкой.       Чу Ваньнин так сильно хотел, чтобы это было правдой, что боялся этого. Его всегда тянуло к этому мужчине, он чувствовал, как что-то в нём пробуждается под его взглядом. В детстве Чу Ваньнин не мог сопротивляться защите, которую тот ему предлагал, тёплому авторитету, который хвалил его, оберегал и заставлял его чувствовать себя человеком так, как никогда не делал Хуайцзуй. Будучи мальчиком, переживающим половое созревание, он изо всех сил старался подавлять свои смущающие и непроизвольные реакции на Мо Жаня.

***

      Будучи неуклюжим подростком, он не мог не думать о том, о чём не следовало. В то время как другие шептались о юношеских интрижках и забавах с другими учениками, Чу Ваньнину была отвратительна сама мысль о том, чтобы прикоснуться к кому-то, кроме Мо Жаня. Кому бы он вообще доверился настолько, чтобы быть таким уязвимым в том ничтожном шансе, что кто-то найдёт его привлекательным?       Однажды, когда Чу Ваньнину было семнадцать, он наткнулся на маленькую фиолетовую книгу с цветком на обложке. Он открыл её на первой странице и, заинтригованный названием «Обида Чуншаня», начал читать с самого начала.       Прозу было трудно разобрать, но тема была подходящей.… Отношения между учеником и его шицзунем! Запретные, но неизбежные и…       Чу Ваньнин читал до тех пор, пока ученик не осмелился напасть на своего учителя в возрасте шестнадцати лет, прежде чем он в шоке физически отбросил книгу от себя. Он оставил её на земле, поскольку никогда раньше не сидел после прочтения с красным лицом. Для ученика думать, что он когда-либо может быть достоин привязанности своего Шицзуня, не говоря уже о том, чтобы открыто прикасаться к нему в попытке заставить их противостоять напряжению между ними, было слишком фантастично для Чу Ваньнина.       Потому что, несмотря на то, что он разделял желание вымышленного ученика по отношению к своему учителю, он никогда бы не заставил его делать что-либо. Он даже не мог смотреть Мо Жаню в глаза в течение недели после прочтения того немногого, что у него было; о том, чтобы прикоснуться к нему, не могло быть и речи!       (И когда ему стало любопытно, чем закончилась история, он вернулся в библиотеку, где оставил книгу. Она исчезла, и, как он выяснил, её не было в инвентаре библиотеки. Он старался не злиться на того, кто забрал книгу, которую он оставил.)       Он изо всех сил старался выбросить эту историю из головы, но поймал себя на том, что снова думает о ней, когда ночь подходила к концу и расстояние между ним и Мо Жанеи сокращалось. Хотя Чу Ваньнин и представить себе не мог, что обратится к Мо Жаню…       Но что, если Мо Жань обратится к нему?       Даже от мысли об этом Чу Ваньниня бросило в дрожь. Он не мог сказать, как отреагирует, но знал, что никогда не откажет ему. Если Мо Жань захочет его, он может получить его, и Чу Ваньнин с радостью сдастся. На мгновение, на ночь, на всю жизнь, Чу Ваньнин отдал бы ему всё, лишь бы быть с Мо Жанем.       Хуайцзуй научил его никогда ничего не хотеть для себя, поскольку это не приводило ни к чему, кроме разочарования. Хотеть одиночества означало быть смелым, и он никогда ничего не хотел так сильно, как принадлежать Мо Жаню. Это было настолько сильное желание, что он чувствовал, что оно может захлестнуть его эмоциями и сокрушить его сердце под тяжестью вероятности того, что он был неправ.       Из-за беспокойства поездка казалась медленнее, чем была на самом деле, смесь надежды и трепета внутри него оставляла его оторванным от обычного течения времени и привычной заземленности в собственном теле.       Он чуть не упал в обморок от облегчения, когда пик Сишен наконец показался во всей красе, ученики были видны сквозь деревья, когда они занимались своими делами в свете раннего утра.       Чу Ваньнин быстро направил бумажного дракона к густым деревьям, растущим ближе всего к барьеру, и быстро отпустил его, пообещав, что он сможет отправиться куда угодно, если пойдёт туда. Бумажный дракон заворчал, но всё равно подчинился. Чу Ваньнин мог бы пожалеть о своём обращении с полуразумным помощником, если бы у него было время разобраться в ситуации, в которой он оказался.

***

      Он был взъерошен и немного устал, но Чу Ваньнин был не из тех, кто выставляет показывается на людях в неподобающем виде.       Никому не нужно было знать, что он проделал долгий путь, что он был в смятении из-за своих беспорядочных мыслей или что он спешил куда-то. Он быстро привёл себя в порядок, поправил одежду и снова зачесал волосы назад и размеренным шагом направился к дому Мо Жаню.       Павильон Красного Лотоса заметно отличался от большинства зданий секты, расположенных в самой южной части территории. Он был окружён бамбуковой рощей, а перед главным зданием располагался большой пруд, покрытый красными цветами лотоса, которые продолжали цвести. Большая часть этого была подарком, когда Мо Жань сражался за эту резиденцию после того, как стал главой секты. Лидер секты был рад сделать что-то для могущественного человека, который так много сделал для пика Сишэн, но редко о чём-то просил, даже о признании его важной работы по поддержанию барьера.       Он лишь просил, чтобы его главные ученики жили в павильоне Красного Лотоса и могли периодически сажать деревья хаитан вокруг секты. Он был странным и скромным совершенствующимся, который очаровывал всех, но очень редко заводил длительные близкие отношения. Другие ученики завидовали им, а другие старейшины одновременно завидовали и не могли его ненавидеть. Мо Жань был выдающимся во всех отношениях.       И он был его родственной душой. Возможно.       Если кто-то и окликал его по пути к павильону «Красный лотос», он этого не замечал. Прилив крови к голове настолько дезориентировал его, что ему приходилось полностью сосредотачиваться на том, чтобы скрыть своё беспокойство и идти как обычно.       Последние капли утренней росы исчезали, когда Чу Ваньнин подошёл к двери Мо Жаня. Он тихо откашлялся и мягко постучал. — Шицзунь, у этого ученика есть…       Дверь перед ним распахнулась, напугав его настолько, что он отступил на шаг. Мо Жань пристально посмотрел на него, и Чу Ваньнин тут же упал на колени в мольбе. — Этот ученик был непослушен и примет наказание. — Иди сюда, — сказал Мо Жань, с трудом сдерживая себя. Он отвернулся и прошёл вглубь дома. Чу Ваньнина внезапно затошнило, потому что действия Мо Жаня противоречили его словам о том, что он на него злится. Или, может быть, он не злился, а просто был расстроен сильнее, чем Чу Ваньнин когда-либо видел. Он изо всех сил старался учиться и не доставлять Мо Жаню больше проблем.       Он встал и пошёл вперёд, быстро закрыв за собой дверь и сняв обувь, чтобы выполнить невысказанную просьбу и найти его. Он последовал за Мо Жанем в просторное, по большей части неиспользуемое помещение, где стояли столы, предназначенные не столько для сидения, сколько для стояния и передвижения. Там были открытые в комнату полки, по большей части пустые, хотя сбоку стояло несколько больших коробок, которые, казалось, только и ждали, чтобы ими воспользовались. Чу Ваньнин уже причинил достаточно вреда. Он остановился на почтительном расстоянии позади Мо Жаня и стал ждать, пока тот обернётся.       Он не ответил, а вместо этого спросил: — Значит, у тебя есть священное оружие?       Он был так уверен, что я вернусь с ним? — Этому ученику было даровано… — Отбрось формальности, Ваньнин. Сейчас я говорю с тобой не как твой Шицзунь, и ты это знаешь.       Чу Ваньнин чуть не проглотил язык, но не смог удержаться и огрызнулся: — Мне ничего такого не ведомо.       Мо Жань повернулся к нему с сардонической улыбкой на лице. Чу Ваньнин был невосприимчив ко многим вещам, но единственное, чего он не мог вынести, — это насмешки, особенно со стороны Мо Жаня, единственного, чьё мнение действительно имело для него значение. — Тяньвэнь.       Чу Ваньнин мгновенно остыл, осознав безумие своих слов. — Что? — Тяньвэнь, верно? Что сказал старина Ванъюэ, когда ты открыл шкатулку?       Чу Ваньнин уставился на него, почти боясь дышать, и сказал: — Что её уже открыла моя родственная душа.       Мо Жань слегка улыбнулся и покачал головой. — Ну вот, испортил сюрприз. Так что ты об этом думаешь? — Ч-что я думаю о том, что вы якобы моя родственная душа? — Да, — небрежно сказал Мо Жань, и Чу Ваньнин покраснел. Его улыбка стала смущённой, и он потёр затылок. — Ах, все мои планы поговорить с тобой об этом были нарушены тем, что ты ушёл один, Ваньнин. По крайней мере, мы могли бы поговорить об этом сразу, а не сводить себя с ума от неопределённости. — Я, конечно, знал, — сказал он, неловко покачиваясь на пятках, и Чу Ваньнин сквозь пелену шока понял, что Мо Жань смущён. — Я не хотел давить на тебя, но я не мог не быть твоим шицзуном здесь. Не мог, зная о Хуайцзуе и о том, какой ты особенный. Я никогда не хотел, чтобы ты чувствовал себя одиноким или ненужным, и… — Вы знаете меня, — тихо сказал Чу Ваньнин. — Вы знаете обо мне больше, чем я когда-либо рассказывал кому-либо. Как? — Это долгая история, — сказал он, слегка рассмеявшись и потирая глаза. — Я всё это время думал об этом разговоре и пытался приспособиться, но всё равно всё испортил. Это не первая жизнь, которую я прожил, Ваньнин. И причина, по которой я живу этой жизнью, в том, что ты умер, спасая меня, и я не мог этого принять. Мы прожили вместе сотни лет после всего того ужасного дерьма, которое пережили, и твоя смерть заставила меня совершить невозможное. Ты был моим шицзунем, и я был удивлён, что ты ещё не прославился к тому времени, как я присоединился к Пику Сишэн. Но мы поменялись ролями, потому что я всегда приходил сюда, чтобы предотвратить худшее из того, что могло случиться. И я никогда не хотел давить на тебя, чтобы ты выбрал меня, если бы захотел. Я просто не мог держаться от тебя подальше. Я понимаю, если ты чувствуешь… — Ты хочешь меня? — спросил Чу Ваньнин.       Всего этого было слишком много, чтобы он мог справиться с ним и даже попытаться разобраться, когда самое важное для него осталось без ответа. Из всего этого его не столько пугало, сколько успокаивало то, что связь, которую он чувствовал с Мо Жанем, уже доказала свою прочность и истинность в совершенно других жизнях. И, возможно, это было глупо, но ему нужно было, чтобы тот сказал это прямо.       Если бы Мо Жань захотел его, тогда все остальное устроилось бы само собой. — Хочу ли я тебе? — Глаза Мо Жаня расширились. Он шагнул вперёд и протянул руку, колеблясь, прежде чем слегка провести пальцами по его щеке. Нежный контакт был таким же ярким и ошеломляющим, как удар молнии, и Чу Ваньнин широко раскрыл глаза. — Ваньнин, Баобэй, ты — моя причина жить. Я хочу тебя больше, чем следующего вздоха, и ты мне нужен. Так было всегда, и так будет всегда.       Чу Ваньнин почувствовал, как у него подкашиваются ноги, когда он протянул руку и коснулся тыльной стороны ладони Мо Жаня, подтверждая, что тот действительно реален. — Что теперь? — Значит, ты тоже хочешь меня?       В нём вспыхнуло раздражение, и Чу Ваньнин не удержался и сказал: — Не задавай бесполезных вопросов.       Его слова по какой-то причине поразили Мо Жаня. Внезапно он сделал шаг вперёд и крепко обнял Чу Ваньнина. Он, скорее всего, всегда будет крупнее его физически, но объятия были такими крепкими, что он прижал его к себе и наклонился, чтобы прижаться головой к голове Чу Ваньнина. Казалось, он дрожал, и это сразу же встревожило Мо Жаня. — Шицзунь? — Только не Шицзунь.       Чу Ваньнин застыл на месте, облизнул губы и впервые произнёс: — М-Мо Жань. — Ещё раз, Ваньнин, — вздохнул он и слегка сжал его. Чу Ваньнин попытался пошевелиться, но смог лишь согнуть руки в локтях. Однако он сделал всё, что мог, чтобы ответить на ласку. — Ещё раз. Это было так, так давно, баобэй. Пожалуйста. — Мо Жань, — вздохнул он. — Мо Жань.       Мо Жань отстранился и приподнял лицо Чу Ваньнина. Он не знал, чего ожидать, поэтому его глаза были открыты, когда Мо Жань коснулся его губ. Он увидел, что глаза Мо Жаня были закрыты, но в них было что-то золотистое. Он быстро отстранился и поднёс руки к лицу Мо Жаня. — Мо Жань! Ты в порядке?!       Мо Жань моргнул, а затем тихо рассмеялся. — Ах, да. Я счастлив, Ваньнин. Я плачу, потому что счастлив.       Чу Ваньнин уставился на него и одновременно понял несколько вещей. Во-первых, Мо Жань был красавчиком с тонкими костями.       Во-вторых, это был тщательно оберегаемый секрет.       В-третьих, Мо Жань доверял ему настолько, что бездумно поделился этим.       Чу Ваньнин осторожно вытер слёзы, наслаждаясь этим жестом, возможностью прикоснуться к тому, что было самой большой слабостью любимого им человека. — Я хочу сделать тебя счастливым, — сказал он и почувствовал себя глупо из-за такого простого заявления.       Мо Жань улыбнулся ему и наклонился, чтобы прижаться лбом к его лбу. Из его глаз всё ещё текли прекрасные проклятые слёзы. — Да, да. Всё, что ты захочешь, будет твоим, Ваньнин. Я превратил эту комнату в твою мастерскую. Если ты захочешь уйти из Сишэна, мы уйдём. Ты так много страдал, что я хочу только одного — сделать тебя счастливым и уберечь, не принуждая тебя. Ты великолепен, намного умнее меня, и я… — Ты. — Хм? — Я хочу тебя, — сказал он, краснея от этого бесстыдного, но необходимого признания. — Только тебя.       Мо Жань наклонился и коснулся губами его губ, оставив Чу Ваньнина одновременно опустошённым и очарованным. — Позволь мне, — прошептал он. — Позволь мне. — Да, — выдохнул он. — Всё, что угодно.       Мо Жань поцеловал его, и он позволил себе упасть, доверившись своему Шицзуню, своей второй половинке, своему Мо Жаню, который должен был его поймать в свои объятия.