Или не привыкли с народом хором?

— За пару строк вы мне навесили клеймо бунтовщика! Мои стихи меж тем любят все от генерала до ямщика! Пока подчинённые раскладывали документы, Бенкедорф положил подбородок на сцепленные перед собой руки, локти которых упёр в деревянную поверхность стола. У него от Пушкина что-то в груди приятно теплело, ёкало и этим ёканьем спирало дыхание. — … Сказки, Онегин… — продолжал писака, уперевшись ладонями в стол. — Ну же! Бенкедорф поднял взгляд, внешне оставаясь все так же равнодушным. Его не сломить. — Неужто вы их не оценили? Мужчина вздохнул, чуть приблизился к лицу Пушкина, убрав от лица руки. — Вещица милая, но едва ли они кого-то объединили… Пауза между ними выдалась короткой, но этого хватило, что бы их взгляды, холодный и пламенный, скрестились с металлическим скрежетом шпаг. В зобу дыхание сперло, когда Пушкин усмехнулся, а Бенкедорф ощутил выдох от его усмешки на своих губах. — Да ну? — он оттолкнулся от стола и раскинул руки в стороны. — Чем меньше женщину мы любим.! — Тем больше нравимся мы ей! — хором ответили подчинённые и тут Бенкедорф нахмурился почти недовольно, но больше в недоумении. — Они сошлись — волна и камень! — продолжал тем не менее Пушкин. — Стихи и проза, лёд и пламень! По столу хлопнула одна из чужих ладоней, поэт наклонился к Бенкедорфу. — Хей, граф… — у вышеупомянутого вновь ёкнуло, — Подключайтесь, или вы не привыкли с народом… хором петь… — он поддел тростью подбородок графа и приподнял. — А привычка свыше нам дана.! — Замена счастию она, я разве спорю, в стихах вы гений, — граф ухмыльнулся и поднял голову выше. — Это известно. Он в миг отодвинул от себя трость кистью и приподнялся, непозволительно близко оказываясь к Пушкину. Всё смолкло. — Граф?.. Бенкедорф сжал пальцами воротник его пиджака и дёрнул мужчину чуть ближе, они едва не столкнулись ртами. Горячий шёпот в губы: — Не смей умереть, проклятый писака. Ты меня понял? — Да… Мой граф. Забудут ли они когда-нибудь тот горячий шёпот и это, такое нежное и в то же время дерзкое «Мой граф»? Навряд ли. Они оба в эту ночь заснут с мыслью друг о друге и более не смогут засыпать с другими.