Валентин и Хлоя

      Опешив от столь бурной реакции взрослого человека на моё нелепое сопротивление, я встала на месте как вкопанная. Что это за бред?             — Ты чего это?.. — тихо спросила я, пока длинноволосый здоровяк жался на траве, пряча в себе отдышку.             Мастер мне не отвечал. На самом деле, было как-то стрёмно наблюдать за тем, как с виду совершенно адекватный человек за считанные мгновения впадает в панику, а потом корчится в агонии в попытках сдержать приступ выворачивающей наизнанку истерики. Так бы никогда не сказала, что такой крепкий зрелый мужчина может явить такую уязвимую грань своего существа. Тот, кого я могла с уверенностью назвать психом или маньяком каких-то две минуты назад, достаточно долго сидел на земле, пока я пялилась на него, а затем вдруг встал и грозно навис надо мной, но сделал он это на расстоянии вытянутой руки. Я вновь напряглась и выпучила глаза.             — Следи за своими руками, — с осязаемым в голосе холодом процедил незнакомец и стремительно направился в здание. Видимо, чтобы позвать санитара. Когда этот ненормальный открывал дверь, я, позабыв о сигарете, обожгла пальцы о догорающий уголёк и шикнула. Окурок упал в траву около моих ступней.             Что это всё было вообще?             Своим противоречивым образом наш местный разнорабочий мне явно запомнился. Более того – я поймала себя на мысли о том, что думаю о нём чаще, чем о ком-либо или о чём-либо ещё: бродя по коридорам в дневное время, я крайне редко могла увидеть его в корпусе, оттого мой интерес к данной персоне лишь усиливался. Отличительными особенностями этого молодого человека были широкая улыбка, которая всё также казалась мне неестественной, и волосы, за которыми прятались его глаза. И так было постоянно: он никогда не убирал их с лица. Что ж он там прячет, а?.. Я и без того кусала локти от осознания, что этот рабочий до смерти привлекателен и что я бы вполне могла на него запасть. Хотелось узнать его получше. Пока мне было известно лишь то, что наш мастер на все руки занимался не только электрикой, а вообще всем подряд: чинил раковины, если протекали, таскал тяжелые коробки и оборудование, ковырялся в саду – в общем, рукастый. А ещё я несколько раз замечала, что этот загадочный красавчик вставал куда-нибудь в угол и закапывал какие-то капли в свой левый глаз. Интересно…             На второй месяц моего унылого заточения я поняла, что мне уже до тошноты скучно просто ходить и глазеть на того, чьего имени я даже не знала. И вот, в обеденное время одного пасмурного вторника наш электрик пришёл в общую столовую, чтобы поковыряться в вендинговом автомате с кофе. Ну до чего он здоровый… Его рука в обхвате будет больше обхвата моего бедра, с ума сойти. Мне нравятся «большие» парни, от которых веет бешеной энергетикой с лозунгом «со мной ты будешь в безопасности». А я, откровенно говоря, девочка не робкая.             Я встала из-за стола и пошлёпала в своих резиновых тапках к мужчине, параллельно собирая волосы в скромный хвост, чей кончик щекотал мою шею. Я была настроена совершенно серьёзно, мне хотелось уже с кем-нибудь просто поговорить, в конце-то концов!..             — Зовут-то тебя как? — без разглагольствования гаркнула я и навалилась на неработающую панель автомата с кофе.             Было невозможно понять, как на меня тогда посмотрел молодой работник рехаба, но улыбаться он мне не стал, как в первую нашу встречу. А вообще он улыбался всем!..             — Отойди, я работаю, — сухо проговорил молодой человек двухметрового роста и достал из кармана ключи от аппарата.       — И? Что, говорить и работать одновременно – это для тебя какая-то сверхзадача? Зовут тебя как?       Электрик цыкнул и слегка усмехнулся, но не умилительно, а раздражённо.       — Шон.       То, что я теперь знаю чуть больше о красавчике с волнистыми волосами серо-коричневого оттенка, заставило меня встряхнуться. Я уже так давно существую куском плесени, что даже такой простой разговор заряжает меня хорошим настроением. Шон, я теперь от тебя не отстану. Теперь ты моя дофаминовая игла…       — Хочу с тобой дружить, — сказала я и сунула здоровяку свою руку, чтобы тот её пожал.       — А я с тобой – нет, — простодушно ответил Шон и полез возиться с механизмами.       Вот ведь неженка! Это из-за той ночи что ли?       — Чего это? Ты меня даже не знаешь, чтобы не хотеть.       — Я знаю, что ты пятнадцатилетняя наркоманка с острой потребностью во внимании.       Ну приехали, он такого же мнения обо мне, что и все остальные в этом дурдоме.       — Мне шестнадцать через три недели. А внимание мне не нужно.       — То-то ты демонстративно ни с кем не разговариваешь и ничего не делаешь, в отличии от остальных.       — Я просто не хочу.       — Я так и понял.       Шон умело что-то крутил-вертел, пока я настырно пялилась на его патлы, чтобы попытаться разглядеть хотя бы очертания его век. Но всё безуспешно.       — Ты хоть что-нибудь видишь вообще?       — Вижу.       — Мешают же.       — Мешаешь ты.       Я закатила глаза и уткнула кулаки в бока.       — Ты мне понравился. Давай дружить. Сколько тебе лет?       — Сказал же, дружить я с тобой не стану.       — Станешь-станешь. Сколько тебе?..       — Хлоя, отойди от сотрудника, — появился назойливый надзиратель и повёл меня обратно за стол, — ты, оказывается, умеешь с людьми разговаривать?       Этот риторический вопрос прозвучал с некой надеждой в голосе психотерапевта, которую я тут же разбила вдребезги, проигнорировав присутствие медика и наградив его своим молчанием. Ничего, Шон будет моим.       Всякий раз, когда Шон мелькал в поле моего зрения, я тут же подскакивала к нему и донимала его болтовнёй. Я всегда держала каменное выражение лица, при этом была очень настырной и надоедливой. Шон так мне и не улыбался, в то время как все остальные постоянно лицезрели его белые зубы и светлые дёсны. Некрасиво вообще-то. А ещё этот разнорабочий начал игнорировать все мои вопросы и молчать; он просто делал вид, что меня нет. Гад.       Неделя таких заигрываний была, конечно, забавной. Но потом мне уже становилось откровенно обидно, что тот, кто мне правда нравился, предпочитал держаться от меня подальше и даже этого ничуть не скрывал. Когда Шон мило щебетал с другими пациентами во дворе или столовой, я тоскливо наблюдала за ним и покуривала свои вонючие сигареты. Почему-то после той ночи, когда патлатый электрик предстал передо мной в не самом лучшем свете, я стала ощущать неприязнь к этим раковым палкам. Ассоциация с тем событием, видимо, была прочнее, чем могло показаться. Интуитивно это было или намеренно, но курить я стала поменьше. Хотя бы не каждые полчаса.       Сделав из себя аутсайдера (я полностью осознаю то, что это был мой выбор), я понадеялась, что хотя бы с Шоном мы станем близки в контексте данного заведения. А из-за того, что я грубиянка и обозлившаяся тварь, похерила и эту возможность. Я не знала, как мне вновь расположить к себе Шона. Я придумала себе, что он мой спасательный круг: он был очень даже вежлив и мил со мной в нашу первую встречу, а я не только нахамила ему, но ещё и чем-то его напугала… Кстати, поразмыслив о том инциденте на досуге, я построила несколько причинно-следственных связей: Шон мог испугаться того, что я просто махала руками (возможно, у него какая-то травма по поводу драк или типа того), или же того, что я махала сигаретой. В теории… он может бояться огня. Кто знает, может, он когда-то попал в пожар, опалил себе всё лицо, поэтому и ходит с завесой в виде волос?.. Я правда хотела во всём разобраться. Чёрт, смотреть, как некоторые отбитые сокамерницы флиртуют с моим Шоном, а тот лучезарно улыбается им в ответ, очень неприятно. Я ревную, чёрт возьми!       В середине недели, когда все во дворе убирали сорняки и опавшие листья с газона, я вновь застала то, как с Шоном болтают другие люди. Меня уже буквально трясло от затянувшегося отшельничества, поэтому я, собрав всю свою пульсирующую по венам волю в кулак, подошла к небольшой группе людей в похожих именных пижамах. Все они крайне удивились моему появлению и даже прекратили работать граблями. Я не знала, посмотрел ли на меня Шон, но я очень надеялась, что да…       — О ч-чём… болтаете? — боязливо поинтересовалась я и взволнованно стиснула рукава вязанного кардигана.       Со стороны покажется мелочью, но для меня это было огромным преодолением: всё-таки с другими пациентами я очень давно не разговаривала, а разнорабочий меня явно недолюбливал.       — О-о-ой, — с вполне ожидаемой реакцией заговорила девушка, с которой я когда-то виделась на факультативах по высшей математике. Ах, как мне нравилась эта наука. Пока математику не победила «химия»…       —Ты всё-таки решила снизойти до нас? — продолжила наркоманка. — Чего вдруг?       Я топталась на месте и с унылым выражением лица смотрела на всех эти людей.       — Я… это…       — Грабли там, — усмехнулся один из круга и махнул головой в сторону, после чего отвёл от меня взгляд. Его примеру последовали остальные. Так они показали мне, что «мириться» со мной они не настроены.       Едва уловимая надежда на то, что Шон не отвернёт от меня головы, улетучилась моментально, и я осталась стоять перед всеми, как дура. Мне и так уже было стыдно, а теперь вообще мрак… Да, я вела себя по-идиотски! Но что теперь?.. Чтобы чем-то себя занять, я впервые за всю свою ссылку взяла в руки грабли и отошла подальше, чтобы поскрести траву без подслушивания разговоров о себе. Я знала, что обо мне говорят и говорят не самые приятные вещи. А уж какие именно – пусть это останется вне моей досягаемости.       Работу оценила медработница, которая ставила мне капельницы по утрам. Она единственная подошла ко мне и сказала, что гордится тем, что я немного раскачиваюсь. И отчего-то мне стало так грустно, что кто-то проявил ко мне внимание, что я даже поплакала у себя в палате. Видимо, чтобы мне простили мою заносчивость, мне нужно включиться в общую деятельность. Но она была так мне ненавистна, что я стала убеждать себя в том, что одиночество не так уж и плохо. Однако это было плохо. Мне было плохо. Очень захотелось увидеть Валентина и Итана, но по правилам моей тюрьмы, первая встреча с родственниками или близкими доступна только спустя три месяца заточения, чтобы пациенты полностью сфокусировались на своём выздоровлении. Мои ломка, бесконечные дёрганья, потливость и отъезжающая челюсть были мелочью на фоне моего психологического состояния. Пребывая в данном заведении, я со временем перестала настолько сильно рефлексировать по поводу отца, так как, уверена, он узнал, откуда я взяла таблетки. Думаю, он поменяет своё отношение ко мне и моим выходкам. Возможно, здесь я смогу привести свои мысли в порядок и даже набраться смелости для тяжёлого разговора с папой… Это будет больно, страшно и, вполне вероятно, ещё более шокирующе, чем я представляю сейчас. Но до этого ещё далеко. А пока я здесь, нужно менять положение дел, пока я окончательно не сошла с ума. Раз уж надо помыть полы и почистить овощи – так тому и быть. Но начинать стоит с малого. Сперва я принялась за уборку листьев, ведь это было самым простым из занятий. Однако в течении недели погода ощутимо портилась, поэтому со временем нас перестали утруждать работой во дворе. Впоследствии моего внимания удостоилась кухня. На групповых терапиях я по-прежнему помалкивала, так как была совершенно не готова к каким-либо откровениям. В моей голове была твёрдая уверенность в том, что постепенно окружающие поймут, что я правда пытаюсь приобщиться к их быту и наладить потерянный контакт. Я буквально мечтала о том, чтобы Шон тоже обратил внимание на мои перемены. Я почти две недели работала над собой и своей апатичностью, старалась с кем-то разговаривать (конечно, совсем немного, но я правда пыталась), подходила к Шону, когда видела его в коридоре… Но по итогу разговаривала со мной только медсестра. Остальные, по всей видимости, объявили мне бойкот. Мозгоправы тоже пытались вывести меня на исповедь, но я лишь мотала головой и уходила. Что касается высокого разнорабочего… Он отмахивался от меня, объясняя, что у него очень много работы. Сколько бы я ни подходила. Раньше я была назойливой, очень самоуверенной, но даже смена тактики никак не помогла мне в сближении с тем, кто разбивал мне сердце своей отчуждённостью.       Накануне вечером, перед моим днём рождения, на рядовом просмотре фильма ко мне подошёл человек из администрации центра, он же нарколог, и предупредил, что завтра должен приехать мой отец ближе к пяти вечера. Ненадолго, чтобы не мешать процессу реабилитации. Я испытала достаточно противоречивые чувства на этот счёт: во-первых, моя мать, видимо, уже от меня отреклась. У нас всегда были очень натянутые отношения, и по мере моего взросления они лишь черствели. Мы были слишком разными, хотя, по сути, были самыми родными друг другу. Как же так?.. Я была сугубо «папиной дочкой». Не хочу даже углубляться в эту тему. Во-вторых, я была очень рада, что наконец увижу знакомого и близкого мне человека, но опять же… Это был отец. Тот, кто стал причиной всего моего бесконечного загула. Готова ли я его увидеть, если, даже представив нашу нелепую встречу после долгой разлуки, я уже трясусь, как новорождённый щенок?.. Сложно сказать. Безусловно, я ощущала предвкушение. По всей видимости, папа хотел лично вручить мне цветы, как он делал каждый год в день моего рождения. Из раза в раз букеты менялись по наполнению и становились всё больше, что было по-своему символично. Интересно, что мне привезут в этот раз?..       Утром за завтраком медсестра поставила передо мной небольшой кривоватый торт с тремя свечками и украшением из яблочных долек. Эта женщина была очень искренней со мной во всём и всегда, кроме одной фразы: «Мы с твоими товарищами очень хотели тебя порадовать. Тортик получился немного нескладный, но он очень вкусный, мы старались!» А я смотрела на этих «товарищей» и видела абсолютное равнодушие на их лицах. Их заставили посидеть и поизображать, что им не противно находиться рядом со мной. Конечно, никто не пёк этот торт. Никто не был обязан. В тот момент я подумала о том, как мне повезло с Итаном. Просто небо и земля. Я поблагодарила медсестру и тех, кто сидели со мной за столом. Женщина быстро испарилась, так как была обременена заботой о пациентах в тяжелом состоянии. Взоры тех, кем я была окружена, тут же слезли с моей фигуры и устремились во всевозможные стороны.       Моя дрожащая рука взяла ложку за выпуклую часть и принялась нарезать мягкий десерт ребром рукоятки прибора. Ножей здесь не выдавали. Кое-как справившись, я осмотрелась. Ни с кем так и не удалось поймать зрительный контакт.       — Х… х-хотите торт? — спросила я у всех разом и постаралась оглядеть каждого, кто «поздравлял» меня с днём рождения.       Все были так вовлечены в свои камерные беседы, что я, подождав несколько секунд, повторила свой вопрос. Вновь оставшись неуслышанной, я попыталась ещё, на что получила крайне ёмкий ответ: «Нет, если было непонятно».       Да сколько можно?! Я столько пыталась по-хорошему! Не так уж я и облажалась перед ними, я просто с ними не разговаривала! А если я в принципе им с самого начала не нравилась из-за принадлежности к семье Маккэнди (родители некоторых моих сокамерников были не в ладах с моим отцом), то пошли вообще к чёрту!       Мною было принято решение совершить последнее усилие для выстраивания перемирия с обществом внутри реабилитационного центра, а именно – угостить Шона тортом. Клянусь, если он и в этот раз от меня открестится, я больше пытаться не стану. Не смешно уже, я до такого никогда не опускалась!.. В итоге я забрала криво нарезанный торт и с сокрушительным топотом направилась в коридор на поиск патлатого электрика. Завидев его издалека, я позвала молодого человека, чтобы тот остановился. Куда он торопится? От меня убежать?!       — Шон! Ну-ка стой! — властно рычала я, пока догоняла громилу. Рабочий встал на месте и повернулся ко мне, плотно сжимая губы. Я подошла к напряжённому мастеру и протянула ему свой подарок.       — Возьми, пожалуйста, торт.       — Хлоя, ты не вовремя, — отнюдь не приветливо проговорил Шон и уже собрался уходить дальше по своим делам, — передали, что надвигается шторм, мне нужно проверить генераторы…       А когда я вообще бываю для тебя вовремя?!       — Я говорю, — начинала истерично раздражаться я из-за безысходности, — возьми, пожалуйста, торт! Хотя бы один кусок, Шон! Молодой высокий мужчина цыкнул и отвернулся от меня, а я схватила его за твёрдое предплечье.       — Возьми, я угощаю!..       — Я такое не ем. Тут один сахар.       — Это в честь дня рождения!..       В эту секунду, когда я не успела закончить фразу, Шон хотел развернуться, чтоб в очередной раз меня отшить. Однако его запястье ударилось о мою хилую руку, что держала подложку с тортом. Через секунду и дольки сладких яблок, и плохо взбитые сливки, и бисквит оказались на полу. Крем был достаточно жидким, потому расплескался и на стены, и на мои тапочки. И Шон, и я заткнулись и замерли. Мой потухший взгляд опустился на кондитерский экспромт, который только что был вполне сносным. Я успела попробовать всего ничего, а он уже испорчен. Как же теперь неудобно перед медсестрой…        — Чёрт, — негодующе шикнул электрик и чуть приподнял подбородок, что, вероятно, означало, что он посмотрел на меня. Хотя… откуда мне было знать?       В тот момент мне уже вдруг стало ничего не нужно: ни торта, ни дня рождения, ни улучшений, ни Шона. Всё это приносило мне лишь грусть. Почему те, кому я действительно приношу боль, не бросают меня и прощают мне самые мерзкие поступки, пока те, с кем я лишь раз поступила не так, как нужно, позволяют себе такое поведение по отношению ко мне?.. Я такого не заслужила.             Моя кисть отпустила локоть разнорабочего, и голова, так и не поднявшаяся к Шону, повернулась влево, уводя весь мой корпус за собой. Как хотите, я больше так не играю. Теперь, на фоне всего этого негатива, я поняла, что очень хочу увидеть папу. Даже та стена между нами, что была создана из недопонимания, тайн, лицемерия и обид, сейчас казалась мне куда меньшим из зол. Я больше не могу находиться в этом месте. Возможно, оно показало мне, как ценна любовь: любовь моего отца, хоть она и полна невидных простому глазу триггеров из прошлого, любовь Итана, который всегда готов прийти на помощь и встать на мою сторону, пока весь мир будет загонять меня в угол острыми штыками, и, конечно, любовь Валентина, один лишь взгляд которого способен вселить в меня спокойствие и утешение. Я очень хочу домой…       — Хлоя, прости, я не хотел…       Я уходила совсем медленно, неосознанно давая шанс Шону остановить меня и как-то изменить послевкусие этой ситуации. Но он лишь нервно потоптался и убежал за угол в сторону лестницы. Это было красноречиво.             Шон был прав: обещанный шторм действительно нагрянул с северо-востока ближе к четырём часам дня. И то был не просто дождь: ветер дул с такой нешуточной силой, что я даже представила, как с человека, который по чудовищной случайности вдруг окажется на улице, сдует кожу и мышцы прямо со скелета. Ливень барабанил по крыше, ветви деревьев бились об окна, раскаты грома отзывались в грудной клетке с каждым заходом всё звонче.       В корпусе была суета: медперсонал носился по этажам, а пациенты шептались о том, что на нас надвигается торнадо и что, в случае чего, спасателям придётся непозволительно долго до нас добираться. Также поговаривали о том, что эту ночь всем нам придётся провести в подвале.       А если… если папа уже в дороге? Вдруг он попадёт в самый пик этого кошмара? Если надвигается не просто шторм, а и впрямь торнадо?..       О, Боже… я более не испытывала никакой печали: меня накрыло паршивое предвкушение от грядущей паники и тревоги. Что за невероятное совпадения: торнадо и приезд моего отца выпали на мой день рождения… Мне надо позвонить папе и попросить его остаться дома!       Я бросилась в коридор, чтобы найти того нарколога, что оповестил меня о приезде отца. Его не было в своём кабинете, потому я побежала к стационарному телефону в фойе. Сколько бы я ни стучала пальцами по цифрам, дозвониться никак не получалось. Только потом я узнала у местного охранника, что на станции, обеспечивающей сотовую связь, какая-то авария. Сети попросту нет.       Два часа в пустой палате походили на психологическую пытку: я сгрызла все свои ногти и пальцы, обошла комнату сотни раз по одному и тому же кругу, скурила почти всю пачку сигарет. Та самая боль в животе, что месяцами, а то и годами терзала меня, вновь вспыхнула у меня под рёбрами. Принимая вещества, я перестала её замечать, а сейчас готова была застрелиться, чтобы прекратить эти зверские мучения. Мои виски неистово пульсировали, не давая мне отвлечься от мыслей о папе. Господи, прошу, пусть с ним всё будет хорошо!.. Если с ним что-то случится, я себя не прощу, ведь он поехал только ради того, чтобы меня увидеть. Лишь бы он остался дома… Хотя, зная его, я могу быть уверена – он поехал… А уже час, как он должен был быть здесь.       Ещё чуть-чуть, и я растворюсь в безумии…       Я была так истощена от переживаний, что уже постепенно проваливалась в сон, как вдруг на весь наш корпус заорала ужасающая сирена. Из коридора послышался крик санитаров с призывом всех покинуть свои палаты и организованно двигаться в подвал. Они просили взять с собой одеяла и подушки. Видимо, торнадо всё-таки не обогнёт нашу сторону.       Медлить в данной ситуации было нельзя. Я подскочила с места, схватила свои плед и подушку и спряталась за угол возле двери. Когда один из персонала заглянул в мою палату, чтобы повести меня в поток эвакуации, он увидел, что моя кровать пуста. Подумав, что я уже ушла, он захлопнул дверь, а я вздохнула с облегчением. Не пойду я ни в какой подвал. Если отец приедет, я должна встретить его! Сидеть под землёй и гадать, приехал он или же задерживается, было бы глупо.       Через пятнадцать минут, когда толпа рассосалась, а людской гомон сник, оставив во главе лишь вой сигнализации, я взяла запечатанную пачку сигарет и осторожно выдвинулась к вестибюлю, постоянно оглядываясь по сторонам. Свет немного мигал, с улицы доносился дьявольский гул. Вся атмосфера была крайне зловещей, но я старалась думать лишь о том, как мы встретимся с отцом через считанные минуты. Или часы…       В остеклённом фойе было несколько кожаных диванов, на одном из которых я и расположилась. Во время торнадо ни в коем случае нельзя находиться возле окон, но я не могла оторвать взгляд от пляшущих яблонь, дубов и клёнов на нещадном ветру. Папа, умоляю, зайди в эту дверь прямо сейчас…       Со временем сирена смолкла, а вот шторм даже не думал сбавлять оборотов. Судорожно уничтожая сигарету за сигаретой и мозоля глазами циферблат над постом дежурной медсестры, я уже сорок минут пребывала в борьбе с панической атакой и психозом. Ни души… Ничего не менялось вокруг меня вот уже час: лишь множилось количество окурков под ногами. Ну же, папа, ну же!..       — Какого чёрта ты здесь делаешь?!       Меня настолько сковал страх от перспектив развития сложившейся ситуации, что я предпочла не обращать внимание на внешние помехи, если то был не приезд папы…       — Хлоя, да что же ты делаешь?!       Я поняла, что это Шон. Чего он так кричит? Что он вообще тут делает?..       Электрик подбежал ко мне и потянул меня за руку с такой силой, что чуть не оторвал её от моего плеча. Я не была намерена сдвигаться с места, потому отдёрнула свою кисть и потянулась ею за новой сигаретой к пачке.       — Хлоя, это опасно, вставай!       Я всё-таки посмотрела на Шона. Я сдерживала слёзы вот уже час, потому мне особенно сложно было говорить с этим человеком без дрожи в голосе.       — Иди куда шёл, — проговорила я и закусила губу, чтобы та не скакала. Вечно он появляется тогда, когда не нужен!       — Если ты сама не пойдёшь, я тебя на плечо закину. Тут опасно, все давно в подвале!..       — Что ты пристал ко мне?! — злилась я оттого, что мне приходится отвлекаться на Шона, когда я должна смотреть в окно и ждать, когда белая голова отца появится из-за какого-нибудь куста. — Уходи.       — Я повторять не буду, — встревоженно суетился электрик в испачканной пылью футболке.       — Славно, — демонстративно зажгла я сигарету в зубах, не отворачиваясь от мужчины.       Шон заметно напрягся, а его нос вздрогнул. Я явно не ожидала того, насколько его разозлит мой надменный жест…       — Может уже хватит?! Я, конечно, понимаю, что ты привлекаешь к себе внимание, но я не думал, что настолько!..       — Я тебя тут не держу, — разочарованно бубнила я и мельком поглядывала в окно, — конкретно твоё внимание мне вообще больше не нужно, ты мне всё прекрасно показал. Уходи, Шон.       — Я не пойду никуда без тебя, что непонятного?! — буквально прошипел этот верзила сквозь зубы и ловко поднял меня над землёй! Даже зажжённая сигарета не остановила его! Что с ним не так?! Почему он появляется на моём пути, когда я его совершенно не жду?! Чёртов Шон, чтоб тебя!       Пылающий бычок выпал из моих губ, что лишило меня хоть какого-то козыря, поэтому я принялась неистово колотить своего «спасителя» по лопаткам и верещать ему под ухо, пока он спокойно клал меня к себе на руку.       — Тут небезопасно. Почему ты вообще здесь?..       — А-а-а-а-а!!! — навзрыд орала я, ненавидя каждую секунду происходящего со мной кошмара наяву. Я никуда не пойду, пока не приедет мой папа! Мой напор был так велик, что я перевалилась через плечо разнорабочего и грохнулась челюстью прямо на холодный кафель. Острый спазм растёкся по всему черепу, во рту, помимо сгустков крови и слюны, я почувствовала отколовшийся жевательный зуб! Вот чёрт, я выбила себе зуб! Как же больно!!!       Пока помутнение окутывало мою голову, я никак не могла разобрать, что же говорил мне Шон. Будто в бреду, я нащупала языком кисло-сладкую рану в виде маленького кратера в десне и сплюнула потерянный зуб вместе с кровью на плитку. Было невероятно больно, но я всё ещё помнила, ради чего терплю этот сюр. Слух вернулся чуть раньше ясного виденья…       — Хлоя, т-ты… Хлоя, я отведу тебя вниз, т-там есть аптечка…       Молодой человек протянул мне трясущиеся от волнения руки, чтоб я встала, опираясь на Шона. Но он был мне не нужен.       Я горько заплакала и поползла к дивану, на котором смиренно ждала папиного появления. Я никуда не пойду, никуда!..       — Хлоя, что ты делаешь?..       Высокий рабочий меня не останавливал. Я неуклюже залезла на кожаную подушку, обхватила колени руками и вновь уставилась в окно. Приходилось глотать свою невкусную кровь вместе с соплями, чтобы не задохнуться.       — Хлоя?..       — Ко мне должен приехать папа! — всё-таки воскликнула я и зарыдала пуще прежнего. — Мой папа-а!..       Мой вой заполонил всё помещение. Казалось, он был громче грозы, что бушевала над Иллинойсом. Дрожащими пальцами я убирала растрепавшиеся пряди белёсых волос с лица и подтирала уголки губ, чтобы алые слюни не капали мне на грудь и живот.       — В такую погоду?.. Не думаю, что он поехал…       — Замолчи, замолчи, замолчи!!! Ты ничего не знаешь, Шон! Ничего не знаешь, ничего не знаешь, ничего! — стонала я, осознавая своё поражение перед коварным отчаянием.       Папа поехал. Он такой человек: он всегда старается ради своей семьи и, особенно, ради меня! Он поехал, я уверена!.. Господи, как мне страшно!..       — Пап-па-а! Па-а-апа-а!.. Беснующийся пейзаж за окном походил на повторяющийся кадр на кассете. Он был таким и секунду назад, и час назад, когда это кончится?!       — Хлоя, — внезапно послышался ласковый голос Шона прямо у моего уха.       Я нехотя повернула вскипающую голову к тому, чьи волосы, вечно прячущие зеркало чёрствой души, вызывали во мне только ненависть. Вот ведь прилипало…       — Я тебя понял. Идём со мной.       — Н-никуда не п-п-пойд-ду!..       — Доверься мне. Пожалуйста.       — Да с-с к-какой стати?.. Т-ты весь м-месяц… с-со мной!..       — Прошу. Поверь мне…       — Н-нет!..       Шон не двигался достаточно долгое время, пока я всхлипывала и презренно глядела в его сторону. Внезапно для меня, этот человек потянулся в свой карман и достал оттуда что-то очень маленькое. Из-за слёз мне было сложно что-либо рассмотреть, но то было совсем не важно. Ведь ровно через мгновение я наконец увидела лицо Шона, которое он столько времени прятал за своими волосами…       Рабочий собрал густые локоны в низкий хвост и предстал передо мной таким, каким я никогда его не видела. Он будто был голым. Сложно было представить что-то подобное: вся левая часть по-настоящему красивого лица была усеяна мелкими рубцами, а висок был покрыт лёгким рельефом и большим пигментным пятном. Уголок брови отсутствовал, как и часть верхнего и нижнего века. Когда Шон моргнул правым глазом, его левый так и не закрылся… Мужчина пристально смотрел мне прямо в душу и искал смирения в моём взоре…       — Прошу, — нежно проговорил он и протянул мне руку под оглушающий раскат грома.