приговор

      когда Войд нашёл грязного и побитого Кавински, который валялся на улице в комендантский час, но при этом не убил, а, наоборот, отмыл, привёл в порядок и даже дал работу, Винс посчитал, что это самый лучший день в его жизни. какое же, сука, везение — не сдохнуть, получить помощь, и от кого — от Инспектора.       так сильно Кавински ещё никогда не ошибался.       наивно посчитал, что Инспектор — его спасение и опора, что работа будет пускай и сложная, зато хорошая, при Войде же работать.       ага. как же. ведь бесплатный сыр только в мышеловке.       теперь он имперская псина, которая прибежит к ногам хозяина, как только хлопнешь по коленке. теперь он имперская псина, которая направит пистолет на человека и без дрожи в руках выстрелит.       для всех Кавински — чёртов Наблюдатель Войда, чёртов убийца без сожаления. а что там на самом деле — никого совершенно не ебет, ведь от клейма любимчик Инспектора не избавиться.       Кавински ненавидит свой алгоритм, но всем плевать на то, как сложно спускать курок, глядя в лицо напуганному человеку, который молит пощады. ненавидит Инспектора, но, к своему ужасу и одновременно отвращению, понимает, что благодарен ему за спасение собственной шкуры, за поддержку…       а можно ли назвать поддержкой действия Инспектора? хватку холодной руки, которая с силой прижимала к себе, давя на ребра? это поддержка? речи из разряда: "запомни, Кавински, люди — шестеренки, их надо менять" или "никаких лишних эмоций во время выполнения алгоритма, не разговаривай с ними слишком долго". это поддержка? забота? по крайней мере, Кавински поначалу в это верил. верил в Войда.       только и эта вера в "доброго" спасителя со временем треснула и разлетелась на осколки, впиваясь в и так истерзанную душу. Кавински у Инспектора на хорошем счету, любимчик, ебана рот, вот только… постоянное это блядское "вот только". никто не знал, что эта роль номера один среди Наблюдателей досталась кровью не только жертв системы, но и самого Кавински.       рядом с Инспектором Кавински неплохо научился притворяться, постоянно ломая себя изнутри, часами у зеркала уверяя самого себя, что это плата за собственную жизнь, что люди — это шестеренки, а он просто меняет сломанные детали, и Наблюдатели не должны чувствовать ничего. постепенно такое мышление начало врастать куда-то на подкорку, сливаясь с естеством Кавински.       но ещё не до конца.       стоя в кабинете Войда, надо было приложить немало усилий, чтобы подавить дрожь в пальцах и унять нервное дыхание. каждый отчет перед Инспектором — это гребанная лотерея: будет ли он сегодня в хорошем настроении? или же вечер Кавински опять окончится попойкой в баре (хотя вечера Кавински частенько оканчивались попойкой в баре, скорее стоял вопрос, в каком состоянии Винс приедет в этот самый бар)?       чем дольше Войд молчит, тем сильнее у Кавински образуется комок в горле, который мешает сделать вдох, а глаза, скрытые цветными очками, начинают бегать по кабинету в попытках зацепиться хоть за что-то реальное. кабинет Войда оформлен под стать хозяину, лишён чего-то живого: только рабочий стол, пара кресел, стеллаж с кучей папок, ну и огромное панорамное окно, что было за спиной Инспектора.       Войд медленно поднимается из-за стола, а страх Кавински перерастает в панику, обволакивая его холодным и липким потом. только при Инспекторе образ Кавински, который ещё не до конца слился с личностью, трещал по швам, оставляя голую и истерзанную душу без какой-либо защиты.       Инспектор так же медленно идет в сторону Наблюдателя, издавая механический скрежет (или Кавински так лишь кажется из-за того, что он не видит в Войде ничего человеческого). издевается, сука. играет, как хищник с жертвой, этакие кошки-мышки, только у Кавински нет норки, в которую можно хоть как-то спрятаться. — Наблюдатель Кавински, — голос Инспектора, холодный и ровный, словно металлическая пуля в магазине пистолета, звучит где-то над ухом Кавински (когда этот ублюдок успел подойти так близко?..), — ты меня сегодня разочаровываешь, прямо решил добить мое плохое настроение.       слова звучат как приговор из Книги Света, но это личный приговор для Кавински, вынесенный из каких-то внутренних порядков Войда. пускай сейчас речь Инспектора ровная, но через пару мгновений он сорвется на крик, а приговор придет в силу. — ты почему так безалаберно относишься к работе с документами? — Войд пока еще сохраняет спокойствие, по крайней мере, старается, но Кавински за два года уже научился различать в такие моменты нарастающее раздражение, которое вот-вот вырвется разрушающим ураганом наружу. — почему так много опечаток и помарок?       главное, не сделать хуже. а молчание сделает хуже, как и оправдание. выбор без выбора. если сделать хуже, то будет больнее, Кавински это проходил уже ни раз. — простите, Инспектор, я торопился скорее отчита.. — голос Кавински предательски дрогнул, что и стало сигналом к выполнению приговора.       это звучало, как оправдание.       первый удар приходится в живот, заставляя Наблюдателя согнуться пополам и судорожно выдохнуть. вместе с выбитым воздухом выбивается из головы и остаток незаконченной фразы. "торопился отчитаться, не хотел задерживать выполнение вашего задания".       Войд никогда не бил по лицу, говоря, что не хочет портить внешний вид Наблюдателя, они же люди Войда, должны выглядеть презентабельно. Кавински в этом, однако, из раза в раз слышал другое. "не хочу портить любимую игрушку". — чёртов щенок, все же решил испортить мне настроение окончательно, — тон повышается, и в нём слышится металлический лязг. снова удар, Кавински уже падает на колени. — хотел побыстрее отчитаться он. небось хотел свинтить пораньше и больше отлынивать от работы.       Инспектор хватает Наблюдателя за волосы, с силой сжимая у корней. кажется, если приложить чуть больше усилий, то цветные волосы оторвутся вместе со скальпом. Войд дергает, заставляя поднять голову и посмотреть на себя, а Кавински не может заставить себя посмотреть, продолжая бегать глазами.       страшно. — ну ничего, задержишься. раз испортил настроение, щенок, то ты и будешь все исправлять, — Войд зол и раздражен, но нотка какого-то садистского предвкушения все же проскальзывает в его тоне. он тычет Кавински носом в ширинку своих брюк. — давай, поработай на благо Империи. хоть где-то будешь полезен. как к дешевой шлюхе обращение… хотя чем Кавински отличается от бляди, которая стоит на трассе и зарабатывает часы своим телом, дабы выжить? фактически — ничем. он тоже подставляет жопу, чтобы выжить, разве что не всем подряд, а одному конкретному лицу, в придачу ещё убивая ликвидируя людей сломанные шестеренки.       дрожащими от страха и отвращения к самому себе руками Кавински медленно расстегивает брюки. снова ошибка. нужно быстрее, и очередное резкое дергание за волосы очень красноречиво на это намекает.       если сейчас хорошо отработает ртом, то, возможно, приговор смягчится и на этом все закончится. брюки расстегнуты и приспущены вместе с боксерами, а чужой член уже поднимается. Войд — ебанный садист, что упивается страхом перед своей личностью, возбуждается от чужой боли. животное, ничего человеческого, хотя даже животные куда лучше. это какое-то чудовище.       Кавински сначала облизывает член от кончика до основания, чтобы хоть как-то было потом проще (удивительно, ему это позволяют), придерживаясь за основание. берёт в рот примерно половину, сразу втягивая щеки и создавая вакуум, проходится языком про члену. над головой раздается удовлетворенный звук, больше похожий на тихое рычание. пара движений головой, и Войд снова с силой сжимает волосы, толкаясь бедрами в рот Кавински, заставляя взять полностью, загоняя член в самую глотку. Кавински давится; сколько бы раз это ни происходило, как бы ни пытался себя убеждать, что привык, а каждый раз давится, подавляет рвотный рефлекс.       Войд трахает рот Кавински, жёстко, не давая вдохнуть нормально, заботясь только о своем же удовольствии, а Наблюдателю только и остаётся, что расслаблять глотку, подстраиваться под темп и доставлять как можно больше этого самого удовольствия Инспектору, а на деле ждать, пока он кончит и, возможно, отпустит, обойдясь малой кровью.       и Войд кончает — прямо в глотку, — от чего Кавински давится и невольно морщится чувствуя солоноватый вкус спермы, но глотает.       но это еще не конец; никакого смягчения приговора. Инспектор тащит по полу Кавински за волосы к столу, отчего Наблюдателю ничего не остается, кроме как схватиться за холодную руку и ползти следом, чтобы не было так больно и не вырвали клок волос. Войд резок, использует только грубую силу: он рывком поднимает Кавински (это не столь сложно, учитывая, что он тощий, употребление дает о себе знать), с такой же силой припечатывая его лицом в стол, где лежали те злоебучие отчеты, и одной рукой давит на затылок, не давая привстать, принять более удобную позу, хоть как-то закрыться. второй же рукой Войд бесцеремонно стягивает штаны вместе с бельем.       и вот… Кавински совершенно в беззащитном состоянии и в унизительной позе лежит грудью на столе с голой жопой. знает, что сейчас будет… никакой подготовки, никаких ласк, только боль, лишь, может, собственная кровь хоть как-то будет спасать положение и смягчит будущие толчки. вдруг произойдет чудо и Войд хотя бы смазку будет использовать? только чудес не бывает, по крайней мере, в жизни Кавински.       острая разрывающая боль, которая разливается по всему позвоночнику, заставляет закричать, сжимать край стола до белых костяшек, кусать губы до крови, лишь бы заглушить первую боль и не издать лишних звуков (да даже если кто-то услышит, никто не вмешается, никто не спасет, сюда просто так не зайдут). никакой подготовки, одним толчком Войд вошёл во всю длину, разрывая. сразу был взят быстрый темп, а по бедрам стекло что-то тёплое.       имперская шлюха. такова цена жизни Кавински.       каждый толчок выбивал по крупице здравого смысла из мозга Кавински, выбивая заодно и мысли. единственный плюс боли: в моменте ты даже не думаешь над происходящим, она не дает сосредоточиться на сжирающих разум мыслях, но одновременно время растягивается, а процесс затягивается, по ощущениям, на часы. создается ощущение, что это не кончится никогда.       Войд снова кончает прямо в Кавински с гортанным рыком, резко выходя, и поправляет одежду. фыркает, глядя на Наблюдателя с отвращением — Кавински этого не видит, но прекрасно ощущает. он кое-как сгребает свое тело со стола, стараясь не совершить лишних резких движений, и всхлипывает. — поторопись, тебе ещё отчет переделывать, — голос Войда снова разрезает тишину. ровный и холодный, слова пуля.