Валентин и Хлоя

Я была разбита. Во мне совсем не осталось сил, поэтому Шон взял меня на руки и спешно направился вглубь корпуса. Я была уверена, что следующие часы я проведу в убийственном неведении среди людей, яро попускающих меня в своём дружном кругу. Однако у моего спасителя, очевидно, был другой план. Мы оказались в какой-то небольшой комнате, где был прохладный сухой воздух. Свет исходил только из ряда мониторов, часть которых стояла на массивном столе, а прочие висели на стене. — А п-почему ты не повёл меня… в п-подвал?.. — осторожно разговаривала я, терпя жгучую боль в десне и украдкой рассматривая очаровавшее меня изувеченное лицо. — Во время торнадо важно быть вдали от окон. Мы в центре здания, что в целом более-менее безопасно. И, — Шон чуть надавил на мои плечи, чтоб я села в кресло охранника, — тут есть экраны видеонаблюдения. Ты сможешь смотреть за вестибюлем. Такой внимательный… Меня так тронуло, что этот громила, проявляющий по отношению ко мне исключительно холод вот уже месяц, вдруг так трепетно вошёл в моё положение и придумал решение, при котором я буду спокойна и цела. — С-спасибо, Шон… Молодой мужчина сел на второй пустующий стол и достал из кармана капли, которыми обильно залил левое глазное яблоко. — Как твой зуб? — заговорил электрик с запрокинутой головой. Меня уже подташнивало от солёной крови, что неустанно текла из свежей раны. — Выбила. — Чёрт… — Эт-то ерунда, — пробубнила я и подкатилась поближе к мониторам, где почти без помех отображалась картинка с фойе. Шон ухмыльнулся. — А ты не из робких. Увидев тебя впервые, я подумал, что ты очень тихая, скромная, беззлобная девушка… — Понятно, у меня п-просто отход-дняк был… Молодой рабочий звонко посмеялся и скрестил руки на своей пышной груди. Так бы и потрогала… Вдруг на всю комнату затрещала рация, что была у моего кавалера на поясе. Кто-то на том конце канала поинтересовался, всё ли в порядке, после чего Шон доложил коллеге о нашем местоположении и уверил того, что мы в безопасности. — Так в чём же причина, Хлоя?.. — Тот же вопрос: в чём причина твоей внезапной отзывчивости по отношению ко мне? — Я против тебя ничего и не имел. — Да как же! Игнорировал меня, пока болтал и хохотал с другими. Обидно было, очень! — Ты ведь сама хотела, чтобы тебя никто не трогал. Разве нет? — Тебя это не касалось. Что, непонятно было по тому, как я прилипала к тебе? — Хоть я и догадываюсь, но всё равно спрошу: для чего? Я могла признаться Шону в том, что он мне нравится, даже в самом спокойном и здравом состоянии, поэтому тогда мне вообще не составило никакого труда сделать это. — Ты мне нравишься. — Нравлюсь? — усмехнулся Шон и моргнул одним глазом. — Что тебе во мне нравится? Мы с тобой всего раза два разговаривали за всё время, да и то по минуте от силы. — Так а кто в этом виноват? — капризно провыла я. — Дело даже не в этом. Тебе шестнадцать, мне – двадцать восемь. Здесь мы с тобой совершенно по разным причинам: ты – наркоманка, которая губит себя назло родителям. Я – работаю для того, чтобы прокормить себя и свою семью. Нам нечего обсуждать. Ты это понимаешь? Я цокнула языком и обняла себя за локти. — Семью? У тебя, что, типа жена есть? Дети?.. — Не твоё дело. — Расскажи, — даже не скрывая того, как огорчилась, проговорила я и вновь уставилась в монитор, чтобы следить за входной дверью. Шон помолчал некоторое время и протяженно вздохнул. — Нет. На мне мои бабушка и дедушка. Фу-ух!.. Слава Богу, он не женат!.. — Ясно, — сымитировала я безразличие, — что, здесь мало платят? Центр ведь очень приличный… — Присматривать за престарелыми людьми – трудная задача. Медицинское обслуживание недешёвое, да и совмещать уход за стариками и две работы далеко не просто… Я пожала плечами. — А какая у тебя вторая работа? Мужчина помолчал. — Неважно. Вот ведь скрытный… — Да, наверное, не просто. Электрик саркастично ухмыльнулся. — Но даже так – что ты вообще знаешь о том, почему я сюда загремела… — А, что, я не прав? — Прав. Но ты не знаешь, почему я решила «гробить себя назло родителям». Мои глаза не отлипали от монитора, потому я знать не знала, как на меня смотрел Шон и смотрел ли вообще. — Расскажи, — проговорил он. Забавно. — Нет. Я никому не рассказывала… — А ты расскажи. Тебя это явно гложет и, более чем уверен, отравляет тебе здравый смысл. Никто тебе не подскажет, как всё исправить, пока ты будешь молчать. — Какой ты, оказывается, философ… — Я, в отличии от тебя, слушаю то, что говорят ваши психотерапевты, пока чиню кондиционеры в зале групповой терапии. — В этом не так просто признаться, знаешь ли. Даже близким. И вообще, половина из тех, кто сидит на сессии, – дети папиных конкурентов и коллег. Я не дам им поводов как-то надавить на нашу семью. Мой взор упал на красивое лицо Шона, который вдумчиво смотрел мне в глаза. — Я слышал от других пациентов, что твоя фамилия Маккэнди. Так ведь? — А что? Рабочий слегка поёжился и сомкнул губы. — Значит, ты дочь Оливера Маккэнди… — К чему ты всё это спрашиваешь? — Да я вот размышлял на досуге, откуда мне знакома эта фамилия. А потом прошерстил интернет и вспомнил про тот скандал с монастырями. Ты об этом знаешь? Я старалась не показывать то, насколько меня уколола эта тема. К счастью, моё паршивое состояние могло скрыть потаённую тревогу… — Ага… — Мне тогда сколько было?.. Лет восемь или девять, наверное. Я мало, что понимал, но я тогда учился в школе на окраине, и к нам в класс устроили пару ребят из монастыря. С одним я даже подружился. Про твоего отца очень много писали в газетах, его крутили по телевизору. Тяжело, когда к тебе приковано столько внимания… В словах Шона был смысл. В тех, что про гнёт. Откровенно говоря, Шон был для меня чужим, но он был в категории «безопасно-чужой». «Опасно-чужие» – это мои сокамерники и мозгоправы; психотерапевты могут рассказать отцу суть моего внутреннего конфликта, а я не могла допустить, чтобы наши отношения с отцом обрели новую переменную без моего ведома. Шон казался мне самым надёжным вариантом, хоть у меня и не было оснований ему доверять. — Если я расскажу тебе – ты будешь трепаться? — А я прямо похож на трепло? — Я серьёзно! — Нет, Хлоя. Зачем мне кому-то об этом рассказывать? — Откуда мне знать? Ты вёл себя отвратительно со мной. Может, ты меня подставить захочешь… — Ну ты и фантазёрка, — закатил глаза Шон и упёрся спиной в стену, — не стану я ни с кем это обсуждать, обещаю. Мне правда интересно. — Раз так, то давай меняться: я делюсь с тобой своей предысторией, а ты рассказываешь, откуда у тебя шрам… — Ни за что. Это было быстро. Он даже не раздумывал. Его ответ был настолько строгим, что я сразу поняла – торговаться будет трудно. — Почему?.. — Это личное. — Так и у меня личное… — Закрыли тему. Ты и так увидела моё лицо, а я его никому не показываю. Я перевела взор с монитора на своего обожаемого работника. Он сделал для меня исключение, это так мило… — Что, вообще никому?.. — Никому. Раньше, когда я его не прятал, все шарахались от меня, как от прокажённого. Отрастил волосы и жить стало гораздо приятнее. Мужчина, что являлся для меня воплощением холодной харизмы с загадочной улыбкой в качестве оружия, вдруг показался мне сломленным подростком, который притворялся, что ему не больно. Вот только больно было, это и дураку понятно. — Это странно, Шон, — пробормотала я и поморщилась перед тем, как проглотить очередной сгусток крови. Боль в десне слегка притупилась. Электрик чуть-чуть наклонил голову вбок и прищурился. — Что странного? Я обняла себя за локти, не переставая глазеть на лицо, которое казалось мне самым выразительным из всех, что я когда-либо видела. — Что от тебя шарахались. Ты мне кажешься очень привлекательным. Шон был далеко не в восторге от моей реплики: он совсем не по-доброму усмехнулся и левой ладонью прикрыл обожжённую часть лица. — Вот так? — не ожидая ответа, спросил увалень и стиснул зубы поплотнее. Мне было достаточно сложно свыкнуться с фактом того, что Шон и впрямь не принимал себя таким. Такой ведь здоровый, улыбчивый, обаятельный… Оказывается, этот ожог так волнует его?.. Я поднялась на свои непослушные из-за дрожи ноги и выпрямила ноющие колени. Между мной и длинноволосым разнорабочим был всего метр, потому я, сделав пару шагов, взяла огромную кисть Шона в свои липкие пальцы и опустила её вниз. — Вот так, — ответила я, вкладывая в сказанное всю свою закостенелую искренность. На долгие секунды оба мы замолчали, смотря в глаза друг к другу. Да, изначально меня правда привлёк лишь образ высокого мускулистого мужчины, который всем казался непосредственным и крутым, а при мне дрожал от вида тлеющей сигареты. А потом я так раздражалась оттого, что он меня не замечал, что чуть не возненавидела этот образ! Но сегодня он не только позаботился обо мне, хотя был совершенно не обязан этого делать, но и открылся мне только ради того, чтобы я доверилась ему. И теперь я чувствую ответственность. Он открылся мне первым – и я тоже хочу открыться ему. — К папе действительно было приковано много внимания. Всегда. Этот треклятый монастырь… он сделал из моего отца убийцу, — прорычала я, всё ещё цепляясь за руку Шона, как за спасательный круг. Шон тут же снял любое подобия издёвки со своего лица и отпрянул от стены, показывая мне, что слушает очень внимательно и смиренно. — Папа делал очень страшные вещи, — перешла я на шёпот, — в монастыре и д-до него. Я думаю, ч-что и после тоже… Понимаешь, он кажется таким адекватным, благоразумным, но стоит мне представить, что он совершает в тайне от нас, как мне становится п-плохо. А-а из меня всю жизнь пытается сделать куклу, которая будто показательное шоу, как будто отчёт о работе по исправлению ошибок прошлого своим существованием будет отчищать фамилию «Маккэнди»!.. И ладно, если бы только отец прикладывал к этому руку: моя мать вообще не видит во мне человека. Она с самого моего детства только и делала, что смотрела на меня свысока и относилась ко мне, как к инвестиции… Неужели я говорю это вслух? Кажется, я не делала этого даже наедине с собой… — Он-на только и делает, что орёт на меня!.. Й-я даже поговорить с ней ни о чём не могу! У меня случились первые месячные, мой лучший друг пришёл меня поддержать, а она просто посмеялась над этой ситуацией и ничего, ничего мне не объяснила!.. И так всегда: ей всегда было важнее то, что обо мне подумает общество, а всё остальное – не её забота… Я вытерла нос рукавом кардигана и набрала воздуха в лёгкие. — У м-меня была передозировка. Из-за неё я здесь. Когда я очнулась, пережив клиническую смерть, моя мама по телефону орала на папу и приказывала привезти ей «приличную» одежду, чтобы «избежать позора при встрече со знакомыми или корреспондентами, любящими поживиться на теме нездоровых детей больших шишек». Я с-слышала её, но не подала виду, что слышала… Меня начинало лихорадить. Я пока держалась лишь потому, что Шон взял мою руку в ответ… —А п-папа… Он с-сам принимал наркотики, х-хотя сам ругал меня за это! Ругал, наказывал, кричал, а сам!.. Я взяла его таблетки, добила своими и нарочно переборщила с дозой, чтобы он понял, как мне б-больно! К-как мне больно оттого, что он врёт мне, постоянно врёт!.. Не дав горячим слезам упасть на щёки, я вытерла их кулаком прямо с век и продышалась. Шон подождал, пока я более-менее приду в себя, и осторожно заговорил: — Хлоя, ты когда-нибудь думала о том, почему отец может тебе «врать», если он всё-таки врал?.. Я была так растеряна, что постоянно тянулась к пачке сигарет, чтобы унять волнение, но всякий раз роняла руку обратно за спину, ведь вспоминала, что Шон остерегается этой дряни!.. — Ч-что тут понимать?! Он считает, я дура! И мать тоже!.. — Может, отец просто пытается тебя защитить, Хлоя. Представь, сколько у него забот и проблем. — И в-всё же!.. — Хлоя, как думаешь, он счастлив? Этот вопрос завёл меня в тупик. Я уже задавалась этим вопросом, но совсем не так, как было действительно необходимо. Я задавалась вопросом «почему отец не счастлив», когда видела его на фотографиях с миловидным юношей и сопоставляла живость взгляда с опустошённостью, что царила во взоре моего отца рядом с моей мамой. Но я не никогда не спрашивала у себя: «Мой отец счастлив?» — Стремления сделать из тебя примерного человека вряд ли вызваны тщеславием. Возможно, у твоей мамы, хоть я её и не знаю. Но вот отец… Я думаю, это просто страх. Страх не допустить того, чтобы ты повторила его путь. — От-ткуда ему з-знать, что я стану как он?! — Он не знает. В это и заключается его страх. Но, вполне вероятно, он верит, что ты, уподобляясь его образу, с большей долей вероятности пересечёшь черту. Ты разве не понимаешь, что он не хочет тебе той жизни, что случилась с ним?.. Осознание того, насколько я могла ошибаться насчёт своего отца, медленно приходило откуда-то извне параллельно с речами, что извергались из меня, подобно раскалённой лаве из спящего веками вулкана. Я впервые говорю об этом… Кому-то!.. И кто-то отвечает мне!.. — П-папа хотя бы беспокоился об-бо мне, а не о н-нашем имидже, о-о-ой! — вдруг не сдержалась я и закрыла рот рукой из-за того, насколько сильно отличались все мои убеждения, сказанные вслух, от тех, что годами ютились у меня в голове. Какой кошмар!.. — Чш-ш-ш, Хлоя, успокойся… — И он п-п-поехал ко мне в т-такой шторм!.. А м-мама не поехала-а-а!.. Он поехал к-ко мне-е!.. Русый рабочий поддержал меня за руки и позволил мне спрятаться в своих объятиях, пока я, охваченная лихорадкой, ревела навзрыд от потрясения, что со мной произошло. Мне стало так стыдно, так стыдно! Моё мнение по поводу матери было неизменным, но насколько же велико было моё отчаяние, когда я осознала то, как глупо вела себя по отношению к папе… Столько времени… Шон гладил меня по волосам, при этом не позволяя себе лишней сентиментальности. То была очень сдержанная поддержка, но её мне было вполне достаточно в тот мрачный вечер. Ждать отца из пучины грозового ада стало ещё тяжелее. Мне нужно его увидеть. Мне ужасно стыдно, я и двух слов не свяжу при разговоре, но мне нужно увидеть тебя, папа!.. — Видишь, — тихо произнёс Шон, — нужно было всего лишь поговорить. Не «всего лишь». Мне нужно было поговорить не просто с кем-то, а с человеком, который будет отчуждён от моего мира, при этом сможет понять меня, как никто другой. И так уж вышло, что это именно ты, Шон… Следующие полчаса я постепенно успокаивалась. Шон нашёл салфетки в одном из ящиков, которыми я активно пользовалась весь вечер. В скором времени у меня проснулся аппетит, и я вспомнила о торте, что упал на пол во время нашего спора с электриком. Сейчас бы этот торт пришёлся очень кстати… — Ураган всё не утихает, — оборвал долгую тишину мой товарищ и лёг на стол, — скоро стемнеет. — А папы всё нет… Мужчина согласно хмыкнул. — Да, но я уверен, он нашёл укрытие. Хватит с тебя переживаний. Я встала, чтобы размять конечности. — Так себе у тебя день рождения. Извини, что испортил тебе торт. — Бывает. Ты можешь реабилитироваться в моих глазах. — Про шрам рассказывать не стану. — Ясно, тогда расскажи, почему ты избегал меня все эти недели? Патлатый задумался. Словно причина всё-таки была, и то было не обычное безразличие к постороннему человеку, с которым совсем не задалась первая встреча. Парень ломался и морил меня своим молчанием. — Хочется быть честным. Но… как-то странно сознаваться… А вот это уже очень интересно: я даже смогла чуть забыться. Мои ноги привели меня к Шону, и я нависла над лежащим телом. — Ну-ка рассказывай. Что, это не из-за того, что я тебе нагрубила тогда во дворе?! — Знаешь, тогда… Да-а, я словил паничку, наверное. Это произошло не в первый раз. Однако давно со мной этого не приключалось. И это не твоя вина. Меня чуть успокоило то, что тот случай не испортил впечатление Шона обо мне, как о человеке. Хотя меня характеризовало то, что я угодила с зависимостью в реабилитационку! — А что тогда? Проблема в том, что я наркоманка? — Так я же общался с другими пациентами… — Вот, кстати, да!.. — То, насколько ты пока ещё непроницательна, и делает всю эту ситуацию странной, Хлоя, — по-доброму раздражённо шикнул Шон и вновь закапал капли в глаз. — А? Ты про что? — Попробуй угадать, почему я тебя избегал, не придумывая чего-то сверхъестественного. Я чуть угомонилась и смолкла, чтобы проанализировать весь этот злосчастный период в рехабе. Глаза забегали по всей комнате, мозг напрягся так, как не напрягался уже месяца два… — Да понравилась ты мне, господи, — разочарованно проворчал Шон и положил ладони на свой лоб, стыдясь того, в чём только что мне признался. Вот это поворот. Не находись Шон в этой комнате, я бы верещала, как резаная!.. Наша симпатия взаимна, я нравлюсь Шону! Ощущения, будто победила на соревнованиях или выиграла в споре – до приятного покалывания в животе приятно!.. Пришлось сдержать свои истерические припадки и лишь прикусить щёки, чтобы сильно не лыбиться. Но я и впрямь была очень рада. — Так эт-то… что, как девушка?.. — А как ещё… И мне стыдно, ясно? — За что стыдно? Ты мне тоже нравишься, это же хорошо! — Тебе едва шестнадцать исполнилось. Ничего хорошего тут нет. — И что? Тебе же не пятьдесят… — Всё равно, так быть не должно… И всё же меня поразило то, что ты не так уж и высокомерна, какой казалась в начале. Ты правда пыталась меняться, хотя всем было видно, какой борьбы с самой собой тебе это стоило. И ты очень непосредственна, не кичишься своей красотой и не делаешь из неё культ. Такое сейчас не часто встретишь. Приятно слышать о том, что твой любимый наблюдал за тобой и подмечал твои черты, повадки и поступки. Особенно это воодушевляло и потому, что ты всё это время думала, что тебя презирают… — Вон, зуб выбила, но не сидишь и не стонешь, что случился конец света. Другая, наверняка, уже с ума бы сошла. А ты плакала не из-за этого, а из-за своего отца. Это многое говорит о тебе. Сегодня я в этом убедился. Сейчас ведь растаю, как снег на весеннем солнце. Мне было так волнительно. Я была счастлива, ведь спустя столь продолжительное время наконец ощутила чьё-то тепло… — Шо-он, ты правда так считаешь? — растрогалась я и взялась за руку электрика. — Так, стоп, — отпрянул от меня громила и приподнялся, лишь бы я его не трогала, — повторяю: это ненормально, мне стыдно! — Чёрт возьми, Шон!.. — Я признался тебе для того, чтобы ты не грузилась по поводу того, почему я тебя избегал! Это не признание для того, чтобы между нами что-то развивалось, так что всё, закрыли тему! — Мы нравимся друг другу, что тут закрывать, а? — Это мерзко. Мерзко, когда взрослый человек что-то испытывает к кому-то, кто чуть ли не в два раза младше него! Вот ведь правильный, а… Я упёрлась руками в бока и уставилась на большого мужчину. Он посмотрел на меня в ответ, и мне показалось, что в его взгляде, помимо непоколебимой уверенности в своих «воздержаниях», было некое сожаление. — И что делать? Шон немощно вздохнул и ввёл пальцы в свои густые волосы. — А что тут сделаешь? Можем просто общаться, но не более. Раз ты теперь всё знаешь… — Хочешь сказать, мы даже за руки держаться не будем?.. — Это даже не обсуждается. — Я, если что, уже встречалась с парнями! — Меня не волнует. Я буду держать дистанцию. Глядишь, это пройдёт… — Ага, конечно. Теперь на тебе лежит ответственность, — удачно сманипуляровала я и коварно улыбнулась, — я теперь точно от тебя не отстану… Электрик «довольно» улыбнулся мне и вновь состроил недовольное выражения лица. Папа так и не появлялся. Я измозолила все глаза, пока таращилась в телевизор. Вскоре бороться с усталостью стало просто невозможно. Я пробовала уснуть в кресле пару раз, но мои ноги постоянно соскальзывали, отчего я пробуждалась. Проснувшись в очередной раз, я обнаружила, что Шона не было в комнате. Через пару минут он вернулся, держа в руках гору всяких снэков из автомата. — Съешь что-нибудь. У тебя живот урчит на весь корпус. С алыми щеками и кислой физиономией я приняла свой скромный ужин и наелась всякой дряни. Шон ещё и принёс мне одеяло и подушку из кладовой, чтобы я смогла лечь на стол. — А разве это не опасно — бродить по коридорам?.. — Забей. Лучше поспи, ты выглядишь очень уставшей. Я посмотрю за камерами. Если что – разбужу… Так я и заночевала в прохладной коморке, где обычно сидит охрана. Под присмотром своего будущего молодого человека. На утро, когда Шон меня разбудил, я первым делом заглянула в мониторы: ураган стих, оставив после себя груду опавших веток, мусора и луж, размером с океан. По всему корпусу бродил персонал и занимался уборкой участков, где выбило окна. В моей палате, кстати, тоже разбилось стекло, оттого меня попросили пройти в зал общей терапии, чтобы подождать. Я медленно ковыляла к нужной комнате. Будоражащие эмоции от того, что мы с Шоном нравимся друг другу, не давали покоя... Но даже они не могли унять моего беспокойства об отце. Может, вышку уже починили? Стоит попробовать позвонить папе вновь… Я была в нескольких метрах от фойе, как вдруг уловила какую-то оживлённость около главного входа. —… Сэр, вы ранены?.. — посыпались вопросы от медсестёр и санитаров кому-то, кто, по всей видимости, зашёл в корпус. — Нет… — Присядьте, дайте вас осмотреть!.. — Сказал же, что в порядке… — Позвольте помочь… — Себе помоги, где дочь моя?.. Так резво ноги понесли меня вперёд, что мой корпус чуть не завалился назад. Я быстро вбежала в вестибюль и с надеждой осмотрела всё пространство, озарённое дневным светом. И вот: прямо у того дивана, где я изводила себя часами прошлым вечером, стоял высокий мужчина с копной белых волос и угольно-чёрными бровями. В местами порванной рубашке, с кровоточащей головой и пышным букетом слегка помятых белых ирисов. — Папа! — крикнула я и понеслась сломя голову к своему отцу, минуя толпу местных статистов и перепрыгивая лужи из дождевой воды, что набежала с протекающей крыши. Папа, разглядев меня издалека, положил букет на подлокотник и, не без удивления, опустился ко мне. Я накинулась на каменную шею Оливера Маккэнди и обняла его крепче, чем когда-либо прежде. Мужчина явно ожидал другой моей реакции на его появление, но, услышав мой плач, бережно укутал меня в своих руках и погладил мои спутанные волосы. — И чего плачешь? — довольно прошептал папа и поцеловал меня в ухо. — Думала, не приеду? — П-папа-а-а… Я так скучала… Я и вчера это чувствовала, но сейчас этот опустошающий трепет достиг пика, когда родной запах ударил мне в голову… — Всё-всё, не реви. С днём рождения, малышка… Мне было трудно отлипнуть от человека, рядом с которым я чувствовала себя безопаснее всего на свете. Почему моё сознание так исказило тебя, папа?.. — У нас не так много времени. Твои врачи сделали исключение. Они не хотели пускать меня сюда, чтобы не мешать твоему восстановлению. Да и за мной уже мчат… — П-папа… Й-й-я… — Сэр, пройдёмте в кабинет, нужно осмотреть вас, — неловко встрял санитар. Только после этого я отпрянула от папы и рассмотрела его лицо. Рана была где-то на голове, скрытая за белоснежными волосами. Кровь уже немного подсохла и покрылась коркой. — Да нормально всё со мной, — уже раздражался Маккэнди-старший, — дайте с дочерью поговорить… Папа всё-таки приехал… Он здесь, ради меня… — Как ты, Хлоя? — тут же смягчил тон отец и вытер слёзы с моего опухшего лица. — Тебе лучше? Я будто язык проглотила – ничего не могла вымолвить. Шок от неописуемой радости и долгожданного душевного покоя сковал меня, я будто превратилась в неисправный механизм древних часов. Я могла лишь кивать или мотать головой. — Местные мозгоправы тебя хвалят. Ты умница, я рад, что ты идёшь на поправку… Я понимала, что не готова поговорить с отцом, мне нужно было время, чтобы подготовиться к этому, но я ощущала столько свободы в себе… Даже не так: я ощущала освобождение. Это, полагаю, начало чего-то хорошего. Наконец-то… — У т-тебя кровь… — И у тебя, — пробормотал папа и вытер с моего подбородка бордовую коросту, — что с щекой? Опухла вся. Подралась с кем-то? — Д-да ничего… упала… — Так себе оправдание, дочь… Вдруг отцу пришло оповещение на телефон, которому он уделил пару секунд своего внимания. — К сожалению, мне пора. Я рад, что увидел тебя, — спешно проговорил отец и положил мне в руки большой букет белых цветов, — не плачь, очень тебя прошу… Остановиться было трудно. — Твой дружок постоянно спрашивает, как ты. Валентин напрашивался поехать со мной. Букет, сама понимаешь, он подобрал. Мама тоже волнуется, Кэсси с Габриэлой тебя ждут… Пойми, мы все очень скучаем по тебе и очень ждём твоего возвращения. Звони, умоляю. Мне тебя очень не хватает… Папа крепко поцеловал меня в лоб и выпрямил спину. Я наконец отмерла, поняв, что он уходит… — Т-ты куда?.. — Гойл вызвал сюда спасателей на вертолёте. Машину… скажем так, чуть-чуть помяло. Деревья попадали, поэтому по дороге никак. Оливер Маккэнди попятился к двери и напоследок указал на меня пальцем. — Кури поменьше! Я невольно усмехнулась сквозь слёзы, а через пару мгновений статный мужчина, преодолевший все испытания разбушевавшейся погоды, ловко перелез через стволы свалившихся у входа дубов под всеобщие призывы остаться и пройти хоть какой-нибудь осмотр. Стоя с букетом белых ирисов, я смотрела в спину своему отцу и усмиряла все свои противоречивые эмоции в беспокойной голове. — Папа…