Прежде, чем я очнусь

      Джонзи       Они вкатили Майкла в отделение С в полночь первого ноября. Я заступил на смену в одиннадцать и с нетерпением дожидался полуночи. Именно тогда в больнице Святого Милосердия действительно начиналась ночь. К этому времени все с предыдущей смены уходили, и наступали тишина и покой. Мне это нравилось, как нравилось и ходить от палаты к палате, проверяя пациентов, убеждаясь, что они спят. Если кто-то просил обезболивающее, я приносил; если кому-то нужно было помочь добраться до туалета, я помогал. Большинство ночей проходили правда спокойно.       С того самого момента, как я увидел Майкла, я понял, что он отличался от нашего рядового пациента. Его волосы черной массой обрамляли кожу бледную настолько, что, казалось, в нем не было ни капли крови. Точнее, так бы казалось, если бы не кровоподтеки. Его губы и нос распухли и выросли в два раза, а вокруг носа запеклась кровь. Глаза были закрыты.       Его положили в палату С14 со старым мистером Хоузером. Я последовал за каталкой и наблюдал, как двое санитаров подняли Майкла и перенесли его на кровать.       Палатная медсестра, Шэрон, сделала необходимые измерения и записала показания в его карте. Она приспособила вентилятор, который помогал ему дышать. Лежа в больничной кровати, Майкл казался маленьким. Его веки были сомкнуты с такой силой, будто они были приклеены, будто они вообще не рассчитаны были на то, чтобы открываться. Его голова была перевязана; бинты виднелись и из-под больничного халата. Шэрон пролистала отчет и в отвращении покачала головой.        Мы не говорим при пациентах, даже при спящих, поэтому я дождался, пока мы выйдем из палаты.       — Что с ним случилось? — спросил я.       — Преступление на почве ненависти. — Теперь Шэрон более яростно помотала головой. — Почему мы не можем просто посадить всех этих психов-нацистов в коробку и отправить на Марс?       Шэрон всегда так выражалась. Я привык.       — Он проснется?       — Ну, думаю, это зависит только от него и бога. Бедный мальчик получил три поломанных ребра, разрыв селезенки, проткнутое легкое, два растяжения пальцев и кровоизлияние в мозг. Он был в операционной шесть часов. Врачи не знают, был ли его мозг поврежден.       — Почему ты думаешь, что кто-то его настолько ненавидел?       Шэрон бросила на меня странный взгляд:       — Некоторые просто не выносят тех, кто от них отличается, Джонзи.       — Я отличаюсь.       — Я знаю, Джонзи. Я знаю.       Той ночью я много раз заглядывал к Майклу, но он совсем не просыпался. Я пытался представить себе, каким его лицо должно было быть без всей этой опухоли. Почему-то — может, потому, как хорошо были сложены его руки — мне подумалось, что он должен быть действительно красивым. Я надеялся, что он скоро поправится, я ему так и сказал.       

***

      Моя смена была с одиннадцати до семи. Родители Майкла пришли как раз, когда я собирался уходить. Я увидел, как они вошли в палату Майкла, и, наверное, мне стало любопытно. Я решил отнести немного свежего льда и полотенце мистеру Хоузеру.       Родители Майкла были приземистыми и казались старыми, слишком старыми, чтобы иметь такого сына, как Майкл. Их лица были сморщены, как если бы они жевали лимон. Отец держал в руке Библию, мать — платок, и они молились над его кроватью.       Это была совсем не приятная молитва. Она вся была о том, как Майкл согрешил и как Господь счел уместным покарать его. Я надеялся, сон Майкла был настолько глубоким, что он не мог слышать ничего этого; так меня разозлила та молитва.       Не знаю, кто и что сделал, но такие вещи не говорят людям, когда они разбиты и борются за то, чтобы выжить, особенно, когда они — ваш сын.       Моя тетя Ди никогда бы ничего подобного не сделала, чтобы я ни натворил, а я ведь даже не был ее ребенком.       Они ушли, и я подошел к Майклу. Я наклонился и прошептал в его ухо:       — Это все вагон дерьма, прости мой французский. Не слушай их, Майкл. Все, что тебе нужно сделать, это поправиться, ладно? Меня зовут Джонзи, и я буду рядом с тобой, поэтому ни о чем не беспокойся.       Я никогда не говорил что-то в таком духе пациентам, но ведь он даже не мог постоять за себя, это было неправильно.       

***

            Холодало, поэтому я провел утро оборачивая розовые кусты проволочной сеткой и укутывая их соломой, чтобы они не вымерзли за зиму. Всего вокруг дома и в саду было тридцать розовых кустов. Они были любимцами тети Ди, и я о них особенно заботился. Я насыпал семена подсолнечника во все скворечники и выставил корм для соседских кошек. В это время года работы в саду было немного, так что, погладив кошек, я вошел в дом и сел за свои медицинские учебники. В одном из них говорилось, что с пациентами, находящимися в коме, нужно говорить и касаться их, давать им понять, что ты рядом.       Когда-то у меня была кошка. Ее звали Бетани. Она умерла, когда мне было тринадцать, и я плакал так долго, что моя тетя зареклась когда-либо еще разрешать мне заводить животных, потому что она не могла выносить видеть меня несчастным. Теперь я просто подкармливаю соседских кошек. Это нормально: я могу гладить их, но я знаю, что они не мои. Поэтому не думаю, что буду слишком грустить, если в один из дней они не покажутся.       Я все еще скучаю по тете Ди, хотя она умерла пять лет назад. Она была старой, и она сказала мне, что готова уйти и что я не должен грустить. Мне до сих пор больно.       Обычно я сплю с трех дня до десяти. Но в тот день мне было тяжело заснуть, потому что я думал о Майкле. Я решил отправиться на работу раньше и проведать его. В десять часов я уже был в больнице.       Майкл спал. Звук машины, которая помогала ему дышать, был очень успокаивающим. Запекшаяся кровь все еще оставалась вокруг его носа. С ней он выглядел мертвым, так что я осторожно смыл ее.       — Как ты сегодня себя чувствуешь, Майкл? — за делом спросил я его. — Твой нос порядочно распух. Я постараюсь небольно.       — Он не слышит тебя, — громко сказал мистер Хоузер. — Он в коме.       Коты, и птицы, и прочие животные тоже не понимали меня, но это не означает, что им не нравится слушать голос. Я не сказал это мистеру Хоузеру. Майкл выглядел менее страшно после того, как я стер все следы крови.       Шэрон вошла в палату — и потянула меня в сторону. Ее круглое коричневое лицо было очень серьезным.       — Джонзи, насчет этого пациента в С14, Майкла Хаверса…       — Да?       Она поджала губы.       — В шесть утра они собираются отключить его вентилятор. Придет священник. Я подумала, что ты, возможно, не захочешь быть здесь в это время. Можешь пораньше уйти домой, если хочешь.       — Что? Почему они собираются это сделать? Он поправится!       Шэрон покачала головой в отвращении, как она умела.       — Его родители подписали бумаги, запрещая нам использовать средства поддержания жизни. Его также нет в их страховом полисе. Похоже, он вообще никак не застрахован.       Я отодвинулся от нее — и помчался в туалет. Я едва успел влететь в кабинку, как меня вырвало.       Без страховки. Без средств поддержания жизни.       Они собирались убить его. Они собирались убить Майкла.       Я знал, что он мог бы выжить, если бы ему только дали время. Но они не были намерены это сделать, эти его родители, которых следовало бы отослать на Марс. А если семья говорит нет, думаю, больнице ничего не остается, кроме как выключить вентилятор.       Я был так подавлен; я едва мог работать той ночью. Я совершал свои обычные обходы, но при каждой возможности я шел посидеть с Майклом. У него больше никого не было. У меня, на деле, тоже, но по крайней мере у меня была моя работа и мое тело не было сломано. Я мог о себе позаботиться. Он — нет. Я сожалел, что не знал множество мудреных законов, и что не знал, какие слова сказать, чтобы предотвратить то, что будет. Но если за решением стоит сама больница, разве что-то от меня зависело?       — Я хочу быть там, — сказал я Шэрон, — когда они отключат машину.       — О Джонзи! — она обняла меня. — Милый, не думаю, что тебе стоит. Ты уже так расстроен. Может, его время пришло. Может, Иисус ждет его с распростертыми объятьями и ему нужно идти.       — Его время не пришло, — заявил я голосом, который тетя Ди называла голосом упрямства. — И больше некому держать его за руку.       Тогда лицо Шэрон все сморщилось, и она замахала перед ним рукой, как если бы хотела его проветрить. Покачав головой, будто не могла говорить, она ушла. Но я решил, что мне можно присутствовать, потому что Шэрон была расстроена почти так же, как я.       Священник был на месте без десяти шесть. Он стоял в коридоре и разговаривал с доктором, поэтому я вошел, встал рядом с кроватью Майкла и взял его за руку. Наклонившись к его уху, я прошептал:       — Ты справишься, Майкл. Они собираются отключить машину. Все, что тебе нужно сделать, это дышать. Я буду здесь, рядом с тобой, хорошо? Когда я буду сжимать твою руку, вдыхай, когда разжимать — выдыхай. Это все, что тебе нужно сделать. Я буду прямо здесь, чтобы помочь тебе.       Доктор и пара людей в костюмах вошли в палату. Мое лицо сморщилось в попытке удержать все внутри: мне хотелось остановить их, закричать на них, спросить, кто дал им чертово право. Но я был всего лишь помощник медсестры, а они были докторами, священниками, юристами и все такое. Мне казалось, меня снова стошнит.       Я начал сжимать руку Майкла — сжать, разжать, сжать, разжать — повторяя за звуками вентилятора, давая Майклу почувствовать ритм. Священник произнес молитву, которая мне тоже не понравилась, потому что она была вся о том, как Майкл отойдет к Господу. Он не должен внушать Майклу, что это то, что от него ожидают. Потому я просто продолжал сжимать его руку, надеясь, что Майкл сможет понять, что ему не нужно уходить.       Доктор посмотрел на наручные часы — и выключил машину. Я продолжал сжимать руку Майкла.       Шэрон достала трубку из его горла. Доктор следил за часами.       Майкл, казалось, не дышал целую вечность. Я сжимал его руку так сильно, сжимал, и сжимал. И, когда я уже подумал, что он ушел навсегда, он едва слышно вдохнул.       Все застыли и ждали. Сжать, разжать, сжать, разжать, вдох.       Майкл дышал сам.