Вкус погони
18 апреля 2025 г., 14:00
Мотель в Сербии.
Слишком дешёвый для их прошлой жизни, слишком опасный — для нынешней.
Номер на втором этаже. Шторы с пятнами. Один ключ на двоих. Одна кровать. И слишком много недосказанного между простынями.
Фёдор лежал на спине, обнажённый по пояс, грудь едва поднимается — как будто сердце ленится биться слишком часто.
Но рядом — Дазай, и всё становится другим.
У него татуировка на левой лопатке — новая, с чужим именем, закодированным в латиницу.
Фёдор всё ещё не спросил, что это значит.
Он любит молчание.
Особенно, когда его прерывает стон.
— Они близко, — прошептал Фёдор, просматривая экран старого ноутбука. — Вчера кто-то вошёл в систему и пытался отследить нас через банковский счёт. Это были либо мои, либо твои.
— А может, оба, — Дазай потянулся к нему, целуя шею. — Мы всё равно трупы в их глазах. Так почему бы не быть красивыми трупами?
Фёдор закрыл ноутбук.
Сел верхом.
Пальцы — по ключицам. Ногти — по коже.
— Тебе нравится играть с огнём, Осаму?
— Я предпочитаю сгорать.
Поцелуй — с прикусом.
Дазай рвано втянул воздух, когда язык Фёдора прошёлся по его шее, оставляя влажный, обжигающий след.
Он любил, когда тот был жестким.
Холодным.
Контролирующим.
Фёдор прижал его запястья к кровати, склонившись к уху:
— Мы — не любовь. Мы — зависимость.
— Смертельно опасная.
— Но если ты сорвёшься — я буду первым, кто тебя добьёт. Сладко.
На следующий день они едут в поезде.
Польша. Затем — Чехия.
Меняют имена. Вещи. Карты. Пароли.
В купе — снова одна койка.
Фёдор стоит у окна, смотрит в отражение.
Дазай подходит сзади. Кладёт руки ему на бёдра.
— Всё ещё злишься за "предательство"?
— Не злюсь, — Фёдор наклоняет голову. — Я просто держу счёт.
— Один — ноль?
— Один — кнут. Ноль — секс после драки.
— Тогда мне придётся снова довести тебя, — усмехается Дазай, впиваясь зубами в его плечо.
Вечером — новый город, новый отель.
Дождь.
Фёдор выходит на балкон в чёрной рубашке на голое тело, курит, оставляя пепел на карнизе.
Дазай подходит сзади, обнимает. Тот не отталкивает.
Но не отвечает.
— Мы не сможем вечно бежать, — говорит Фёдор.
— Тогда давай сорвёмся красиво.
— Как?
— Как умеем. С кровью, сексом и тем, что похоже на любовь, но больше напоминает капкан.
Они не ангелы.
И не спасённые.
Они — два острых края одной бритвы.
И кто-то обязательно порежется.
Париж.
Они не планировали туда ехать — слишком заметно, слишком романтично, слишком банально.
Но именно банальность и спасала: никто не ищет чертей в раю.
Фёдор шёл по улице в длинном пальто, низко опустив глаза. Дазай рядом — с кофе в руке и свежим фингалом, ещё не сошедшим. Они почти молчали. Почти — потому что между ними тишина всегда дышала громче слов.
Когда вернулись в гостиницу, за дверью уже кто-то ждал.
Фёдор первым почувствовал запах сигар — слишком дешёвый для этих мест.
Он резко толкнул Дазая за спину, оттолкнув к стене — и открыл дверь с ножом в руке.
— Какой горячий приём, неужели скучал?
На диване сидел Нико — старый информатор из круга Достоевских.
Мерзкая улыбка. Узкие глаза. Он был из тех, кто знает, как пахнет страх, и любит его дистиллировать в слова.
— Вы не особо прячетесь. Удивлён, что дожили до этого утра.
Дазай медленно достал пистолет из куртки.
Фёдор поднял руку:
— Подожди.
— Если он пришёл сам, значит, не один.
— В точку, — Нико хрустнул пальцами. — У меня есть предложение. Вам не понравится, но… отказываться не стоит.
Он выложил фото.
Дазай вздрогнул.
На них была его младшая сестра. А потом — знакомое лицо бывшего водителя Фёдора.
Они были живы.
И под прицелом.
— Семьи не простили, мальчики. Но есть шанс договориться.
— Один из вас возвращается. Один. Даёт показания. Раскрывает схему, сбрасывает имена, сдаёт всё, что знает. Второй — исчезает навсегда. Свобода, деньги, новая жизнь.
Молчание.
Фёдор подошёл ближе.
— А если нет?
— Тогда на следующем фото будет мозг кого-то из ваших близких на стене. И это — гарантированно, — Нико улыбнулся и поднялся. — У вас сутки.
Они долго сидели молча.
Дазай пил, как будто это спасёт.
Фёдор курил, как будто умирал.
— Это ловушка, — прошептал Дазай.
— Конечно. Но не в том, что ты думаешь. Ловушка в том, что я могу согласиться.
Он встал. Подошёл.
Уселся на Дазая. Обхватил лицо.
— Ты бы вернулся ради меня?
— Нет, — хрипло. — Я бы вернулся, чтобы разнести их всех. Но ты… ты не должен.
— Ты хочешь, чтобы я сбежал, пока ты отдашь им всё?
— Я хочу, чтобы ты выжил. Хоть кто-то из нас.
— Сдохни.
Поцелуй.
Жёсткий, с яростью, с раздиранием. Они срывали одежду не от страсти — от отчаяния.
Каждое движение — будто последнее.
Каждый стон — как попытка заглушить панику.
Фёдор шептал ему в губы:
— Если ты уйдёшь один, я найду тебя. Где бы ты ни был.
— Я вырежу твои имя из своей кожи, но всё равно помню.
— И тогда, Осаму… никто тебя не спасёт.
Сутки почти истекли.
В дверь снова постучали.
На этот раз — с предложением, которое не терпит отказа.
