Вырви меня с корнем
17 апреля 2025 г., 18:41
Они не прощались.
Просто однажды Дазай проснулся — и его больше не было.
Ни следа. Ни записки. Ни следов на полу. Ни аромата дорогого табака в воздухе. Даже запах исчез — как будто Фёдора никогда не существовало. Как будто вся их извращённая любовь была галлюцинацией, больным наваждением.
Он искал. Три дня.
Обзвонил все номера, которые знал. Ни один не работал.
Прошёлся по всем местам, где они бывали. Пусто.
Смотрел в зеркало — и не узнавал себя. Растерянный. Опустошённый.
Словно кто-то вырвал сердце — и ушёл, не оставив даже крови на полу.
Ты же знал, Осаму, — слышал он в голове. Я — вирус. Я не могу оставаться долго. Я заражаю и исчезаю.
Неделя.
Дазай снова начал пить. Безмерно, отчаянно, как раньше, до Фёдора. Он вновь стал тем, кем был до этой войны тел и взглядов. Только теперь всё внутри гудело от отсутствия. Он срывался на людях. Он стал опасным — но уже не тем, кто контролирует. А тем, кто теряет.
Он даже пытался пойти к его отцу.
Фамилия Достоевских — неприкасаемая.
Но за толстыми дверями особняка ему холодно сказали:
— Господин Фёдор уехал. И не оставил адреса.
Уехал куда, чёрт тебя подери?!
Полтора месяца.
Всё, что осталось от Фёдора, — это шрамы на бедрах, запах чужих сигарет на простынях и голос в голове, повторяющий:
«Ты мой, Осаму. Даже если я исчезну — ты всё равно будешь принадлежать мне».
Он ненавидел себя за это. За то, что скучал. За то, что чувствовал, будто медленно умирает.
Он пытался с кем-то переспать — безликая ночь, чужие руки, пустой секс.
Но никто не царапал, как он. Никто не касался так, как он.
Никто не прижимал его к стене и не шептал на ухо:
«Я разрушу тебя. И ты будешь благодарен».
Дазай стал тоньше, нервнее. Он не писал. Не звонил.
Он знал — если Фёдор хотел исчезнуть, он исчезал намеренно.
И всё же он вернулся.
На 56-й день.
Вечер. Дождь. Серый город, промокшие пальцы.
Дазай стоял, прикуривая под козырьком у своей квартиры, когда услышал шаги.
И всё внутри оборвалось.
Фёдор.
В тёмном пальто. Мокрые волосы. Глаза — всё те же: бездонные, чужие, жадные.
— Привет, Осаму, — тихо. Почти как будто не было этих двух месяцев боли.
— Я убью тебя, — выдохнул Дазай. И почти поверил в это. Почти.
— Попробуй, — ухмылка. — Я бы хотел умереть от твоих рук.
Он не подошёл ближе. Не бросился в объятия. Только смотрел.
А Дазай вдруг понял — всё ещё болит. Но сильнее всего болит то, что он всё равно рад его видеть.
— Почему ты ушёл? — тихо.
Фёдор отводит взгляд.
И впервые — он не выглядит всесильным.
— Потому что начал чувствовать. А я не умею. Мне легче исчезнуть, чем признать, что ты стал не просто игрушкой.
Дазай подошёл вплотную. Без крика. Без истерики.
И шепнул:
— Больше не исчезай. Или в следующий раз я сам тебя сотру.
И тогда — Фёдор поцеловал его. Осторожно. Почти с болью.
Не с властью. А с нуждой. Жаждой. Пустотой, которую нельзя заполнить ничем, кроме одного человека.
Это не было воссоединением. Это была передышка.
Перед следующей бурей.
