Тенденция

В жизни Ярхиса существовала противная тенденция, от которой в голове возникал логичный вопрос: “А не прокляла ли его Рыба-срака при рождении?” В жизни Ярхиса существовала противная тенденция: переворачивать все его существование с ног на голову за срок в одну неделю. И, почему-то, в этом обязательно должен был быть замешан Гудвин, словно весь смысл жизни Ярхиса так или иначе сходился к одной точке: точке с розовыми волосами, острыми ушами и непомерным эго. Так оно было и перед судом, и после него, и после года жизни по один бок с Гудвином. Так оно случилось и сейчас. Началось все с записки. С крохотной бумажки, одним удивительно спокойным утром протянутой Гудвином без объяснений и лишних слов. Ярхис тогда недоверчиво медленно взял желтоватый клочок из чужих рук, провожая мигом ушедшего эльфа взглядом, и в недоумении развернул его, вчитываясь в знакомый аккуратный почерк. “Хотел же, чтобы я определился? Наслаждайся.” И все тут. Ни словом больше, ни буквой меньше. Зато так по-Гудвински драматично и загадочно. В тот же миг Ярхис столкнулся с пугающим ощущением, что не имеет ни малейшего понятия, о чем идет речь. А мысль эта по-настоящему ужасала: с Гудвином проще справляться, если ты в курсе сокрытых смыслов его деяний, — находиться в неведении и слепом доверии к императору-диссиденту-божеству было попросту жутко и опасно. Уж Ярхис-то знал. И сейчас перед ним была загадка. В его руке был шифр, который ему, видимо, поручили разгадать. Перед ним был какой-то простенький ребус из семи слов, одной запятой и вопросительного знака — тритону всего лишь нужно вчитаться между строк, и он все-все поймет, и все секреты этого мира откроются ему, только он догадается, чем ему нужно наслаждаться. Пока что немногословное сообщение вызвало больше тревоги, чем удовольствия. Ярхис потратил час, расхаживая из стороны в сторону, силясь вспомнить хоть что-то, что пустило бы свет на неизвестное послание. Он раз за разом перечитывал эти семь слов, одну запятую и вопросительный знак, ожидая по меньшей мере чуда: буквы смешаются во что-то новое и конкретное, освобождая его от бремени, или выстроятся в длинную руку помощи, протянут ее вперед и обеспечат Ярхиса хлесткой пощечиной, приводя его в себя, — что угодно было бы лучше, чем то, что имел он сейчас. Но, к сожалению, чуда не случилось, солнце не стало вставать с другой стороны горизонта, Рыба-срака не восстала, а эльфы остались такими же снобами. И значило это лишь одно — Ярхису закономерно оставалось покорно сдаться и поднять пред Гудвином белый флаг. Этой незамысловатой последовательности его когда-то научил суд: пытаться переиграть императора в его же затее было по меньшей мере безрезультатно и одинаково проигрышно. И раз уж Гудвину зачем-то захотелось тыкнуть тритона носом в его недогадливость — Ярхис, скрипя зубами, это примет. Неизвестность была страшнее задетой гордости. — Хорошо, Гудвин, я понял, — бесцеремонно начал Ярхис, подходя к сидящему на диване в библиотеке Гудвину, — ты умный, я — не очень. Тот сидел, перелистывая какую-то книжку, лежащую у него на коленях, и вел себя совершенно невинно. — Занимательно. Рад, что ты это понял. — Эльф повернул голову в сторону, кидая на тритона вопрошающий взор. — И в честь чего такие умозаключения, рыбка? — Гудвин, не прикидывайся, — недовольно произнес Ярхис, закатывая глаза. — Записка, которую ты дал мне. Я признаю — я не понимаю, что ты в ней спрятал. Гудвин молча моргнул. Один раз, второй. — Какая записка? — Гудвин, заканчивай уже. — Ярхис, это наша первая встреча за сегодня. Я не виделся с тобой утром. Я в душе не догадываюсь, о какой записке ты говоришь. Ярхису казалось, что он начал закипать. Эти игры Гудвина выматывали похлеще вылазок за кристаллами. — Хочешь сказать, ты этого не писал? Он резко пихнул бумажку чуть ли не под нос Гудвину, злобно двигая желваками и глядя тому в глаза, выискивая в них привычное игривое что-то, всегда выдававшее эльфа с потрохами. Гудвин приподнял обе брови и рассматривал протянутое доказательство ровно секунду. — Оно пустое, — констатировал спокойный голос, словно говорил о погоде в Замарканде. Ярхису показалось, что еще мгновение и он рассечет Гудвину скулу своим кулаком. В почти искрящемся, колющим кончики ушей раздражении он опустил взгляд на клочок, зажатый между пальцев, открывая рот и уже было собираясь высказать эльфу все, что о нем думал. Но бумага, насмехаясь над Ярхисом, и вправду оказалась девственно чиста, словно только-только вырвана из записной книжки. Ярхис подумал: это очередная проделка Гудвина, очередная попытка обвести тритона вокруг пальца, — но в глазах напротив он видел лишь искренние непонимание и веселье. Не злорадство, не торжество над в очередной раз поверженным Ярхисом — веселье над глупой ситуацией, да и все тут. И происходящее вмиг показалось Ярхису неправильным. Неправдоподобным. Странное молчание повисло в библиотеке. Двое существ тупо пялились: Гудвин — на Ярхиса, Ярхис — на бумажку. Слышно было лишь дыхание да тиканье часов. Спустя пять тиков Тритон истерично фыркнул, помотал головой, неровным движением притянул бывшую записку обратно, в последний раз рассматривая ее, и кротким движением скомкал ее, засовывая в карман брюк. Без объяснений и без лишних слов, точно так же, как и Гудвин пару часов назад, он развернулся и зашагал прочь из комнаты, оставляя эльфа в одиночестве. Весь оставшийся день Ярхис вел себя непривычно тихо и подозрительно, смущая своим поведением прихвостней Гудвина: он задумчиво молчал, безмолвно следовал за эльфом, ходил за ним по пятам и наблюдал, наблюдал, наблюдал. Он держался поодаль, оставался в стороне, но беспрестанно следил. Он слушал, как Гудвин разговаривает с Данталионом, рассказывая ему очередную историю своей трагичной жизни диссидента; он закатывал глаза, слыша, как тот в очередной раз хвалит Сэмюэля за сущую глупость. Ярхису казалось, Гудвин сводил его с ума. В самом страшном и пугающем смысле этого словосочетания. Он вел себя так же, как и всегда, он язвил так же, как и всегда. Он трепал Сэмюэля по голове, он спокойно общался с Шащащем и Паукой, он гладил Данталиона по плечу, улыбаясь ему с привычной грустью во взгляде. Гудвин был таким же, как и всегда, как и год, неделю, день назад. И ничего, абсолютно ничего не изменилось. Кроме его отношения к Ярхису. Тритон не знал, как объяснить это свербящее в затылке ощущение, возникавшее каждый раз, когда Гудвин обращался к нему, и расплывавшееся по всему телу холодом и мурашками, но к концу дня от него стало подташнивать и мутить. Голова разболелась, чувство опасности билось в тревоге, заставляя Ярхиса нервно кусать губы и не сводить взгляда с Гудвина до последних лучей солнца, наконец зашедшего за горизонт. И ведь Ярхис почти поверил, что проблема в нем самом. Ярхис почти поверил, что жизнь с Гудвином лишила его остатков здравого смысла, рассудка и спокойствия, и такова его судьба — отныне видеть во всем подвох и обман. Ярхис даже почти поверил, что вчера ему что-то подмешали в чай, и все, что его сейчас окружает — галлюцинация. Он почти поверил. Но тем же вечером он сидел в кабинете Гудвина, разлегшись на излюбленном кресле и обреченно рассматривая стену, и слушал, как эльф перелистывает страницы какого-то громоздкого фолианта, неразборчиво бормоча себе под нос. Комнату освещал тусклый отблеск горящей свечи, из приоткрытого окна шел запах сошедшей на Пейзаж ночи. И все было так неестественно мирно. — Знаешь, иногда я гадаю, как бы сложилась моя жизнь, будь я императором, — внезапно произнес Гудвин, откидываясь в своем кресле и прикрывая глаза, — может я всем этим бы и не занимался. — Ты и так император, — пробормотал Ярхис, не отрывая взгляда от стены, — куда еще-то? — Не издевайся, у тебя не выходит. Ты прекрасно знаешь, сколько сил я потратил, чтобы стать замминистром. Жизнь диссидента, знаешь ли, не была моим добровольным выбором. Тритон моргает, медленно переводя взор на Гудвина, теперь пялящегося на него в ответ. И внезапно в голове Ярхиса что-то громко щелкает. Он вспоминает. Он вспоминает вечер в этом самом кабинете, дождь, бьющийся об окна, напряженную атмосферу, дрожащей струной повисшую между ним и Гудвином. Он вспоминает взмахи руками, злобное шипение друг на дружку, сжатые в кулаки ладони и отчаянное желание донести до другого свою мысль, свою ценность. Ярхис, честно, уже и не помнил, с чего все началось: может с брошенной им фразы, а может и просто так, без причин, как иногда начинались их перепалки. Но Ярхис помнил, как, подняв голову, глядел в сиреневую радужку склонившегося над ним эльфа и утопал в его раздражении и обиде. — Ярхис, я понять не могу. Что ты от меня-то хочешь? — выплюнул тогда Гудвин, криво ухмыляясь. — Чего я хочу? Да чтоб ты наконец ради всех нас определился: быть богом или человеком. А не оставался этой… дрянью между. И теперь все происходящее, все то, что с самого утра сводило Ярхиса с ума, обрело смысл. Обрело причину и обрело пугающее подтверждение. Перед ним сидел не Гудвин. “Это” было невероятно на него похоже: та же интонация, тот же голос, та же безупречно идеальная внешность, те же движения и поведение, — но это был не он. Он вел себя, как Гудвин, говорил, как Гудвин, и смотрел все с той же знакомой ленцой… Но он был обычным эльфом без отголоска былой божественности. “Это” искренне верило, что оно диссидент. Ярхису выбило воздух из легких. Он не спеша, словно выныривая из вязкой смолы, на негнущихся ногах поднялся с кресла, опираясь на подлокотники. Собственное тело предавало его, не давая толком сделать и шагу прочь из кабинета. Он молча, пошатываясь, отошел к двери, не глядя назад, оставляя за собой догорающую свечу, фолиант и приоткрытое окно. Он не повернулся даже тогда, когда вещь, называвшая себя Гудвином, произнесла недоуменное: — Спокойной ночи, Ярхис. Тритон не нашел в себе сил ответить. Он неловко вышел из кабинета, сталкиваясь с тьмой коридора и покойной тишиной особняка, и медленно, будто в опьянении, побрел по нему, отправляясь туда, где обычно спал. Ярхису казалось, он не дышал. Ему казалось, все его существование остановилось в тот момент, когда пришло осознание. В голове пустота, в ушах набатом стучало сердце. Это не паника и не страх — что-то другое заставляло тритона цепляться за грудь и ощущать, как колотятся чувства внутри грудной клетки. Ярхис безвольным мешком упал на кровать, неверяще глядя в потолок. Сердце под ладонью все еще заходилось учащенным ритмом, к щекам и кончикам ушей прилила кровь, а губы сами по себе начали расплываться в странной, совершенно жуткой улыбке. Ярхис прикрыл рукой рот, чтобы заглушить рвущиеся наружу смешки и растерянное хихиканье. Тело трясло в немой истерике и невнятном восторге. Происходящее выходило за рамки его понимания, но так было каждый раз, когда дело доходило до Гудвина. “Хотел же, чтобы я определился? Наслаждайся,” — внезапно слова записки стали такими очевидными, такими простыми и незамысловатыми, что Ярхису даже стало слегка стыдно, что он не догадался раньше. Гудвина больше нет. Пропал, сгинул, исчез к Рыбе-сраке в небытие и оставил после себя лишь бездушную куклу, ожившую маску его лжи и порока, и неизвестно вернется ли вообще. Его точная копия сейчас сидела в кабинете и выполняла его работу, его точная копия весь день общалась с прихвостнями, вела себя, как следовало бы настоящему Гудвину, и говорила, как говорил бы он. Но эта кукла не лгала. Она не врала в лицо окружающим, рассказывая о страшных днях изгнания, она не врала, когда называла себя диссидентом. В ее искусственной голове не было страшных божественных планов и ужасных императорских стратегий, в ней не было бесконечной скуки, которой был поглощен настоящий Гудвин, в ней не было всего того, что раздражало Ярхиса, что заставляло смотреть с отвращением и непониманием. Этот Гудвин выбрал быть “человеком”, обыкновенным эльфом из плоти и крови. И Ярхис солгал бы, если бы сказал, что в действительности не наслаждался этой мыслью. Тритон не помнил, когда уснул. Но в ту ночь на его лице точно застыла облегченная улыбка, о существовании которой он, кажется, совсем успел позабыть. Следующий день прошел в тумане и эйфории. Ярхису чудилось, он наконец понял, как себя чувствовали себя существа, убивавшие свою жизнь наркотиками: что-то настолько невероятное и удивительное легко вызывало зависимость. И, Рыба-срака его побери, он не был уверен, что готов слезть с этой иглы, если настоящий Гудвин посмеет вернуться. Потому что общаться с таким Гудвином было так приятно и непринужденно, аж до помутнения перед глазами и сладости на языке, до ноющей усталости в челюсти от сдерживаемых улыбок, до легкости в плечах, словно с них сбросили тонны соленых и досаждающих воспоминаний. Этот Гудвин больше не смотрел свысока. Он смотрел на всех, как на равных. Он смеялся с шуток Ярхиса, в голос хохотал, вытирая глаза от выступивших слез. Он смеялся, как нормальный эльф, такой же, как и все остальные. Он кивал, когда Ярхис что-то рассказывал, и не стремился перебить своей идеей. Он пил вместе с ним чай и выглядел таким обычным, что Ярхис еле держался, чтобы не начать прыгать от глупой радости, как его сестры, когда им дарили новые платья да кукол. Этот Гудвин не подначивал, не жалил, не ухмылялся и не глядел так, словно видит тритона насквозь, словно знает о нем все без остатка. Он больше не нависал над Ярхисом непреодолимым кровом: в этом Гудвине не было на это сил. И в тот день Ярхис подумал: вот он, рай. Вот, каким их союз мог бы быть, если бы только все пошло иначе. Если бы Гудвин сразу был таким. Простым. Спокойным. Нормальным. Человечным. Этот Гудвин не был его мучителем. Этот Гудвин не отбирал его трезубцы, не подавал на него в суд, не втаптывал его гордость в грязь, не лишал его всего, что у него было и осталось. И Ярхис впервые не чувствовал себя загнанным в угол, не чувствовал себя ни жертвой, ни тем, кто из кожи вон лез, только бы вновь доказать свою ценность в этом мире. Этого Гудвина не надо было впечатлять, этот Гудвин был таким же, как и сам Ярхис: лишенным всего, потерянным и сломанным диссидентом, который по ночам мечтал о крабовых тарталетках и летающей люстре в гостиной. В нем Ярхис видел себя, свое отражение; того, кто его точно и безоговорочно понял бы. Тритон смотрел, как эльф пьет утренний чай, смешанный с лимонной настойкой, как перечитывает одну из своих книжек про кристаллы, как что-то чертит, смеется, целует Данталиона в лоб, поправляет сбившиеся волосы, и ощущал — впервые за долгое-долгое время — искренний восторг от самой жизни по один бок с Гудвином. Но день подходил к концу. Солнце медленно уплыло за густые кроны деревьев, окрашивая небо в огненно-оранжевый оттенок. Наступил третий день с исчезновения настоящего Гудвина. И чем ярче ощущался этот слепой восторг… Тем сильнее ощущалось покалывающее кончики пальцев отсутствие. По началу — легкое, еле заметное. Тритон и эльф искали что-то в дилижансе, а Ярхис болтал, болтал и болтал, рассказывал о чем-то своем, личном: с этим Гудвином, с этой идеальной куклой, делиться всем подряд было как-то легче. И новый Гудвин слушал, угукал между делом, вежливо улыбался и… менял тему. Менял ее на что-то совсем другое, отвлеченное, словно по правде-то толком и не вникал в его слова. Позже Ярхис сидел с Гудвином в его кабинете, пальцем лениво катал паровозик по кругу на столике рядом и разделял свое раздражение с эльфом: с досадой и недовольством рассказывал, как повздорил с Шащашем, и тот в отместку подрезал ему мантию; воодушевленно говорил, как еле сдержался, чтобы не поджечь ящера прямо на месте. И этот Гудвин, этот идеальный Гудвин кивнул, ухмыльнулся, похлопал Ярхиса по плечу и произнес что-то бессмысленное и ободряющее. Не стал спорить, не подначил, не вставил язвительный комментарий по поводу самого Ярхиса и его интеллекта. Ничего. Обычное дежурное: “Бывает.” Этот Гудвин никогда больше не спорил. Не с тритоном. А вечером, когда Ярхис, особо расчувствовавшись, напился с эльфом и потянулся приобнять его за плечи — этот Гудвин отклонился, как бы невзначай, будто принимая другую позу. В его действии не было ничего отвергающего, ничего задетого или озлобленного. Оно было просто… Нейтральным. Держащим в стороне, на расстоянии вытянутой руки. Как если бы Ярхис был просто кем-то рядом, временным знакомым, обычным, ничем не отличающимся союзником. Так себя Гудвин вел только с Паукой и Шащашем. И с незнакомцами. Сомнение начало медленно капать где-то на задворках сознания, заставляя в ужасе уставиться перед собой. Липкое, почти обидное осознание сковало по рукам и ногам, мигом отрезвляя. Тошнота желчным комом подкатила к горлу. Не сложно было догадаться, кем — чем — был Ярхис для этого Гудвина. Для диссидента, для бывшего замминистра с грандиозными планами на жизнь. Для этого Гудвина Ярхис навсегда остался полезным инструментом. Для этого Гудвина Ярхис — лишь способ, простой путь достижения всем известной цели. Для него в Ярхисе не было ничего важного, кроме возможности без лишней суматохи добраться до кристаллов. Этот Гудвин и вправду не знал Ярхиса, его внутренностей и мыслей. Как и Ярхис не имел ни малейшего представления, кто сейчас перед ним. Этого Гудвина все знали одинаково. Этот Гудвин не лгал, не оставлял страшную правду при себе, скрывая ее, подобно греху, чтобы потом позволить увидеть исключительно Ярхису. Тритон не знал тех ужасных, отвратительных сторон этого Гудвина. Потому что их у него попросту не было. Той ночью Ярхис заснул без улыбки, подтянув к груди ноги и обняв себя за плечи. Былая радость превратилась в пыль и высыпалась через трещины его сознания, неспособного успокоится. Сердце больше не вырывалось в истеричном ритме, не пыталось пробить грудную клетку в восторженных чувствах. Казалось, оно вообще перестало биться. Наступил четвертый день. Ярхис тогда так и не вылез из кровати, до самого заката нечитаемым взглядом пялясь в потолок. Он разглядывал трещину в углу, думая, думая, думая над тем, почему же его блевать тянет от мысли, что новый Гудвин находится где-то в соседних комнатах. Вообще, если так подумать, когда Ярхис в расстроенных чувствах бросал ту самую фразу, он не думал, что Гудвин к нему прислушается. Он ждал, что тот обидится, прошипит что-то нечленораздельное в ответ, перестанет пускать в свой кабинет, пока одним днем не очнется, и все не вернется на круги своя. Эту систему Ярхис знал, эту систему он разработал в своей голове, чтобы не сойти с ума от Гудвина и его эмоциональных всплесков. Эта заученная последовательность не пугала — наоборот. Она была логичной, она не менялась. Гудвин хоть и был хаотичен, хоть и был совершенно невозможен для понимания, но даже в беспорядке его сущности находилось что-то неизменное. Что-то постоянное, как хорошо сотворенная машина из Механического региона. А “это” — у Ярхиса язык не поворачивался назвать его Гудвином, — в его систему не вписывалось. И тритон внезапно понял, почему его так мутит от этого “нормального” Гудвина. Он был… правильным. Таким, каким Гудвин, наверное, должен был бы быть. Он был именно таким, каким его хотел видеть Ярхис неделю назад: определившимся. Этот Гудвин был чистым, умеренным, рациональным. Без вывертов, без гнили, без божественной скуки и без многовековой боли. Стерильным. Именно это и не давало покоя. Это создание никогда не сможет заменить тот ужас, ту “дрянь между”, которыми являлся настоящий Гудвин. Возможно, “это” не врало остальным. Возможно, оно говорило и рассказывало о себе только правду. Но Ярхис знал, что эта правда фальсифицирована, выдумана за пару вечеров и три кружки чая. Стрелки переметнулись. Теперь в лицо лгали не прихвостням — лгали Ярхису. И это его не устраивало больше, чем все прочее. Ярхис сморщился от мысли, пришедшей ему в голову, но не смог придумать объяснения лучше. “Это” был не его Гудвин. Жалкая подделка, которая может удовлетворить всех, кроме него. А тритон время от времени, по натуре своей, был отвратительным эгоистом. Наверное, Ярхис должен был радоваться, пользоваться возможностью до тех пор, пока настоящему Гудвину не надоест и тот не вернется. А если все таки не вернется — жить в спокойствии и не жаловаться. Наверное, Ярхис должен был плакать от облегчения, от того, что существо, сломавшее его, лишившее его рассудка, статуса, титула и фамилии, нагло пришедшее требовать помощи сразу после суда и испортившее ему всю жизнь, наконец исчезло. Должен был. Но не мог. Не хотел. Он не мог терпеть этого Гудвина, нового Гудвина. Гудвина, в котором, скорее всего, нуждались все вокруг. Но не Ярхис. Этого Гудвина Ярхис не ненавидел, не желал ему сгореть в адском пламени, утонуть в водах Флегетона, подавиться чертовым Столпом Творения и сдохнуть от удушения собственным эго. Этот Гудвин был пустой оболочкой без тайны, без эфемерного чего-то, что заставляло Ярхиса глядеть на Божество с распахнутыми глазами и поражаться, куда скатилась его жизнь. Этот Гудвин был скучным и, на самом деле, вовсе не правильным. Это существо было жалким суррогатом, не имевшим право звать себя Гудвином. Даже если и было создано им самим. Этот Гудвин не доводил Ярхиса до истерик, до попытки воткнуть себе Трезубец в грудину, до отчаянных криков и разъяренных возгласов, до исключительного безумия, бурлившего в венах. Именно этот ад зажигал в Ярхисе что-то трепещущее и живое, жаждущее больше, больше, намного больше. А в этом Гудвине его не было. Этот Гудвин был ненастоящим, холодным и безжизненным, несмотря на то, что его шайке казалось иначе. И, Рыба-срака его сожри, Ярхис достаточно провел на морском дне, чтобы понять, что этот холод ему совсем не нравится. Наступил пятый день. Вместе с ним Ярхис наконец поднялся с кровати, бездумно направляясь в знакомый кабинет. В место, где вместе могли оказаться только два существа: эльф и тритон. Ярхис сидел в излюбленном кресле и думал, думал, думал, черт возьми! Давился горьким осознанием собственной ошибки, собственного заблуждения. Гудвин по определению не мог быть тем, что от него ждал Ярхис. Гудвин по натуре своей не мог быть чем-то “определенным”. Настоящий Гудвин, тот, который, вероятно, сейчас наблюдал за этим театром одного актера со стороны, был всем и ничем одновременно. Он был кислотной, разъедающей его самого и окружающих кашей и самым изысканным чаем во всем Замарканде. Он был пламенным восторгом и ледяной скукой. Он был радостью проигрыша и горечью победы. В этом был весь Гудвин. В страшном, пугающем до мелкой дрожи противоречии. Гудвин не мог быть просто всесильным божеством, смотрящим на всех с безграничным знанием и безразличием. Такого Гудвина было бы невозможно призирать. Ярхис не смог бы ему ничего возразить: упал бы на подкосившихся коленях и покорно глядел на Него. Недосягаемого. Нереального. И Гудвин не мог быть обычным диссидентом, эльфом с трагичной историей и житейскими проблемами. Такого Гудвина было бы слишком просто ненавидеть. Такой Гудвин не победил бы его на суде, не посмел бы даже слова против сказать. Такой бы Гудвин отдал бы камень в их самый первый день. Такой Гудвин улыбался бы, разговаривал и не лгал никому. Он бы продолжал мечтать о тарталетках и летающей люстре, о дорогих одеяниях и новых шторах. Такому Гудвину не было до ужаса скучно. Ему было бы плевать на Ярхиса, на его суть и горящие золотом глаза. Такому Гудвину было бы слишком просто отомстить. Его было бы слишком просто убить. Ярхис моргнул и медленно повернул голову на создание, что-то вычерчивающее на бумаге пред ним. Убить. Одно короткое слово набатом стучало в голове. Задушить. Собственными руками, наброситься сейчас со спины и пережать эту искусственную глотку, слушая как Оно хрипит в попытках вырваться. Отравить. Чтобы оно подавилось кровью, харкая алой жидкостью на пол и на карту перед собой. Зарезать. Проткнуть трезубцем. Один раз, второй, превратить эту лживую куклу в решето и оставить валяться безвольным мешком костей. Это существо не было Гудвином. Оно даже не было живым. Оно дышало, потому что так сказал создатель, оно разговаривало только о том, о чем позволил создатель. Оно — груда плоти, наделенная той же внешностью, что и создатель. Оно не было Гудвином. А значит находиться в его особняке, в его кабинете право не имело. Ярхис за какие-то пару шагов оказался рядом с созданием, хватая его за воротник знакомой, не принадлежавшей этому рубашки. Одно движение — он выдергивает самозванца из кресла. Второе — он достает Трезубец из межизмерения. Третье — создание отчаянным движением выбивает Трезубец у тритона из рук. Ярхис разъяренно глядит на существо перед ним, на нечто, облаченное в кожу Гудвина, и не видит другого выхода. Он бросил существо себе под ноги, набрасываясь сверху. Ярхис сел этому на бедра и наносил удар за ударом по знакомому, но такому чужому лицу. Он бил и бил, его кулак раз за разом встречался с эльфийской челюстью. Ярхис не улыбался, не хмурился и не злился. На его лице застыло упорное сосредоточение, гримаса существа, намеренного завершить начатое дело. Он бил систематически, с одинаковым ритмом, не сбиваясь ни на секунду, превращая куклу под ним в кровавое месиво. Костяшки болели, ладони и одежда были перепачканы липкой бордовой жижей, которой было наполнено создание, а Ярхис все бил и бил. Существо что-то хрипело, кричало, пыталось отбиться руками и ногами от озверевшего тритона, но тот был физически сильнее. Самозванцев он жалеть не собирался. Неосознанно Ярхис потянулся к валяющемуся в стороне Трезубцу. Хотелось закончить да поскорее. Дыхание предательски сбилось, грудь беспорядочно вздымалась: вверх-вниз, вверх-вниз, — а сердце колотилось и колотилось, почти разбивало ребра изнутри. Рукоять казалась неправильно холодной в окровавленной ладони, Трезубец казался тяжелее обычного, но Ярхис упорно занес его вверх, прямиком над грудью создания. И с громким, оглушительным рыком опустил лезвия вниз. Это из последних сил закашлялось и захлебнулось собственной кровью, наконец расслабляясь и теряя искру в глазах. Воцарилась тишина. Только часы звучали где-то вдалеке, словно за плотной пеленой. Приглушенное тик-так, тик-так, тик… — А я ведь старался, — раздался голос прямо над ухом, и Ярхис резко обернулся, вцепляясь руками в существо за своей спиной. В потускневшие золотые глаза глядела знакомая сирень, розовые брови были недовольно сдвинуты, а губы досадно искривлены. Ярхис мигом обхватил ладонями лицо Гудвина, не давая тому отодвинуться, пачкая его щеки и виски кровью, и вгляделся в радужку над ним, разглядывая себя в расширенных зрачках. Существа были непозволительно близко друг к другу: нос к носу, лоб ко лбу. Ярхис смотрел, наблюдал, переводил дух, разглядывая эльфа перед собой и силясь понять — настоящий ли, живой ли. Его взгляд бегал из стороны в сторону, ища подвох, ища очередную незамысловатую записку, загадку. Его разгоряченное сердце все билось и билось, а легкие горели изнутри. Ярхис понял, что не дышал. Гудвин рывком отстранился и тритон громко вдохнул, втягивая воздух через широко открытый рот. Прошло восемьдесят четыре тика, перед тем как Гудвин, настоящий, заговорил вновь. — Рубашку свою сними. Ярхис, пришедший в себя и успокоившийся, осел на полу, откинувшись спиной на стену. — Чего? — собственный голос казался инородным, слишком сиплым и беззвучным. — Рубашку сними свою и дай мне. Ярхис недоуменно последовал чужим словам. Гудвин, резко выхвативший ткань из дрожащих рук, принялся в нескрываемом отвращении оттирать лицо и руки от алых пятен. — Ты тут наследил, весь кабинет перепачкал, а убираться мне. Из груди Ярхиса вырвался истеричный смешок. За ним еще один и еще один. И уже через пару мгновений тритон хохотал; громко, пронзительно громко смеялся, заполняя кабинет ломаными и хрипящими звуками. Все тело тряслось, пробивая Ярхиса подобно ознобу, а тот все смеялся и смеялся, не в силах сдерживать рвущуюся из глотки истерику. — Настоящий… Настоящий! — Ярхис прикрыл лицо руками, неверяще мотая головой. Гудвин понимающе хмыкнул и бросил окровавленную рубашку на пол. — Не переживай, это не надолго. Я создам нового “Гудвина”, — эльф опустился на свое кресло, подпер щеку рукой, облокотившись на стол, и перекинул ногу на ногу. Напыщенно скучающе, слишком наиграно и безразлично. — Только не убивай его больше. Не знаю, какие эксперименты ты тут ставил, но он, как видишь, вполне смертный. Ярхис, осознавая услышанное, резко подорвался с насиженного места у стены и рванул к Гудвину, обезумевши вцепившись в подлокотники его кресла, обрезая тому пути отхода. — Нет! Никаких больше Гудвинов! — Горло саднило, пазухи кололо, но он все равно говорил звонко, четко. Только бы Гудвин услышал. — Я не понимаю, что тебя не устраивает, Ярхис, — как бы невзначай пробормотал эльф, рассматривая свою ладонь. — Ты хотел, чтобы я определился. Неужели тебе не понравилось увиденное? Ярхис в возмущении подавился воздухом. — Это? Это все, что угодно, но не ты! Даже не близко! — Странно. Остальные члены команды с тобой не согласятся. — Что лишь в очередной раз доказывает, какой ты гениальный актер и лжец и как ты превосходно обвел всех вокруг пальца! Гудвин вскинул обе брови, бросил на тритона обиженный взор и уже было собрался оттолкнуть его, чтобы встать. Ярхис сморщил нос и обреченно вздохнул. — Нет, стой, погоди. Сиди. Мне спокойнее, когда я знаю, где ты находишься… — Да какое мне дело до твоего спокойствия, дорогуша? — Ты дашь мне договорить? Я тут вообще-то с мыслями собираюсь. — У тебя в голове есть что-то помимо твоего самомнения? — Гудвин. Эльф наконец замолкает, а Ярхис расслабляет напряженные плечи. Так странно было смотреть на Гудвина сейчас. Что-то нездоровое было в ощущении, застывшем в груди. Вроде тритон видел его всю неделю, вроде ничего и не менялось, вроде только вчера он ссорился с ним и бросался необдуманными словами. Но противное склизкое чувство никак не оставляло Ярхиса в покое, хищной змеей оплетая шею, заползая в рот и вставая поперек горла. Как будто Ярхис соскучился. Через тридцать два тика он подает голос. — Я забираю свои слова назад. Гудвин угрюмо хмыкает и отводит взгляд куда-то в сторону. — Занимательно. Конкретнее? — Ты не собираешься делать эту ситуацию проще для меня, да? Красноречивое молчание стало ему ответом. — Не сомневался, — Ярхис выдыхает и закатывает глаза, перед тем как продолжить. — Помнишь, я сказал, что хочу, чтобы ты определился? Быть богом или человеком? Так вот. Прошу, ради всего святого, что осталось на Пейзаже, продолжай быть “дрянью между”. — Как быстро ты меняешь свое мнение, Ярхис. Тебе бы научиться постоянству. — С тобой никакого постоянства не напасешься. Кабинет вновь наполняется неудобным молчанием. И Ярхис знает, что слово здесь за ним. Только его возможная речь удерживает Гудвина от того, чтобы махнуть на все рукой и вновь исчезнуть. — Ты меня с ума свел. — Не думаю, что это подходящее время для признаний. — А это не признание — это обвинение. Твое существование лишает меня остатков драгоценного рассудка. Ты невыносимый, твои обиды глупые, а по сути ты — кретин! Ты лжец, ужасный эльф, друг, бог и император и я желаю тебе не проснуться завтра! Твои действия навредят всем вокруг тебя, а ты даже глазом не моргнешь! — Слушай, ты… — Но я до сих пор здесь не вопреки этому всему! — Ярхис пригвоздил Гудвина к креслу, наклонившись сильнее и буквально выплюнув слова ему в лицо. — Исключительно из-за. А Гудвин наконец смотрел на него, а не сквозь. Серьезно глядел в ответ и внимал бреду, признание которого еще сильнее втаптывало и так пострадавшую гордость Ярхиса. — Возможно, не будь ты полон гнили, моя жизнь сложилась бы по-другому. Может, я был бы мертв, а может правил бы Флегетоном, — Ярхис замялся, задавленно произнося бывшую фамилию. Даже спустя год с горьким привкусом воспоминаний было невозможно бороться. — Но ты же знаешь… Ни один из вариантов мне не подошел бы. А Гудвин знал, как никто другой, знал и помнил. Сам же останавливал Ярхиса, когда тот пытался покончить с жизнью одним судьбоносным вечером. И сам же внимательно слушал, как тритон признавался, что принцем никогда быть и не хотел, что калечил себя, только бы справиться с давлением, свалившимся по праву рождения, со стороны отца и всего народа. Потому что этот Гудвин — не подделка. Этот Гудвин язвит, унижает, отталкивает и разрушает до последних осколков. Именно этот Гудвин несет ответственность за все случившееся с Ярхисом и именно он забрался ледяными клешнями под кожу, вцепился в душу, навсегда оставляя на ней шрамы. — А по-другому я и не знаю, — тихо продолжил Ярхис. — Только так. Только с тобой. Остальное выходит как-то… неправильно. Секундное молчание. — “Дрянь между” из тебя выходит лучше, чем что-то объективно нормальное. Из незашторенного окна пробивались лучи вечернего солца, застилая кабинет теплым, почти успокаивающим светом. На полу бездушно валялся труп создания, Ярхис все еще весь в крови и только идеальный Гудвин сидел, как ни в чем не бывало. И Ярхис, задушив гордость окончательно, признал: соскучился. Тосковал он по этому контрасту. — Все еще звучит, как признание, — Гудвин еще хмурился, но теперь его губы были искривлены в злорадствующей ухмылке, и, Рыба-срака его поглоти, Ярхис почти не желал стереть эту гримасу с его лица. — Ковер я тебе уже испачкал, — фыркнул Ярхис, с вызовом уставившись на эльфа, — штаны снимаются за секунду, а штора — в двух шагах. — У тебя нездоровая тяга к моим шторам, рыбка. Ярхис невозмутимо промолчал и отшел от Гудвина, перестав зажимать его в кресле. — Слушай, Ярхис, ты же вроде наш святоша. Что случилось с “не убий невиновного” и всем таким? — Гудвин бросил многозначительный взгляд на труп рядышком. — На кукол не распространяется, — Ярхис опустил свой взор, рассматривая свое перепачканное тело. И только сейчас ему показалось, что без рубашки было как-то прохладно. — Хотя крови в этой штуке было… — Не думай, что тебе сойдет это с рук, кстати. Мало того, что меня убил, так еще и изгадил мне тут все. — Очищу Фокусами, не ной. — Варвар. — Вообще-то колдун. Гудвин крайне экспрессивно закатил глаза, взмахнул рукой и повернулся к своему столу, рассматривая чертежи, которые начало его создание. Ярхис облегченно фыркнул и поднял Трезубец, принимаясь колдовать на пострадавшим ковром и полом. Неспешно наступал шестой день с исчезновения Гудвина. Наступала новая неделя. Но на этот раз Гудвин, бормотавший что-то себе под нос, был самый настоящий.