Всё становится правильным

Аргенти всегда стонет сладко. Так сладко, что эти стоны хочется медовым нектаром пить с его мягких губ. Пить, пока ничего не останется. Чтоб другим не досталось. И ведь ничем друг другу не обязаны. Но представлять его с другими отчего-то не хочется. Бутхилл сваливает всё на собственничество, которое ему очень даже присуще. Копаться в себе в поисках иных причин — неохота. Да и зачем, если обоих всё устраивает. По крайней мере, так кажется. Аргенти удобный. Как говорится, и поесть приготовит, и в рот возьмёт. Бутхилл и не заметил, как прошёл целый год с начала их связи. Целый год, как он каждые выходные возвращается в одну и ту же квартиру. Целый год, как он трахает Аргенти грубо или нежно, быстро или долго, беря всё, что ему готовы предложить. В ответ отдавая что-то, жутко похожее на доверие. Только в этой квартире он может позволить себе стянуть привычную водолазку, выставив напоказ шрамы, испещряющие весь его торс и всю шею. Может позволить себе снять оттягивающиий плечо протез, чтобы Аргенти забрался на него сверху, забирая в свои нежные руки контроль и седлая его член самым правильным образом. И одной руки так чертовски мало, чтобы делать всё, что хочется, пока у Аргенти по виску течёт капля пота, вот-вот готовая сорваться вниз, а рыжие волосы лезут в лицо. Бутхилл даже собрать в хвост их не может. Остаётся лишь упиваться видом и давиться собственной беспомощностью, которую никогда и никому. Прежде никому. До Аргенти. Обычно у Бутхилла всё просто. Не снимая одежды — лишь приспустив штаны с бельём. Без поцелуев. Без касаний. Он не любит, когда его трогают. Да и сам не фанат скользкой от пота кожи и обмена слюнями — вызывает лишь отвращение. Но иногда кажется, будто без этого никак. Будто заслуживает он это отвращение испытывать. Будто этим он наказывает себя. А потом всё равно жалкой псиной тащится в эту квартиру — к теплу и покою. К тёплым ладоням, которые будут цепляться за его спину, вплетаться ему в волосы и оглаживать пресс. К мягким губам, которые будут ласкать его кожу, сцеловывая фантомную боль с каждого шрама. К ярким глазам, которые будут смотреть так нежно, как никогда и никто. Даже родная мать, которой лишился ещё в младенчестве. Тонет во всём этом по самую макушку, почти захлёбываясь. Понимает, что не заслуживает такого, поэтому продолжает цеплять парней и девушек в клубах и барах. Продолжает придерживаться привычного уклада. Потому что жить другой жизнью не готов. Аргенти умело затмевает всех, что были в течение блядской недели, в конце которой каждый раз приходит искупление. Незаслуженное. Но чертовски необходимое. Кажется, им обоим. Им вместе удобно. Не нужно никого из себя строить в попытке соответствовать чужим ожиданиям. Бутхиллу не нужно. Можно валяться на кровати, дожидаясь пиццы из доставки — обязательно с ананасами, ох уж этот Аргенти, больной ублюдок. Можно залипать в очередной сериал, перебрасываясь комментариями. Можно просто о т д ы х а т ь. И душой, и телом. Отдыхать перед очередной рабочей неделей в автомастерской, наполненной запахом бензина и выхлопных газов. Аргенти вроде работает где-то в офисе, то ли дизайнером, то ли хуй его знает кем. Не то чтобы они много чем делятся друг с другом. Они предпочитают оголять друг перед другом тело, но никак не душу. Аргенти никогда не спрашивает, откуда все эти шрамы. Даже если любопытно — в душу не лезет. А это подкупает. Потому что бывало уже, когда по неосторожности показывал искорёженное нутро кому не следовало. В ответ — ещё больше ран. Только теперь душевных, а такие болят куда дольше и мучительнее, затягиваясь неохотно. Но Аргенти как-то умудряется одним своим присутствием эти раны залечивать. Пусть не сразу. Но всё же. Однако если остаться с ним дольше положенного — нагрянуть среди недели, к примеру, — кажется, что-то внутри изменится безвозвратно. Возможно, исцелится окончательно, и тогда Бутхилл уже не станет прежним. Нельзя ему меняться. Такие, как он, не заслуживают счастливой жизни. Он отравляет одним лишь своим присутствием чужие жизни, стоит укорениться хоть где-то. Поэтому год назад он сразу обозначил — отношения не интересуют. Он никогда не говорит «не нужны». Потому что это будет ложью. Человеку нужен человек, так, кажется, в песне поётся. И, к сожалению, это чистая правда. Только вот устал он губить своих близких и грехи свои на них вешать неподъёмной ношей. Но Аргенти, кажется, не против стать грешником с ним на пару. И от того отказаться от связи с ним кажется чем-то совсем нереальным. Аргенти слепит ярче солнца — смотреть порой больно. Но смотреть всё равно хочется, наслаждаясь пламенем чужих волос и изгибом розоватых губ. И Бутхилл не отказывает себе в удовольствии. — Пялишься, — в чужом голосе слышится улыбка. — А ты и не против, — хрипит в ответ — после долгого молчания и второй сигареты подряд иначе не получается. Пепел попадает мимо любезно подставленной пепельницы, прожигая пододеяльник. — Блять, — выругивается, пытаясь стряхнуть всё это безобразие. — Хватит уже портить мне постельное бельё, — привык уже, но замечание всё равно делает. — Можешь заменить мне пепельницу, если хочешь, уж тогда я вряд ли промахнусь, — роняет игриво, снова затягиваясь. Но Аргенти вдруг смотрит серьёзно, будто действительно над предложением раздумывает. В глазах вспыхивает любопытство — загорается пожаром в чужих глазах. — Шутка, — смех выходит слишком уж неестественным, но считает нужным обозначить. Бутхилл, конечно, мог бы побыть садистом, будь на месте Аргенти кто угодно другой. Но портить его гладкую бледную кожу не хочется. Не то чтобы ему не похуй. Просто не хочется. Сам себя в этом убеждает. За Аргенти уже замечались странные замашки — то врезать просит, то придушить, то ногтями по коже проехаться. И всё — когда на грани оргазма. Когда совсем уже плавится и, кажется, контроля над собой примерно нихуя. Тогда и выдаёт такое. А Бутхилл. Ну, он тоже не железный. Может позволить себе сжать пальцы на бледной шее не слишком, но ощутимо, чтоб воздуха в глотке стало категорически мало. Чтоб стоны сбились в тихие хрипы, а ладони обхватили его запястье, даже не думая отталкивать. Напротив, пытаясь хватку усилить. Но Бутхилл-то себя контролировать умеет — никогда не перебарщивает. Прекрасно знает грань между удовольствием и насилием и пересекать её не хочет. Аргенти быстро сдувается, пряча взгляд и делая вид, будто никакого разговора и не было. А Бутхилл пускает кольца дыма, думая о том, что через пару часов надо уже выдвигаться, и прикидывая, что можно за эту пару часов урвать. Оказывается, очень и очень многое.

***

В мастерской душно. Благо хоть можно стянуть с себя надоевшую водолазку, пока Келус разбирается с клиентами. Ему с этим его шилом в заднице самое то налаживать контакт и договариваться. Бутхилл же предпочитает оставаться в тени, отдаваясь работе, принимая заказ за заказом и игнорируя разрывающуюся мобилу. Раппа активизировалась. Хочет, небось, узнать, не сдох ли он ещё в ближайшей канаве. Пусть обломится. Но для начала ногти сгрызёт от беспокойства за друга. Кажется, Раппа единственная, кто контрит проклятье Бутхилла, отнимающее близких одного за другим. Сколько бы он эту бестию не слал, она всё равно упрямо возвращается, ураганом врываясь в его жизнь, когда меньше всего ожидаешь. Говорит, мол, без неё он совсем загнётся. Много она о себе мнит. Впрочем, Раппа справедлива в том, что никого он близко не подпускает. Может пропустить по стаканчику с Келусом, но они ведь коллеги, а не друзья. И не так уж и важно, что перед ним он протез не прячет. Просто он уверен, что Келусу похуй, и это даёт картбланш на доверие. В общем-то кроме Келуса и Аргенти Бутхилл ни с кем толком и не общается. Одноразовые подстилки не в счёт — среди них редко встречаются хорошие собеседники. Да и не особо их разговоры интересуют. Как и Бутхилла. Помнится, он и с Аргенти не планировал болтать в их первую встречу. Они встретились случайно. В стельку пьяный Аргенти и Бутхилл, по воле случая наткнувшийся взглядом на огненную копну волос, полностью скрывающую лицо, устроившееся на барной стойке. Пальцы нелепо цепляются за наполненный бокал, но, кажется, сил осушить его уже не осталось. И почему-то. Бутхилл не смог пройти мимо. — Может, тебе уже хватит, принцесса? — на что парень поднимает незаинтересованные глаза, окидывает внезапного собеседника оценивающим — пьяным — взглядом и машет ему ручкой, мол, гуляй давай. И стоило ведь реально убраться оттуда. Но отчего-то. Не хотелось. — Тогда могу я хоть компанию тебе составить? — тянет лениво, делая жест бармену. — Пить в одиночестве — это уже алкоголизм, друг мой. Парень снова поворачивает голову в его сторону, не отрывая её от своей импровизированной подушки. И как только перед Бутхиллом появляется бокал, протягивает ему собственный, и они чокаются, прежде чем припасть губами к стеклу. — Бутхилл, — представляется, раз уж они теперь собутыльники. — Аргенти, — от бархатного голоса у Бутхилла мурашки бегут по загривку, но он быстро встряхивается. Уж с теми, кто явно не в себе, он никогда не связывался и не будет. Пропустит по стаканчику да пойдёт своей дорогой. Один стаканчик. Второй. Третий. Они ничего друг другу не говорят. Просто сидят рядом, едва соприкасаясь коленями. И пьют. И в какой-то момент Аргенти вдруг выпрямляется и смотрит чуть более осознанно, хотя всё ещё поплывше. — А ты вообще-то, — заискивающим тоном, — очень даже ничего. Потрахаться не хочешь? И всю былую меланхолию как ветром сдувает. Пьяные глаза сверкают, губы растягиваются в улыбке, а пальцы игриво стучат по бокалу. Заманчиво, чёрт бы его. Но всё ещё слишком нетрезво. — Не интересует, — а в ответ на чужом лице вспыхивает самое настоящее непонимание. Будто никогда ему такому не отказывают. Будто это в первый раз. — Почему же, позволь спросить? — Удивительно, как у него язык даже не заплетается после такого количества алкоголя, впитавшегося в кровь. — Ты бухой в хламину, — и это чистая правда. Стеклянные глаза тому подтверждение. — И почему тебя это останавливает? — и снова кривая ухмылочка, а пальцы чуть поглаживают его ладонь, обхватившую бокал. Заигрывает. — А не должно? — потому что вопрос глупый. Разве не очевидно? Бутхилл не собирается никого ебать в таком состоянии, пока не получит согласие от более трезвой версии. Не в его это принципах. Да и такое редко заканчивается оргазмом. Скорее уж, побегом в уборную с целью опустошения несчастного желудка. Сам Бутхилл никогда не напивается. Алкоголь его попросту не берёт. А азарта пить, пока уж точно не проберёт, и в помине не наблюдается. — Других это обычно не останавливает, — брошенно равнодушно — как бы вскользь. Но в чужом голосе слышится едва заметная горечь. И вроде Бутхиллу должно быть похуй. Они друг друга не знают. Они вообще едва знакомы. Но отчего-то. Не похуй. Скорее, даже не на самого Аргенти, а на тех ублюдков, которые считают, что имеют право им пользоваться. Вот им бы он рожи начистил с радостью. Тряхнул бы стариной. — Эти твои другие просто конченные ублюдки, — и видеть, как в ответ на его слова чужие радужки чуть теплеют, слишком уж приятно. После этого что-то ощутимо меняется. Завязывается диалог. Бутхилл незаметно — как ему кажется — отодвигает чужой бокал подальше. Ничего важного. Про работу, про дом. Про то, какое дерьмовое пойло в этом баре. Обо всём и ни о чём. Давно Бутхиллу не было так легко просто разговаривать. — Если бы не ты, меня бы уже снял кто-то более заинтересованный, знаешь ли, — это заставляет Бутхилла впервые с тех пор, как сел за стойку, обратить внимание на весь остальной мир. Взглядов и правда немало. И на самого Бутхилла тоже. — Могу удалиться, — хмыкает, очень сомневаясь, что его действительно прогонят. — Предлагаю удалиться вместе, — ловко отбивает Аргенти. Ни о каком сексе речи идти всё ещё не может. Но оставлять его здесь на растерзание похотливой толпе уж точно не вариант. Поэтому вызывает-таки такси — одно на двоих. Аргенти клюёт носом, но, стоит заметить, тут же напускает невозмутимый вид. А уже в тёплом салоне, кажется, шалеет в край. Тычется горячими губами под подбородком, а пальцами скользит по животу поверх одежды. И ничего его не смущает — ни водитель, ни полное равнодушие Бутхилла в ответ. Потому что всё ещё нет. Впрочем, Аргенти и не пытается залезть ему в трусы. Так, развлекается малость. Другому бы уже по рукам надавал, если честно. Но не сейчас. И хуй знает, по какой причине. Теплее так просто с разгорячённым Аргенти под боком. — Зайдёшь на чай? — тоже куда-то в шею. — Или на что покрепче? — Я не буду тебя трахать, — хмыкает Бутхилл в ответ. — Я могу тебя, — и, кажется, даже не шутит. Но уж такое точно не интересует, о чём и заявляет, после чего раздаётся обречённый стон: — Ну почему ты такой упрямый, — не вопрос даже, а констатация факта. Ну, какой есть, извините. И всё же из машины его тащат волоком. И вообще-то Бутхилл легко мог бы отбиться. Мог бы послать нахуй и уехать домой. Да много чего мог бы. Но всё ещё. Хуй знает почему. Не делает ничего из этого. На пороге Аргенти пытается снова на нём виснуть, но инициатива пресекается на корню хваткой на чужих запястьях. — Где тут у тебя ванная? — спрашивает, скидывая ботинки и щёлкая выключателем, удачно попавшим под руку. — Справа по коридору, — не спрашивает даже зачем. В родной обители сразу начинает клонить в сон. Ничего, ледяной душ должен взбодрить. И Бутхилл вообще-то не садист. Но не может не забавляться с возмущённых восклицаний, когда затаскивает Аргенти под ледяной душ. В себя приводит почти моментально. Вон уже сам за шампунем тянется. И, как-то вдруг смутившись, выпихивает Бутхилла из комнаты, запахивая шторку. Значит, трезвеет. Квартирка на вид дорогая. С собственной норой не сравнится. Впрочем, Бутхилл готов и на сене спать, лишь бы тепло и холодильник с жратвой рядом. Он не привередлив. А вот по Аргенти видно сразу — птичка высокого полёта. С такими лучше не связываться. Иной уровень. Но уходить ни с чем будет как-то странно. Тем более, после того, как благородно спас принцессу от похотливых драконов, готовящихся вот-вот утащить её в свою пещеру. Шутки шутками, только вот нихуя не смешно. Но об этом Бутхилл подумает как-нибудь в другой раз — через целое никогда. Потому что Аргенти всё ещё ему никто, чтобы переживать о его судьбе. Лёгок на помине — выползает из душа вместе с клубами пара. Любит, значит, в кипятке вариться. — Помнится, ты обещался чаем угостить. Пьют молча. Аргенти даже кружку держит по-деловому. Будто на чаепитии у английской королевы чай с молоком распивает, а не свою сахарную бомбу, которую минутами ранее зарядил пятью ложками сахара. Так и до диабета недалеко. Впрочем, хозяин — барин. Когда кружки опустошаются, Бутхилл встаёт с насиженного местечка. — Поеду я домой, — и пока кружку в раковину ставит, не замечает испуга в чужих глазах, лишь на короткий миг показавшегося. — Может, останешься? Поздно уже. Не в его это правилах — на ночь оставаться. Обычно схема одинаковая. Приехал, трахнул и уехал. Никаких ночёвок, чаепитий, ужинов. Совсем ничего. Но, кажется, одно из своих правил уже и так нарушил. Хуже не будет, верно? Аргенти тащит его за запястье в спальню — очень светлую и просторную, но слишком большую для него одного. Ложатся по разные стороны. Аргенти в домашней футболке. Бутхилл в уличной одежде. Ему, конечно, тоже предлагали переодеться, но оголяться он точно не собирается. Несмотря на то, что и так уже сотню своих правил нарушил, хочется хоть какие-то из них соблюсти. И возможно. Только возможно. Ему не хочется возвращаться одному в свою затхлую дыру, где кроме рефлексирования над прошлым делать больше и нечего. Особенно ночью. С форточки поддувает уличной прохладой. Аргенти кутается в одеяло, как в кокон. Бутхиллу же вовсе укрываться не нужно. Смотрит в потолок и ждёт, когда тело рядом перестанет шуршать, потому что иначе уснуть он не сможет. Посторонние звуки слишком отвлекают. Он привык всегда быть настороже, и от каждого шума неизменно подскакивает среди ночи. Жизнь научила тому, что каждый шорох таит в себе опасность. В приюте каждый шорох может стоить тебе жизни. Ну вот, начинается. Стоит только заскучать, и перед глазами снова картинки из прошлого заезженной киноплёнкой скачут. Аргенти ворочается. Пару раз даже встаёт и выходит из комнаты — краем глаза Бутхилл замечает бледные ноги. И в какой-то момент сон всё же приходит, утягивая в свои объятия.

***

Тёмная ночь, освещённая лишь полыхающим зданием. Лёгкие горят, а горло рвёт кашлем. Злые слёзы обжигают промёрзшие щёки. Тепло настигает внезапно. Прорывается сквозь пучину отчаяния и мороза. Укутывает шерстяным одеялом и укачивает, словно младенца в объятиях матери. Удаётся сделать вдох. И тепло это ему вовсе не привидилось в бреду. Бледные конечности облепляют со всех сторон. — Эй, — выходит задушенно, впрочем, никто и не отзывается. Аргенти сейчас не до разговоров явно. Как пёс потирается членом через бельё о чужое бедро и дышит тяжело. — Блять, — возбуждение накрывает резко и с головой. Пальцы сами находят изгиб поясницы под домашней футболкой. Оглаживают тонкую талию и прижимают ближе. В темноте едва реально что-то разглядеть, оттого Бутхилл вздрагивает, когда его мокро целуют, забираясь на бёдра верхом. Дыхание мятное. Алкоголь, кажется, почти выветрился. А это значит лишь одно. Теперь можно. И Бутхилл отпускает себя, цепляясь за податливое тело. Трогает, гладит, наслаждаясь нежностью кожи. Кусает чужие губы, потому что не нравятся ему такие поцелуи. Раньше не нравились. Но Аргенти его и не спрашивает. Просто делает то, что ему привычно. Оттого только приятнее одним движением подмять его под себя, выбивая удивлённый выдох. Контроль отдавать он точно не собирается. Ни в каком из смыслов. Он даже никогда жопу никому не подставлял. Не его это. Контроль можно отдать только тому, кому доверяешь как себе — не меньше. А Бутхилл никому не доверяет. Больше не доверяет. А те, кому доверял, уже в прошлом, и назад их не вернуть. Как бы сильно ни хотелось. — Сними это, — руки цепляются за край водолазки, выправляя её из джинс, но Бутхилл легко их отбрасывает. — Я останусь в одежде, — заявляет безаппеляционно. У Аргенти в глазах загорается вызов — хочет поспорить. Но порыв пресекается мозолистыми от работы пальцами у него на члене. Насухую приятного мало, но Аргенти даже от простых касаний плавит, как глазурь на солнце. Дышит горячо-горячо прямо в губы и льнёт навстречу руке. Вторая же рука — протезированная и на пару градусов холоднее, хоть и обтянута искусственной кожей, чтоб не бросаться в глаза, — опирается о кровать, позволяя удерживать вес. Чувствительности в ней всё равно ноль, как и толку от неё. Поэтому Бутхилл не чувствует, но видит, как Аргенти, откинувшись на подушку, касается губами кисти. Этого достаточно, чтобы пальцы обхватили его сильнее и задвигались резче. Чужие бёдра рвутся навстречу в погоне за удовольствием. В собственном белье влажно, но сейчас важнее другое. Лицо Аргенти, когда наконец-то доходит до пика, отпечатывается где-то на подкорке — ничего прекраснее Бутхилл ещё не видел. Ни один человек под ним не выглядел насколько божественно. Впрочем, красотой Аргенти уж точно не обделён, так что ничего удивительного в этом нет. Везёт же некоторым. — Дай я, — на грани шёпота, пытаясь дотянуться до чужой ширинки. Хочется остановить и самому всё сделать, но в очередной раз капитулирует перед этой рыжеволосой бестией. В конце концов, дальше положенного не лезет. Достаёт член и уверенными движениями дрочит, аж кончик языка вытащив от усердия. Смешок гаснет на языке, не успев вырваться, когда сжимает в пальцах чуть сильнее. Почти до боли — охуенно. Невероятно, но факт, на обоюдном петтинге и останавливаются, заваливаясь на подушки без сил, стоит Бутхиллу тоже дойти до края. Влажные салфетки на прикроватной тумбочке очень кстати. И чужие конечности, снова обхватившие его цепкими лианами, уже почти не напрягают. К хорошему быстро привыкаешь. Проснувшись под утро, Бутхилл порывается свалить уже домой — и так прилично задержался. Но выпутаться из чужих рук — та ещё задачка. Решать её спросонья — не лучший вариант. А после он просыпается уже один под аппетитный аромат чего-то съестного и горячего. А после он-таки трахает Аргенти на кухонном гарнитуре, выражая благодарность за завтрак и ночлег. Тот принимает член не хуже самой элитной проститутки, уже готовый и растянутый после утреннего душа. Позволяет держать себя за ещё влажные волосы и издаёт самые сладкие звуки. И вот на этом моменте всё точно должно было закончиться. И вот на этом моменте что-то идёт по пизде. — Может, как-нибудь повторим? — Аргенти улыбается чересчур довольно. — Отношения не интересуют. — А кто говорил про отношения? — и правда. Но всё же обозначить стоило. Номерами они всё же обмениваются. «Принцесса» и «ковбой» в контактах друг у друга. Почему именно ковбой, даже спрашивать не хочется. Хоть отношения заводить никто из них и не планировал, иначе связь, длиною в год, уже не назовёшь. Как говорит Аргенти, у них свободные отношения. Как говорит Бутхилл, у них трах без обязательств. И то, и то их устраивает. А Раппе об этих отношениях он предпочитает не рассказывать — меньше знает, крепче спит. Догадывается он, какую драму она из этого разведёт. Примером тому его первые и последние отношения. Реальные отношения. Со свиданиями, признаниями и прочим соплежуйством, которое ничем хорошим не закончилось. Для обеих сторон. Телефон снова разрывается звонком и приходится поднять чёртову трубку, отрываясь от разобранной тачки, с которой ему кровь из носа надо до вечера разобраться. Иначе получит пиздов от Келуса. Фигуральных, конечно же. — Достала, чего тебе? — приветствия нынче не в моде. Впрочем, отвечает ему незнакомый голос. Полное имя называет и представляется лечащим врачом. Оказывается, Аргенти с какого-то хуя обозначил Бутхилла своим доверенным лицом на случай экстренных ситуаций. — Дело в том, что молодой человек пропустил уже три сессии, — буднично вещают из трубки. — Сессии? — Бутхилл слышал только про сессии в универе или, там, БДСМ-сессии. Если речь идёт о втором, то он Аргенти это ещё припомнит в ближайшие выходные. — Всё верно. Психотерапия, — и на этом слове корабль мироздания накреняется, грозя врезаться в скалы. — Я прошу вас уговорить его снова посещать сессии. — С чего вы взяли, что он будет меня слушать? — потому что звучит, как полнейший абсурд. Раз уж Аргенти даже не удосужился о таком важном аспекте своей жизни рассказать, значит, он вообще не желает обсуждать эту тему и тем более внимать непрошенным советам. — Он доверяет вам, — а от этого что-то внутри неприятно ёкает. Неизвестно, сказано ли это ради нужного эффекта или действительно с чужих слов взято, но по нутру когтями скребётся странное чувство. Горечь. Потому что не заслуживает он ничьего доверия. Да и не нужно оно ему. Не просил он. И не попросит никогда. Потому что взамен ему предложить нечего. Продолжать разговор дальше не имеет смысла, так что Бутхилл сбрасывает, ничего не обещая. Не в его характере давать обещания, которые вряд ли сможет выполнить. Скорее всего, Аргенти написал его номер на самый крайний случай, рассчитывая, что он так и не наступит. Неужели ему вообще некого было больше вписать? Впрочем, про семью и друзей Аргенти никогда не рассказывал. Для обоих больная тема. И всё же любопытно, для чего Аргенти нужна психотерапия. Бутхилл во всё это дерьмо не верит. У него вместо психотерапевта бутылка коньяка и заезд на байке по бездорожью. Каждая такая поездочка — на грани жизни и смерти. Бодрит ещё как. И всю свою жизнь переосмыслить вынуждает. А тут сразу видно — принцесса, она и есть принцесса. Чтоб в себе разобраться, нужно по врачам бегать да таблетки глотать небось. Странно только, что ничего такого он за Аргенти не наблюдал. Впрочем, ему ли это говорить, если они видятся исключительно на выходных, а всё остальное время предоставлены сами себе. Выбор у Бутхилла в данной ситуации невелик. И он выбирает самое простое — промолчать. И может быть. Только может быть. Понаблюдать. Не то чтобы ему это важно. В конце концов, с ним Аргенти всегда красив, весел и лёгок в общении. И это никогда не казалось притворством. Да, пожалуй, понаблюдать и правда стоит. Уже к выходным звонок совсем забывается, погребённый под завалом на работе. Келус, видимо, не в курсе, что у Бутхилла не сто рук, а всего две, да и то, одна из них менее эффективна. Раппа-таки дозванивается до него, высказывая всё своё недовольство громко и нецензурно, но, удостоверившись, что друг ещё жив и помирать не собирается, заметно успокаивается, сменяя гнев на милость. Оказывается, она сейчас в очередной командировке — загорает под пальмами с перерывами на деловые встречи. Раппа частенько в разъездах, и это Бутхиллу на руку, иначе она бы из него все соки выжала. Подруга считает, что он должен отбросить прошлое и жить дальше. Как будто это раз плюнуть. Вот только нихуя подобного. Одни кошмары чего стоят, попеременно мешая спать и вынуждая просыпаться в холодном поту. Это, наряду со многим другим, причина, по которой на ночь он ни у кого не остаётся. До Аргенти не оставался. Это довольно быстро стало привычкой. Не сваливать сразу после секса, а зависать день-два в чужой квартире. Аргенти никогда не спрашивает о кошмарах. Бутхилл не считает нужным пояснять. Да и вряд ли нужны объяснения, когда они бледными росчерками испещряют кожу. Этого должно быть достаточно для того, чтоб составить хотя бы частичную картину. Однако просто было не всегда. Когда Бутхилл приезжает к Аргенти на следующие после их знакомства выходные, становится странно. Фонит чем-то давно забытым и оставшимся в прошлом. Поэтому пытается вести себя так, как за многие годы уже привык. С порога ставит Аргенти на колени. А тот и рад — тянет зубами ширинку и трётся лицом о чужое возбуждение через бельё. И вот так, стоя на коленях, раскрасневшийся и жаждующий, выглядит ещё прекраснее. — Ты ведь понимаешь, что я и с другими сплю? — между делом спрашивает, когда его заглатывают, словно самый вкусный леденец. Момент не самый подходящий, о чём ему и докладывают, не произнося ни слова, но легонько задевая головку зубами. Вырывается шипение. Впрочем, возбуждение не снижается ни на градус. У принцессы и зубки имеются, оказывается. — Понял, потом, — в ответ довольное мычание вибрацией по стволу. Вот только «потом» наступает снова не в очень подходящий момент, когда Бутхилл вжимает Аргенти лицом в стол, потираясь членом меж обнажённых ягодиц. — Главное, что ты чист и используешь защиту, — Аргенти вещает менторским тоном, словно не его собираются разложить прямо на столе. — С другими. — А с тобой? — и вопрос, скорее, риторический. Помнит ведь прекрасно, что в прошлый раз о защите никто и не вспомнил. Аргенти мычит что-то невнятное, но явно отрицательное, и срывается на стон, когда Бутхилл входит на всю длину одним слитным движением и даёт передышку, ненадолго замирая внутри, касаясь ладонями чужой спины, чуть поглаживая, чтобы после вцепиться в бёдра, сжимая до красных пятен, и начать наконец вдалбливаться быстро и сильно. Слушать, как Аргенти нестройно частит упоминания Господа, почти задыхаясь от заданного темпа, музыка для ушей. Бутхилл вечно бы слушал, но всё хорошее рано или поздно приходит к своему логическому завершению. В их случае — к яркому оргазму. — Пойдём вместе в душ, — предлагает Аргенти, но ответ, конечно же, может быть только один. — Почему нет? — Потому что, — и другой на его месте мог бы обидеться, послать его, выгнать из квартиры. Но Аргенти умеет удивлять — пожимает плечами и сам идёт в сторону душевой, не стесняясь собственной наготы. И Бутхиллу бы свалить. Но вместо этого заказывает пожрать, пока варит себе кофе в турке. А когда Аргенти освобождает душ, лишь предупреждает его о курьере и даже не фыркает на предложенные домашние штаны — всяко удобнее тесных джинсов. А вот от футболки отказывается. Китайская еда оказывается Аргенти не по вкусу, хоть и утверждает обратное. Да вот только сложно не заметить, как носик свой аристократичный морщит от остроты и изобилия приправ. — В следующий раз еду выбираю я, — говорит только под конец их импровизированного ужина. — А будет следующий раз? — на что Аргенти одаривает его многозгачительным взглядом, мол, дурак ты, что ли. И это становится рутиной. Вот только всё ещё в душных водолазках. Но что сейчас волнует Бутхилла в первую очередь, так это причина, по которой Аргенти всегда растянут и смазан. Конечно, это удобно. Сильно облегчает дело. Но в то же время. Бутхилл хочет сам подготовить его. Хотя прежде не тратил на это слишком много времени. Да, он определённо делал всё, чтобы не причинить партнёрам лишней боли, но растяжка всегда казалась чем-то обыденным. С девушками в этом плане проще. И всё же. Хочется смотреть, как Аргенти извивается на его пальцах, прося о большем. Один лишь образ в голове заводит не на шутку. Однако Бутхилл уважает чужой выбор и не собирается настаивать. Он просто спросит. Любопытства ради. — Давай так, — говорит ему Аргенти, потягивая сладкий чай в очередную тихую субботу, — ты снимаешь верх, а я, так уж и быть, позволю тебе заняться подготовкой. По инерции хочется возразить. Хочется отказаться. Хочется спрятаться в панцирь, который уже второй кожей прирос. Однако. Хочется рискнуть. Хочется согласиться на эту сделку и посмотреть, что из этого выйдет. — Как-нибудь потом, — отвечает расплывчато, задвигая эту тему в дальний ящик. Но каждый следующий секс — с Аргенти или нет — сопровождается мыслями о том, каково это будет. Выставить своё поломанное тело на обозрение. Позволить касаться шрамов, которые всё ещё фантомно болят. Показать огрызок плеча, оставшийся от его руки. Кто вообще захочет трахаться с ним таким? Мысли заставляют задыхаться, и приходится оставить очередную пассию удивлённо моргать, когда дверь кабинки громко хлопает вслед удаляющемуся Бутхиллу. Но Аргенти и здесь решает за него, ведь смелости у него куда больше. И это почти вызывает восхищение. Заискивающе улыбается, лёжа под ним, и заявляет, что сегодня не готовился, протягивая в руки смазку и смотря прямо в глаза с вызовом, мол, твой ход. И Бутхилл делает этот ход. Делает, переступая через себя и кроша годами выстраеваемые стены в пыль. Делает, несмотря на то, что дышать нечем и в горле ком. Делает, оставляя разруху на месте былой уверенности в себе. Стягивает водолазку через голову, оголяя всего лишь тело. Пусть и израненное не меньше души, но всё же. Просто тело. И Аргенти смотрит. Смотрит, как красиво рассыпаются чёрно-белые пряди по крепким плечам. Смотрит, как перекатываются мышцы пресса под кожей. Смотрит на неразборчивые чёрные буквы, набитые под сердцем. — Можно? — и тянется рукой навстречу всему этому, не в силах остановиться. Бутхилл перехватывает за запястье. Кажется, не нарочно, но слишком сильно сжимает. И дышит часто-часто, хмурясь и пытаясь стряхнуть с себя ядовитую тревогу, отравляющую разум. Даже не замечает, что схватился протезированной рукой. Механические пальцы грубые и неподатливые. К ним тяжело привыкнуть. И Бутхилл не чувствует, но видит, как Аргенти поднимает вторую руку и накрывает холодные пальцы, мягко поглаживая. — Всё нормально, — и его словам хочется верить. Когда чужие касания достигают его тела, всё нормально. Когда подушечки пальцев едва ощутимо оглаживают шероховатость кожи, всё нормально. Когда его за плечи тянут вниз, увлекая в поцелуй, всё нормально. Пока на лице Аргенти ни капли отвращения, всё действительно нормально. Об этой минуте слабости никто не говорит. Как и о той, которая возникает после, только уже со стороны Аргенти, когда он всё просит и просит растянуть ещё. — Ты уже готов, — уверяет Бутхилл, потому что уверен в этом на сто процентов. Но в чужих глазах всё ещё таится сомнение. И оно там явно не из ниоткуда взялось. А думать и представлять, на какой почве оно проросло, отчего-то горько. Не в стиле Бутхилла успокаивать и поддерживать. Вообще ни разу. Не умеет он в это. Однако считает необходимым сказать очевидную для него, но важную для Аргенти вещь: — Я не собираюсь причинять тебе боль, — и этого достаточно, чтобы его отпустило. Чтобы позволил усадить себя на бёдра и насадить на член впервые так неспешно. Чтобы после Аргенти уже сам царапал короткими ногтями плечи, задавая свой темп и крича, забываясь в удовольствии. Слабость сближает. Особенно когда так удачно резонирует с чужой. Вот только сближение никого из них не интересует. По крайней мере, оба продолжают себя в этом убеждать. С того момента становится проще. Но вместе с тем куда сложнее. Потому что непривычно до жути. Бутхилл и сам не сможет объяснить, как они пришли к той лёгкости, которая есть между ними сейчас. И всплывший на поверхность секрет образует волнение посреди штиля. Пока Аргенти всё внимание отдаёт триллеру на большом экране дорогущего телевизора, внимание Бутхилла привлекают чужие пальцы. И дело вовсе не в их изящности — не в этот раз, — а в том, что ими отбивают неизвестный ритм, периодически нервно хрустя костяшками. Мелочь. Но. Бутхилл ни о ком не беспокоится. Кроме, разве что Раппы, которая любит влипать в неприятности — иначе скучно жить. Не беспокоится и не переживает. Но всё же спрашивает: — Всё в порядке? — на что Аргенти резко вздрагивает, удивлённо моргая и поворачиваясь к нему лицом: — Конечно, — и легко смеётся, отмахиваясь ладошкой. Впервые на памяти Бутхилла смеётся наигранно. Настораживает настолько, что уезжает Бутхилл утром в воскресенье, сославшись на дела. Впрочем, они ничем друг другу не обязаны, поэтому и объясняться им не надо. Вспоминать о злополучном звонке во время секса вообще не привлекает.

***

Рутина затягивает. Каждая новая неделя похожа на предыдущую. Бутхилл к этому уже привык — так спокойнее. Быть уверенным в завтрашнем дне намного приятнее, чем просыпаться в неизвестности. Всё детство так прожил. Больше не хочется. Когда скитаешься по приютам и приёмным семьям, об уверенности в завтрашнем дне речи быть не может. Тут сомневаешься, доживёшь ли вообще до вечера, не то что до утра. И даже когда оседаешь на одном месте надолго, до последнего рассчитываешь на худшее. И не зря. Потому что в конце концов. Остаётся лишь пепел. В конце рабочей недели Келус предлагает посидеть в баре. Его подружка уехала на выходные к родителям в родной город, потому что они рассорились в пух и прах из-за прокисшего молока. Очередная причина для того, чтобы не заводить отношения, — вечные ссоры по пустякам. Бутхилл уже написал Аргенти, что сегодня не приедет. И вообще-то не обязан он отчитываться. Но некрасиво получится, если его зазря будут ждать. А он планирует нажраться. За разговором время летит незаметно, как и шот за шотом. Зрение чуть рысплывается, Бутхилл посмеивается над очередной историей Келуса, и на периферии взгляда замечает знакомую рыжину. Голова сама поворачивается в ту сторону. Ну конечно. Как он вообще мог подумать, что его ждать будут. Бутхилл привык видеть Аргенти в домашней одежде или же вовсе без неё. В безразмерных футболках и в одних боксёрах, но сейчас Аргенти выглядит как шлюха. С оголённым из-за короткого топа пупком и с ещё несошедшими с прошлого воскресенья засосами. — Ты чего? — зовёт его Келус. И надо бы отвернуться. Какая ему разница, с кем там Аргенти собирается развлекаться, виляя задом в узких джинсах и опираясь ладонью о барную стойку перед каким-то мужиком, который смотрит как на добычу, а потной ладонью тянется к чужой талии. И у Бутхилла явно беды с головой. Иначе он не знает, какого хуя творит. Но тело движется само. Чужая рука перехватывается и заламывается, а ничего не понимающий мужик утыкается лицом в стойку. Рядом кто-то кричит. Кто-то зовёт его по имени. В ушах шумит кровь, заглушая всё вокруг. И только знакомая рука на плече — обухом по голове. В глазах у Аргенти не удивление даже, а шок. И там же что-то нечитаемое на самом дне. Распознать не удаётся. Их вытаскивают на улицу, потому что нехуй потасовки устраивать. Аргенти молчит. Не злится даже, не кричит, просто молчит. А чувство вины голодным зверем нутро пожирает. Какого чёрта он устроил? Но извинения застревают в горле. Знать, что Аргенти трахает не только он, — это одно. А видеть, как его клеит хуй пойми кто — совсем другое. — Ну и хули ты молчишь? — потому что тишина уже кислород перекрывает, сжимаясь удавкой на шее. Пусть уж лучше наорёт, скажет, что нет у Бутхилла никакого права такую хуйню творить. — Ты сам написал мне, что не приедешь, — и это звучит как оправдание. И какого, спрашивается, хуя? Зачем он вообще оправдывается? — А мне не хотелось оставаться одному, — Аргенти зябко ведёт плечами. Ну конечно, в одном топике своём шлюховском, а вечером довольно прохладно. Приходится снять свою кожанку и накинуть ему на плечи, получая в ответ благодарный кивок. — Я не это хотел услышать, — вот только чёрт знает, чего ему реально хочется услышать от Аргенти. — Мне жаль? — звучит вопросом, и после этого хочется по роже себе втащить. — Нахуя ты извиняешься? — на эмоциях Бутхилл ругается больше обычного, но Аргенти и бровью не ведёт на грубость. Привык уже к чужой манере общения. — Потому что ты злишься? — Я злюсь на себя, мать твою, — вырывается рыком. Бутхилл никогда не был силён в словах, но здесь без них, видимо, не обойтись. — Ты мне ничем не обязан, как и я тебе. И то, как я себя сейчас повёл, было тупо, — скорее даже неуместно, но очень сложно подобрать нужные слова, чтоб Аргенти правильно его понял. — Тебе следует въебать мне хорошенько, ну или наорать, я не знаю. — Но я не хочу, — и звучит это так искренне и всё ещё удивлённо. Словно Аргенти вообще не понимает, к чему весь этот разговор. От осознания становится ещё хуёвее. Аргенти не видит в ситуации ничего такого, потому у него и нет причин злиться. Для него это норма. Похоже, любая нездоровая хуйня кажется ему нормой. — Ладно, я отвезу тебя домой, — Бутхилл устало потирает переносицу. — Отвезёшь? — рыжая бровь скептически приподнимается. — На такси, — после стольких шотов других вариантов и быть не может. Алкоголь почти выветрился, и сам он мог бы доехать на байке, но с пассажиром — слишком большая ответственность. Никогда её на себя возьмёт. Больше не возьмёт. И пока заказывают такси, вспоминает о Келусе, про которого забыл просто напрочь. Но вот и он сам — лёгок на помине. Выходит из бара и движется прямо к ним. — И что это было? — пихает в плечо и бросает слишком уж очевидные взгляды в сторону Аргенти. Сейчас ещё напридумывает себе невесть чего. — Уж явно не то, о чём ты мог подумать, — и на этом вопрос закрыт. Слишком уж быстро приезжает такси. И слава богу. Не придётся объясняться. По крайней мере, сейчас. Потому что очевидно, что Келус его ещё достанет в понедельник. В машине едут молча. И флэшбэкает куда-то в тот самый первый вечер, когда точно так же сидели бок о бок на заднем сидении. Вот только Аргенти тогда лип к нему, а сейчас ведёт себя подозрительно тихо. И когда тормозят у дома, Бутхилл думает поехать к себе. Но этот выбор кажется ошибочным. И Аргенти смотрит странно, ожидая чужого решения. Стоит, наверное, спросить. Но в его глазах ответ и так уже читается. Они не налетают друг на друга, едва закрывая за собой входную дверь. Сейчас нет. Проходят на кухню. Аргенти ставит турку на плиту, а Бутхилл разваливается на стуле, потирая гудящие виски. — Обезбол? — на что молча кивает — ему не помешает. И, бросая в рот таблетку, краем глаза замечает, как Аргенти берёт две пилюли из незнакомой упаковки, закидываясь сразу обеими и запивая стаканом воды. Язык чешется спросить. Но не его это дело. А после глаза снова находят его оголённый пупок, и руки тянутся сами. Обхватывает за талию и касается губами гладкой кожи. Аргенти всегда пахнет по-особому. Настолько сладко, что почти приторно, но в то же время с остринкой. И было бы удобно не начинать разговор заново. Просто взять его на этом столе. Это им привычнее. Но. Это горькое «но», которое не даёт спустить всё на тормозах. — Ты не должен прощать мне любую хуйню, — говорит, не отрываясь от бледного живота. — Даже если мы не в отношениях, — Аргенти в его руках крупно вздрагивает. — Ты можешь просто трахнуть меня как обычно? — и голос его едва заметно дрожит. И прямо сейчас Бутхилл совсем не понимает, что творится в голове у Аргенти. Не то чтобы хоть когда-то понять пытался. А стоило бы. — Не могу, — шепчет губами по коже. И впервые на своей памяти слышит, как сверху недовольно цокают. И правда. Чего это он. Аргенти не злится. Хуйня случается. Сейчас всё нормально. А о том, почему он вообще полез в драку, подумает как-нибудь потом. Да и чужой запах голову дурманит похлеще алкоголя. Бутхилл расстёгивает чужие джинсы и касается губами члена через бельё, теперь слыша удивлённый выдох сверху. Извинения никогда не были его сильной стороной. Проще ведь действиями показать, что ему жаль. Настолько жаль, что заглатывает целиком, цепляясь пальцами за бёдра и притягивая ещё ближе к себе, вынуждая опереться о свои плечи ладонями. Шея начинает затекать в неудобном положении и приходится всё же соскользнуть со стула и встать на колени, чувствуя, как Аргенти пальцами вплетается ему в волосы. Бутхилл никогда на коленях не стоял. Ни перед кем. До сегодняшнего дня. И отчего-то он совсем не ощущает дискомфорта от этой позиции. Напротив, слушать стоны Аргенти, проходясь языком по уздечке и случайно цепляя ствол зубами, и чувствовать, как его тянут за волосы не больно, но ощутимо, просто о х у е н н о. Когда Аргенти уже на грани, он тянет ещё сильнее, пытаясь предупредить, но Бутхилл не планирует отстраняться. Одними глазами говорит: «Я приму всё, что ты мне дашь». Аргенти выстанывает что-то между ругательством и его именем, вбиваясь прямо в глотку и достигая пика. И когда Бутхилл смотрит на него такого снизу вверх — на взъерошенного, с испариной на лбу и максимально довольного, — он думает лишь о том, что возможно. Только возможно. Он бы попробовал подставить свой зад. В первый и, быть может, последний раз. Но только Аргенти. Никому больше. Чтобы заставить Бутхилла кончить, даже стараться не приходится, потому что заведён и так уже до предела. Достаточно пары движений рукой и сомкнутых где-то на шее зубов. А потом Бутхилл вспоминает, что на этой неделе даже никого не цеплял. И мыслей не было об этом. Не то чтобы ему так уж важен частый секс. Скорее, это как напоминание. Напоминание о том, что чего-то больше случайных связей он недостоин. Никогда не будет. Не после того, что случилось с Робин. Вот только чем дольше он находится подле Аргенти, тем меньше его интересуют походы по клубам и бессчувственная ебля. Нет, конечно, с Аргенти у них тоже не про чувства. Никогда не было и не будет. И всё же приятно делить одну кровать на двоих, позволять держать себя в объятиях после очередного кошмара и не стрематься снимать свой протез. Но приятно ли это самому Аргенти? Вопрос возникает внезапно, пуская мурашки сомнений бегать по коже. Сейчас он снова весел и открыт. Смеётся над фильмом, комментируя нелепые моменты и пуская носом свой приторный чай. Пихает Бутхилла в плечо, когда тот бросает едкие шутки, высмеивая героев. Жмётся плечом к плечу, потому что вот такой он — тактильный, шумный и яркий. Светит ярче солнца — аж глаза слепит. Но забыть то, каким он показался часами ранее, уже невозможно. Слишком уж тот образ резонирует с тем, к чему Бутхилл привык. Какой же из них настоящий? Спрашивать он не станет. Но вскоре ответ предоставляется сам собой. Ведь как бы усердно ты ни пытался что-то скрыть, правда всё равно вылезет наружу. Так и случается.

***

Механические пальцы неповоротливые и грубые. Из них легко может выскользнуть гаечный ключ, карточка или ключи от дома. А Бутхилл сразу и не почувствует, поэтому перехватить не успеет. Сейчас из них выскальзывает кружка, громким звоном разрубая утреннюю тишину. Осколки разлетаются по полу, но, кажется, не задевают его. Он уже хочет начать прибирать весь этот беспорядок, как в кухню вбегает Аргенти, смотря напуганными глазами и тяжело дыша. — Что, — сглатывает, набирая воздуха, — случилось? — и ладонями тянется к Бутхиллу, которые перехватывают тут же, сжимая и успокаивающе поглаживая. — Просто кружка. Всё в порядке, — и Аргенти выдыхает, но дрожь в пальцах его выдаёт. Понимает сам, что не отвертеться теперь. — Меня пугают громкие звуки, — и рукой машет, мол, ерунда это всё. Никто не будет спрашивать почему — не принято так у них. — Мне надо, — губы поджимает, не договорив, и тянется к тумбочке, доставая пачку таблеток. Название не разобрать, но, кажется, те самые. Глотает сразу две, тут же облегчённо выдыхая, и выглядит уже куда спокойнее. — Извини. — За что ты извиняешься? — За то, что ты видишь меня таким, — хуй знает, как это понимать, но то, как эти слова звучат, Бутхиллу совсем не нравится. И впервые за всё это время вопрос вылетает вольной птицей — не сдержать. — Что это за таблетки? — а у Аргенти вместо ответа улыбка сползает с лица. Он может послать его. Сказать, что не его это дело. Что угодно, и Бутхилл примет это. Потому что всё ещё. Никакого грёбанного права задавать такие вопросы не имеет. Потому что они друг другу никто. К сожалению. Но Аргенти любит удивлять. Не посылает, а лишь плюхается на стул, прося заварить ему чай. А потом говорит: — С ними легче, — больше ничего не объясняя, но давая понять, что этого и так много. Это и так нутром наизнанку. Большего он дать не может. Или же не хочет. Той ночью они не трахаются. Не целуются даже. Просто лежат лицом к лицу друг против друга. Делят один воздух на двоих. — Ты знаешь, — начинает Бутхилл, привлекая чужое внимание, — я недели две уже ни с кем не трахался. Кроме тебя, — это не должно звучать как признание. Но звучит. Признание в собственной слабости перед Аргенти. Перед этой квартирой, в которой комфортно. Перед их связью, которая не душит, а, напротив, словно развязывает руки. Аргенти молчит, но смотрит в глаза так пронзительно, почти не моргая. Прямо в душу заглядывает, не спрашивая разрешения. Но оно ему и не нужно. — А я вообще, — слова звучат хрипло, почти шёпотом, — с тех пор, как мы начали спать, только с тобой был. Больше ни с кем. Хочется выть раненым зверем, потому что ощущает себя именно так. Будто в крови по локоть и с чужим сердцем в руках, разорванным в клочья. Будто сам это сердце и разорвал, превратив в кровавые ошмётки, и надеялся, что и так сойдёт. Жить можно. Хочется залезть Аргенти в голову. Хочется узнать, о чём он думает и чего хочет. Чего от Бутхилла хочет, вывалив на него это ушатом ледяной воды. Но он ведь ни о чём просить не станет. Как и до этого не просил. Его всё устраивает. Ему большего и не надо. — Почему? — и ответ очевиден до ужаса. Очевиден до горькой печали в ярких глазах. Очевиден до кривой улыбки на сухих губах. Они не дают обещаний. Не говорят лживых слов. Они продолжают плыть по течению. Вот только. Что-то ощутимо меняется. Бутхилл случайно пишет ему среди недели — что-то о погоде, мол, плечо разболелось к дождю. Аргенти в ответ смеётся над ним и называет старой развалиной — не так уж и далеко от правды. И они начинают переписываться. Шлют друг другу глупые видосы. Аргенти с нелепыми котятами. Бутхилл с топом самых страшных аварий без летального исхода. Аргенти, конечно, потом ворчит на него, но не жалуется. — Кому это ты там улыбаешься в телефоне? — Келус застаёт его врасплох. Механическая рука непроизвольно вздрагивает, рабрызгивая кофе из стаканчика. — Ничего я не улыбаюсь, хуйню не неси, — вместе со словами тянется за тряпкой. — Это тот парень из бара? — и тут можно только побиться башкой об стол в надежде раскроить себе череп, потому что иначе разговора не избежать. А ведь в тот раз Келус так ничего и не сказал, и на тебе — вспомнил. — Допустим, — потому что отнекиваться уже нет смысла. Нечего было в мобилу лыбиться, как придурочный. Но как тут не лыбиться, когда Аргенти прислал ему фотку яичницы, которую сделал себе на завтрак — с глазами помидорками и улыбкой из кетчупа. — И что у вас? — снова допытывается Келус. Если бы Бутхилл ещё знал, что у них. До этого с лёгкостью сказал бы, что просто секс. Но теперь. — Да чёрт его знает, — и это самый искренний ответ, который можно от него получить. — Тебе хорошо с ним? — хочется послать уже Келуса с его вопросами, лезущими в душу. Но он и правда задумывается. Хорошо ли ему с Аргенти? «Хорошо» — слишком поверхностное слово. — С ним легче, — отвечает, вспоминая невольно чужие слова, брошенные насчёт таблеток. Аргенти тоже своего рода лекарство. Лекарство для его истерзанного нутра. С ним кажется, что раны понемногу затягиваются, а шрамы сходят, оставляя почти девственную незапятнанную кожу. Похоже, Келусу этого ответа достаточно. Он задумывается на мгновение и всё же делает контрольный выстрел: — А ему с тобой? — а вот на это ответа нет. Как может быть хорошо с тем, для кого ты на протяжении года был спасательным кругом? В то время, как сам, кажется, не ощущал почвы под ногами. Горечь в чужих глазах говорит, что нет, нихуя Аргенти не хорошо с Бутхиллом. И всё же. Он отвечает на его сообщения. Всё ещё пускает в свою квартиру. Отвечает на вопросы, которые неизменно становятся частью их общения. Вопросы личного характера. Такие вопросы, ответы на которые раньше им были неинтересны. А теперь вдруг хочется знать как можно больше. И это так похоже на те далёкие времена, которые уже мхом поросли, когда у Бутхилла в первый и последний раз были отношения. Настоящие. Которые ничем хорошим не закончились. И оттого так сильно не хочется снова наступать на те же грабли. Снова привязывать к себе цепями, которые после рвать только с мясом — иначе никак. Но, вспоминая горечь и тоску в чужих глазах, осознаёт, что поздно. Уже привязал. Вот только сам он тоже — привязался. Можно было бы пропасть из чужой жизни. Удалить номер — единственное, что их связывает. Сменить свой. Никогда больше не приезжать в его квартиру. Никогда больше не вязнуть в зелени чужих глаз, словно в топком болоте, из которого не выбраться. Вот только он уже попал в него — погряз по самые уши. Хоть и отрицал так долго, что верится с трудом. Самообман всегда был его сильной стороной — с этим не поспоришь. — Хотел бы я знать, — единственное, что бросает в ответ, и отворачивается, продолжая работу над очередным заказом, давая понять, что разговор окончен. И так уже вывернулся наизнанку перед Келусом. Хорошего понемножку.

***

Чем больше времени они проводят вместе — в переписках и в разговорах по телефону, — тем сильнее бросается в глаза, что Аргенти вовсе не такой, каким кажется на первый взгляд. Иногда он злится, рассказывая о долбоёбах с работы — так их и называет. Забавно слышать, как он ругается, хотя почти никогда себе такого не позволяет. Но всё ещё остаётся принцессой, брезгливо фыркая, слушая, как Бутхилл разлил машинное масло и с трудом отмылся от чёрных мазутных пятен после особо тяжёлого рабочего дня. — Справедливости ради, — говорит Аргенти, отсмеявшись, — я бы посмотрел на тебя такого — мокрого от пота и в мазуте, — и один только тон его голоса вызывает движение где-то за поясом домашних брюк. — Только посмотрел бы? — Быть может, не только, — чужое дыхание с этими словами становится чаще, невольно вызывая картинки в голове, от которых возбуждение накатывает уже совсем не призрачно, а очень даже реально. — Я бы разложил тебя прям на пыльном капоте, — хрипит в трубку, слыша в ответ копошение и громкий стон. Динамик искажает звучание, но отчего-то так издаваемые им звуки ещё больше ласкают слух. И чёрт его знает, как Бутхилл раньше перебивался одними лишь выходными. Этого ничтожно мало. Кажется, будто время с Аргенти летит настолько быстро, что его никогда не будет достаточно. А самое приятное, что дело не только в сексе. Больше нет. С Аргенти интересно обсуждать все те видео про тру крайм, которые Бутхилл смотрит в свободное время. Интересно спорить, окажется ли тот или иной персонаж злодеем — их мнения вечно расходятся, и прав, конечно же, оказывается Бутхилл. — Ты слишком доверчивый, — говорит он как-то раз после очередного выигранного спора. — Я просто верю в людей, — легко отбивает. — А я нет, — потому что чистая правда. Потому что невозможно верить в людей после того, что он видел в приютах и приёмных семьях. — Хотел бы я знать почему, — ненавязчиво, но с нескрываемым интересом. И хуй знает, что его за язык дёргает, но поделиться хочется. Далеко не всем, потому что на это уйдёт целая вечность, которой у них в запасе нет. Но Бутхилл рассказывает. Приваливается к чужому плечу, чтобы в глаза не смотреть, и рассказывает. Рассказывает про всех тех ублюдков, которых повидал за своё короткое детство. Короткое, потому что слишком рано пришлось повзрослеть. Слишком рано пришлось научиться стоять за себя и защищать свою жизнь. Слишком рано пришлось научиться чутко спать, просыпаясь от каждого шороха, чтобы не прирезали во сне. Или ещё чего похуже не сотворили. Рассказывает про друзей, которых смог обрести в этом мире хаоса и боли и которым было ещё сложнее, чем ему. В подробности не вдаётся, но рассказывает, что над одним из его близких совершили такое, что нельзя было простить. Рассказывает, как раздобыл канистру с бензином и зажигалку. Как сейчас помнит разгоревшееся среди тьмы ночи яркое пламя. Они сбежали. Но для Бутхилла цена оказалась слишком высока — память о содеянном преследует до сих пор чёрным пятном под рёбрами. А потом всё пошло по ещё большей пизде, но об этом он уже не рассказывает. Хватит на сегодня откровений. В ответ в чужих глазах нет и капли жалости — лишь океан печали, и Бутхилл тонет в нём, поддаваясь слабости и растворяясь в чужих руках. Позволяя им держать себя мягко, но уверенно. И впервые в жизни чувствовать себя в безопасности. Чувствовать, что в этих руках он может не бояться предательства. Может не бояться быть отвергнутым. Может не бояться, что его ранят. Но в то же время он чётко осознаёт, что не может не бояться за самого Аргенти. Снова вспоминается тот злополучный звонок. — Можно теперь мне задать вопрос? — Аргенти вздрагивает, но, когда Бутхилл отстраняется, ожидая ответа, всё же кивает. Попытка только одна. Потому что, если скажет что-то не то, может всё испортить. И Бутхилл вообще-то мастер всё портить, но сейчас он задумывается. И только потом говорит: — Почему ты не ходишь к своему врачу? — Аргенти не выглядит удивлённым. Скорее, смиренным. Потому что прекрасно понимает, что Бутхиллу могли позвонить. Если честно, он думал, что этот разговор поднимется намного раньше. Он знал, что рано или поздно это случится, но как бы ни старался придумать отмазку, ничего путного в голову так и не пришло. — Не вижу в этом смысла, — единственная причина, которую не так страшно озвучить. Если уж на то пошло, Бутхилл о проблемах Аргенти знает примерно целое нихуя. За исключением того, что он склонен к тревожности, но это мало о чём говорит. — Получше поискать не пробовал? — в ответ лишь усталый вздох — какой-то даже измученный. Словно и правда искал. Долгими бессонными ночами и точь в точь похожими друг на друга днями, сменяющимися на повторе. Искал, но найти так и не смог. Аргенти подбирает ноги под себя, удобнее устраиваясь на диване и обхватывает себя руками за плечи, словно хочет спрятаться от чужого внимания — уйти от нежелательных вопросов. И лишь крошечная его часть, где-то там глубоко внутри зарытая, хочет — нет, жаждет, — открыться. Открыться так же, как Бутхилл открылся ему. Невольно в памяти всплывает тот день, когда впервые увидел Бутхилла без протеза — впервые коснулся чужой уязвимости. Бутхилл снимает протез исключительно у себя дома. Обычно на ночь, так как после целый ночи с ним плечо ноет от усталости. Или когда его нужно почистить и смазать, чтоб сохранить плавность движений, подобных обычной человеческой руке. В тот день он его снимать не планировал. Но что-то пошло не так. Механическая рука неуклюжа в кропотливой работе. Проще использовать инструменты. Но у Аргенти, который просит его посмотреть проводку, из инструментов только базовый набор, поэтому приходится лезть голыми руками. Нужно всего лишь подцепить провод и поставить его на место. Бутхилл не чувствует, но видит, как всё начинает искрить, а после током прошибает до самого плеча — протез служит в качестве проводника и продолжает искрить, поэтому приходится срочно отстегнуть его, отбрасывая в сторону и выжидая, когда перестанет наконец источать электричество. Бутхилл громко ругается, наверняка пугая соседей, и на его ругань Аргенти высовывается из квартиры. — Что случилось? — ну и что тут скажешь. Вызывают мастера, чтобы он уже сам доделал работу, которую не очень удачно начал Бутхилл. — Я могу разобрать и заново собрать любую тачку, но не справился с блядской проводкой, — бубнит себе под нос, кладя протез на колени и разминая плечо. — Не во всём же тебе быть идеальным, — фыркает Аргенти. Тянет ответить — нихуя он не идеальный. Вообще ни в чём. Но всё же решает промолчать. Зелёные глаза то и дело бросают любопытные взгляды на его пустующий рукав, и это нервирует. — Долго пялиться будешь? — выходит куда злее, чем планировалось. Бутхилл досадно морщится, но Аргенти и не думает обижаться. — Тебе нужна помощь с этим? — и указывает на протез. Бутхилл отмахивается и видит, как Аргенти задумчиво закусывает губу. Каждый раз, когда он так делает, выглядит нелепее некуда. Всё-таки не идёт принцессам думать. — А ты можешь пока не надевать его? — спрашивает и тут же глаза отводит, будто боится, что в ответ Бутхилл взорвётся. И не зря боится. Вот только Бутхиллу от этого его вида становится не по себе. Неужели он так часто срывается, что его реакции уже боятся? Да, тема щекотливая, но не до дрожи в чужих пальцах, теребящих край длинной футболки. Бутхилл вдыхает поглубже. И выдыхает. Отвечает как можно ровнее, хоть и хочется привычно психануть. Хочется захлопнуть приоткрывшийся панцирь и больше не вылезать из него: — Почему? — и видит, как Аргенти чуть успокаивается и смотрит куда увереннее. Встаёт со своего места и подходит ближе. Протез с колен убирается на столик так бережно, что даже и возразить нечего. А затем Аргенти сам занимает освободишееся место, седлая его колени. И всё становится очевидно до смешного. Бутхилл не знает почему, но он позволяет Аргенти делать всё, что ему вздумается. С него стягивают кофту, заставляя поморщиться от сквозняка, но чужие ладони согревают тут же, скользя по шершавой от рубцов коже. Губы касаются открытой шеи, и Бутхилл невольно запрокидывает голову, открывая лучший доступ. Единственная дееспособная рука вплетается в рыжие волосы, запутываясь в них пальцами и заземляясь. Нужно успокоиться, но отчего-то трясёт пиздец. Аргенти чувствует эту дрожь, когда оглаживает руками плечи и бросает взгляд на заживший обрубок, оставшийся от руки. Хочется и ему уделить внимание, но боится, что это будет слишком. Поэтому лишь припадает к чужим губам, целуя влажно и неторопливо — непривычно для них. Но торопиться не хочется. Ни одному из них. Аргенти сам стягивает с себя безразмерную футболку и остаётся в одних боксёрах. — Это что, мои? — спрашивает Бутхилл, потому что выглядят эти боксёры уж очень знакомо. — Перепутал, кажется, — смеётся в ответ Аргенти, но вовсе не выглядит удивлённым — специально надел. Но Бутхиллу, если честно, похуй. Может хоть все его шмотки себе присвоить — всяко лучше, чем его блядские топы и рваные джинсы. Впрочем, от мыслей Бутхилла отвлекает чужой стояк, притирающийся к его собственному. Одной руки слишком мало — Аргенти хочется трогать везде, куда получится дотянуться. Приходится довольствоваться тем, что есть, продолжая путаться в рыжей шевелюре. Губами Бутхилл находит нежную кожу шеи, привычно терзая её зубами и зализывая языком под громкие вздохи где-то над ухом. Он даже не замечает, когда чужая ладонь ложится на обрубок его руки — не гладит, ничего подобного, просто уверенно держит. Словно представляет там несуществующую ладонь и держится за неё. Глаза начинает предательски щипать, и Бутхилл зарывается лицом в изгиб плеча, продолжая целовать бледную кожу — вот только на этот раз нежно и мокро. Сам себе напоминает пса, благодарно вылизывающего хозяина. Не так уж и далеко от правды. Даже Робин никогда не касалась этой его руки — то ли боялась причинить боль, то ли просто неприятно было. Хотя во второе верится с трудом, но факт остаётся фактом — Аргенти первый, кто касается его там. Вторая рука гладит его по спине, с нажимом проходясь по выступающим позвонкам. Такие касания его успокаивают, и Аргенти, чёрт его дери, знает об этом. Потому и пользуется. — Сними их уже, — ворчит Бутхилл ему в плечо, желая касаться кожа к коже. Собственный член болезненно упирается в ширинку. Аргенти сползает с его колен и тянется к чужим джинсам. И только после того, как помогает справиться Бутхиллу с одеждой, оставляя его полностью обнажённым, стягивает наконец-то бельё, оголяя напряжённый ствол. Дальше всё смазывается разноцветным пятном на киноплёнке. Бутхилл видит, как несёт цепляющееся за свои бёдра тело в спальню, придерживая здоровой рукой. Видит, как его за плечи опускают на кровать, заставляя расслабиться. Видит, как Аргенти заводит себе за спину пальцы, перепачканные в смазке. Видит, как приоткрывается его рот, выдыхая тихое «ох», и тянется к нему ближе, цепляя зубами напряжённый сосок. Слышит, как громко мечется чужое сердце в грудной клетке, когда ведёт по ней губами. Слышит, как из собственного горла вылетает приглушённый стон, стоит Аргенти наконец принять его в себя и замереть. Слышит, как по комнате эхом разлетаются шлепки кожи о кожу, мешаясь с тяжёлыми вздохами и создавая самую настоящую симфонию. После Аргенти лежит у него на плече — на том самом плече — и лениво водит пальцами по разгорячённой коже. Бутхиллу хорошо до пиздеца. Бутхилл чувствует, как разваливается на части под натиском ласки и тепла, которых не ощущал уже очень и очень давно. Бутхилл разваливается от того, насколько ему хорошо находиться в этом коконе, сотканном из нежности. — Всё нормально? Конечно же. Аргенти всегда видит его насквозь. — Да, — потому что это правда. — Ещё никогда не было нормальнее, — вырывается само собой. Впрочем, Аргенти лишь кивает. Удивляется самую малость чужой откровенности, но виду не подаёт. Боится спугнуть. И теперь Бутхилл понимает его как никогда прежде. Потому что тоже. Боится спугнуть. Боится оттолкнуть. Боится зайти слишком далеко в желании помочь. Поэтому тема психотерапии заминается. Снова. И снова. И ещё раз. А потом Бутхилл замечает, что Аргенти перестаёт позволять снять с себя верх. Всегда остаётся в своих огромных футболках, половина из которых нагло спизжена у Бутхилла — сам виноват, что постоянно их забывает. И когда он в очередной раз седлает его бёдра, руки тянутся к чужой талии, но их тут же перехватывают. И вообще-то Аргенти всегда казался одним из самых уверенных в себе людей. Ключевое слово — казался. Потому что на самом деле он вообще ни в чём не уверен. — Что не так? — шёпотом куда-то в шею, обхватывая его поперёк спины и прижимая ближе к себе. Настолько сильно, чтобы Аргенти мог почувствовать себя в безопасности. Чтобы он мог открыться. — Ну, знаешь, — в голосе слышится сомнение, — ты меня откормил совсем доставками. Думаю, мне стоит перейти на сухой паёк, — усмешка после этих слов отдаёт чем-то горьким. Бутхилл заглядывает ему в лицо. Смотрит пристально и слишком долго. А после резко переворачивает его, опуская спиной на кровать и задирая злополучную ткань, оголяя плоский живот и выпирающие рёбра. — Ты костлявый, в курсе? — и, кажется, это тоже не то, потому что Аргенти недовольно морщится и тянется ладошками к футболке, чтобы прикрыться. Чтобы спрятаться. — Ты придурок, — и это тоже грубовато, но Бутхилл иначе никогда и не умел. — Аргенти, — тело под ним заходится крупной дрожью, и Бутхилл впервые видит его настолько уязвимым. Имя действует лучше обзывательств. А после остаётся сказать лишь то, что он действительно думает и в чём никогда не сомневался: — Ты прекрасен, в курсе? И не то чтобы Бутхилл никогда не делал ему комплименты. Однако это всегда звучало полушуткой или дефолтным флиртом, потому что ему казалось, что Аргенти и так знает о своей неотразимости. Но, видимо, он ошибался. И сейчас его слова звучат даже слишком искренне. Потому что в ответ на них зелень чужих глаз идёт рябью от выступившей влаги. Впрочем, Аргенти сразу же прикрывается ладонями, не позволяя увидеть себя настолько слабым. Ему стоит знать, что слёзы — это не слабость. Как и чувства. Хотя ещё недавно Бутхилл с этим поспорил бы. Но только не сейчас. Сейчас попросту язык не повернётся. Каждый раз, когда он что-то чувствует, это заканчивается лишь одним — болью и шрамами на сердце. Бутхилл думал, что больше никогда не вляпается снова. Никогда не говори никогда, так ведь? Как ещё назвать то, от чего его так кроет, когда сцеловывает слёзы с чужого лица, после солёно касаясь влажных губ. Как ещё назвать то, что заставляет его столь бережно относится к тому, кто когда-то был лишь на одну ночь. Вот только эта одна ночь превратилась в две, потом в три, и вот он уже не помнит, как жил до Аргенти. Как жил без него. Вернее, не хочет вспоминать. Как ещё назвать то, из-за чего впервые за долгие годы хочется стать лучше только для одного человека. Хочется стать достойным его. Как ещё назвать всё это, если не чувствами? И Бутхилл не будет давать им названия. Не готов он ещё. И хуй знает, будет ли готов хоть когда-нибудь. Но он может сделать кое-что другое. Мысль выстреливает внезапно. Пусть уже и заходила речь об этом, Бутхилл никогда не думал, что в действительности сможет это реализовать. Не думал, что когда-нибудь осмелится. Потому что страшно. Страшно довериться настолько, что уже не получится повернуть назад. Не получится уже отмахнуться от всего и вернуться к прежней жизни. Хотя кого он обманывает. У него и сейчас не получится — поздно уже. Возрат к исходным настройкам невозможен. Его уже затянуло в болото чужих глаз по самую макушку — ни за что не выбраться. Впрочем, выбираться и не хочется. Поэтому слова вырываются сами собой: — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — выходит на грани слышимости, но от чужого внимания не ускользает. Аргенти тут же вскидывается, смотря на него шальными глазами, словно ушам своим не верит. — Ты шутишь? — и смотрит так внимательно — сам хочет найти ответ. И Бутхилл знает, что если у него на лице проскользнёт хоть тень сомнения, ничего не будет. Знает прекрасно, что Аргенти ни за что не пойдёт на то, в чём Бутхилл может сомневаться. Как же он, блять, его не заслуживает. За целую вечность заслужить не сможет. Но он готов отдать жизнь, пытаясь сделать это. Поэтому не позволяет себе сомневаться, когда отвечает: — Не шучу, — и, прежде чем Аргенти задаст ещё сто вопросов, припадает к его губам, убеждая в своей уверенности не словами, но чем-то более привычным. Чем-то более действенным. Потому что никто из них не силён в разговорах. Но им это и без надобности. Аргенти в его руках плавится, всё ещё размазанный после недавнего срыва. Всё ещё уязвимый, и от него такого где-то под рёбрами ощутимо саднит. Потому что тяжело его таким разбитым видеть. Но если это хоть на мгновение приблизит Бутхилла к разгадке самой настоящей тайны под именем «Аргенти», он готов пройти через это. Готов прожить с ним всю ту боль, что хранит в сердце под семью замками, так упорно скрывая. Готов узнать всё то, что так гложет и оседает шрамами не телесными, но куда более весомыми — душевными. Готов выслушать всё то, чем Аргенти сможет с ним поделиться и когда сможет, даже если от услышанного развалится на части. Похуй. Соберёт себя заново только ради него одного. Только бы разделить всё это с ним. Только бы он ему это позволил. Кажется, не заметит даже, если сейчас повернуть назад, и сделать всё как обычно. Но это было бы слишком просто — не в стиле Бутхилла. Поэтому меняет их местами, оказываясь под Аргенти. Только в этот раз не усаживая его на свои бёдра, а раздвигая перед ним собственные и переплетая лодыжки у него за спиной. Впервые перед кем-то в такой позиции оказываясь. Это должно казаться унизительным — слишком открыто. Но единственное, что Бутхилл сейчас чувствует, это освобождение. Будто это то самое, чего так не хватало для полноценной картины. — Или тебе слабо? — и хитро ухмыляется, прекрасно зная, что Аргенти от вызова ни за что не откажется. В этом они с ним похожи. И вообще-то страшно до усрачки, но позволяет родным — потому что нихуя они уже не чужие — рукам раздеть его, медленно стягивать одежду и раскрывать его уже обнажённого, выставленного напоказ. Позволяет растягивать себя пальцами под тихое «расслабься» мурашками по затылку. Аргенти неспешен и аккуратен — не напирает и мягко ведёт его за собой, никуда не торопясь и показывая, что это тоже может быть приятно. И Бутхилл верит ему, терпеливо принимая всё больше и больше пальцев, чувствуя, как дискомфорт сменяется чем-то совершенно новым. Сменяется наслаждением. Отдавать власть над своим телом в руки другого человека — всё ещё страшно. Но если это Аргенти — он готов к такому привыкнуть. Потому что кажется, что рядом с ним ему нечего бояться. И это доверие, которое от него самого же и исходит, опьяняет не хуже дорогого виски. Особенно когда его мягкие руки находят внутри нечто, отчего удовольствием прошивает от макушки до пят. Бутхилл позволяет Аргенти то, чего никогда и никому. Позволяет оглаживать шрамы, испещряющие торс, и зацеловывать бледные бёдра. Позволяет вести языком по чернильным буквам на своих рёбрах, из которых выводится слово «свобода», столь много значащее для него в подростковом возрасте. Впрочем, оно и сейчас значит не меньше. И вроде бы друг друга знают уже вдоль и поперёк, вот только Аргенти удаётся найти новые точки, от которых кроет всё сильнее. Новые эрогенные зоны у него на теле, от которых башню сносит уже окончательно. Опалит дыханием ушную раковину, прикусит кожу над рёбрами, поцелует в изгиб плеча. Позволяет шептать нежности себе на ухо и оттягивать зубами чувствительную мочку. И когда Аргенти входит в него, прижимая к себе вплотную и замирая внутри, у Бутхилла словно все шестерёнки в строении души встают на свои места, заводя давно затихший механизм, который, казалось бы, уже никогда больше не заработает. И всё же. Есть ещё порох в пороховнице. Способность чувствовать всё ещё живёт в его сердце. И расправляет затёкшие крылья, вырываясь вольной птицей из клетки, в которую сам же её и загнал. Потому что был уверен — так лучше. Вот только нихуя не лучше ведь. И с каждым движением Аргенти в нём, Бутхилл чувствует, как всё больше и больше освобождается. Освобождается от оков, удерживающих его на расстоянии ото всех. Удерживающих от очередного падения на самое дно. Вот только в руках Аргенти кажется, будто вовсе не на дно он летит, а, напротив, устремляется куда-то ввысь. Из горла вырываются хриплые стоны, которые Аргенти тут же сцеловывает с его губ, выпивая их без остатка. Точно так же, как Бутхилл упивается им самим. И ведь с самого начала это чувствовал. Чувствовал, но отрицал. А сейчас, поддаваясь навстречу белоснежным бёдрам и упираясь затылком в подушку, отрицать больше не тянет. Надоело уже. И пусть проблем с этой рыжей бестией не оберёшься — каким бы простым и понятным Аргенти ни казался, на деле куда многослойнее. Под напускной уверенностью скрывается извечная тревога, от которой дёргает ногой или стучит пальцами по любой горизонтальной поверхности. Скрывается неуверенность в себе и в том, что достоин в этой жизни хоть чего-то хорошего. Бутхилл понятия не имеет, что так сильно подкосило Аргенти. Кажется, в прошлых его связях никто не обращался с ним должным образом. Да и сам Бутхилл не лучше. Вот только от всех остальных его отличает одно лишь желание — желание всё исправить. Желание сделать Аргенти счастливым, как бы банально это ни звучало. Потому что за всю свою жизнь ещё ни с кем он этого не сумел. И хочется хоть раз не облажаться. Под легкомысленной маской скрывается целый вагон надуманных загонов. Сложно будет убедить его снова связаться с врачом, но Бутхилл очень постарается — ради его же блага. Постарается убедить его в том, что смысл в этом есть. Постарается убедить его, что во всём есть смысл, даже если кажется, что нихуя подобного. Вот только сейчас у него всё ещё нет никаких прав. Даже если их тела сливаются в одно целое, словно части пазла, недостающие для цельной картины. Даже если они дышат одним воздухом, вслепую ловя губы друг друга и сплетаясь языками в мокром танце. И всё же. Никаких прав друг на друга они не имеют. Хоть Бутхилл никогда и не считал ярлыки чем-то важным, для Аргенти всё может быть иначе. И когда Бутхилл чувствует, как почти задыхается, находясь на грани, он обхыватывает Аргенти за плечи, прижимаясь ещё ближе. Протез холодит горячую кожу, и Аргенти довольно мычит, продолжая яростно двигаться, гонясь за всё приближающимся удовольствием. Оргазм накрывает почти одновременно. И только тогда Бутхилл шепчет, зарываясь носом в рыжие волосы и упиваясь ароматом чужого шампуня: — Ты будешь со мной встречаться? И всё тут же становится правильным.