Зимний Солдат: Ирония и Железо

“Я — не я. Я — кто-то другой. Я когда-то был я, но теперь я тот, кто остался от меня.”

— Эрих Мария Ремарк, «Возвращение»

Одесса, 2011 год. Ночь накрыла портовый город, пахнущий солью и ржавым металлом. В старом корпусе, окружённом бетонными ограждениями, прятался физик. Цель. С крыши за ним уже наблюдал он — Зимний солдат. Чёрная маска. Холодный прицел. Никаких лишних движений. Рядом — девушка в тени, в тёмной одежде, без имени. Для всех — Лилия Картер. Для него — Шейла. Она не говорила, не спрашивала. Просто следила, как он готовит винтовку. Это была её “практика” — наблюдение. Тест на бездушие. — Приказ стрелять на поражение. Смерть свидетелей допустима. Слова оператора звучали в ухе, как плеть. Но в груди — что-то дрогнуло, когда она увидела женщину, которая выбежала из бокового коридора. Та — с рыжими волосами, ловкой походкой, с оружием в руках — Наташа Романофф. Она закрывала физика собой. Выстрел. Пуля прошла через Наташу — ровно, точно — и ранила учёного. Почти убила. Но не совсем. Шейла вздрогнула. Она впервые увидела, как кто-то идёт против них. Закрывает собой. И впервые почувствовала, что она не хочет быть такой, как они. После Наташа выжила. Учёного увезли. База была эвакуирована. Солдат исчез — как всегда. В темноту, без следа. Шейла стояла в транспорте, глядя в окно на улицы Одессы. В её голове — не голос куратора. Не приказ. — Зачем она закрыла его собой?.. Этот вопрос останется с ней. Как первый трещащий голос совести, пробившийся сквозь вживлённый код. Шейле могло бы быть тридцать один, но в зеркале—отражение на десять лет моложе. Возможно, у неё был бы муж, дети, успешная карьера. Оглядываясь назад, она не видит ничего хорошего. А потом видит Зимнего Солдата. Его лицо, бездушные серые глаза, в которых тает лёд, как только он видит Шейлу, и она понимает: что бы с ней не произошло, какие бы ужасы не припали на её жизненный путь, Солдат—был подарком самого Господа. Исследовательская база в Заковии. Хранилище №7. Ночная смена, 2013 год. Они не должны быть здесь — вместе. Камеры отключены временно, система на перезагрузке. Шейла знает: у неё полчаса, максимум. Потом всё снова заработает, и будет уже поздно. Солдат стоит у стены, как всегда. Тень, молчание. В глазах — пустота. Но как только она входит — он оживает. Почти незаметно. Его пальцы чуть дрогнули. Она это видит. Они долго не говорят. Хотя и не говорят вовсе. Шейла подходит ближе. В её дыхании пар. Кожа покрыта мурашками, будто воздух режет. Смотрит на него. Он — выше, тяжелее, старше. Но сейчас он кажется таким же потерянным, как и она. «Я ухожу.» Он не двигается. Даже не дышит. Но его плечи чуть поднимаются. Он всё понял. «Это — не приказ.» Шейла делает шаг. Потом ещё. Останавливается в сантиметре. Его глаза серые, как пепел. Она тянется — медленно, как будто боится, что он исчезнет. И он не отстраняется. Их губы соприкасаются — не как в кино. Не страсть. Не тепло. Это поцелуй двух потерянных, двух людей под кодом, которые не знают, можно ли вообще чувствовать. Но они чувствуют. Он касается её лица — протезом, осторожно. Пальцы из металла, но в этом движении больше нежности, чем во всех словах, что им запрещали. Шейла дрожит, и не от холода. «Я вернусь.» Он не отвечает. Не может. Но его взгляд — как обет. Беззвучный, вечный. Когда она разворачивается и уходит в темноту, в коридор, наполненный холодом, он остаётся стоять. Даже после того, как дверь захлопывается. На губах — её дыхание. В сердце, которое, как им сказали, не должно было биться, — тишина с болью. Потом она сбежит. Потом всё изменится. Но этот момент — их единственное настоящее, вырванное у мира, который не дал им ни дня свободы. Исследовательская база в Заковии, Допросный модуль. 2013 год. Температура в помещении минус пять. Кожа на лице трескается. Дыхание замирает в горле. Солдат сидит на металлическом стуле. Закреплён. Глаза открыты. На лице — синяк под глазом и тонкая трещина на губе. Остальное — не видно. Он не реагирует. Перед ним — офицер третьего ранга. Новый. Грубый. Говорит в микрофон: — Зимний Солдат. Нарушение субординации. — Уклонение от перехвата объекта А-003. — Молчание при прямом допросе. — Почему ты отпустил её? Солдат молчит. — Что она сказала тебе? — Были ли сигналы, коды, инструкции? — Ответь. Это приказ. Он не отвечает. Тогда его бьют. Не для повреждения — для теста. Проверяют болевой порог. Он не отклоняется ни на миллиметр. Подключают нейрощупы. Считывают пульс. Давление. Рефлексы. Никаких сбоев. Только тишина. Машина отмечает: “реакция подавлена, но не мертва.” Офицер кивает технику. — Кодовая блокировка держится. Но он помнит. И защищает. — Перепрограммировать? — Нет. Пусть гниёт в архиве. Вдруг она вернётся. Тогда — используем его. Через несколько часов. Хранилище 9-Г. Металлический отсек. Пустой. Только койка и стол. Солдат сидит на полу. Руки сцеплены. Глаза закрыты. Внутри — тишина, но не пустота. Он держит в себе её тепло, как огонёк в ладони, спрятанный от зимы. Он помнит: её дыхание, её губы, её дрожь. Она сказала: «Я вернусь.» И он верит. Никакой код, никакая система не способна стереть то, что не программировалось изначально. Он человек. И он ждёт. Вашингтон, 2014 год. Это был город, наполненный шумом, смехом, беззаботностью. Для Шейлы, сбежавшей от своей истории, он был не домом, а очередной ловушкой, которую она выбирала сама, зная, что чем больше город, тем легче скрыться. Она остановилась в дешёвой квартире на окраине. Старый дом, жалкий вид снаружи, но у неё не было выбора — деньги быстро таяли. Из города в город. Постоянная погоня. И в голове — одна мысль: не быть пойманной. Она выбрала это имя, эту жизнь — чтобы скрыться. Чтобы выжить. Но внутри её шла другая борьба. Вся её жизнь была борьбой, с тем, что с ней сделали, с тем, что она потеряла. Но самое болезненное — это то, что она не могла забыть их. Его — Джеймса. И Волкова. Как бы она не пыталась избавиться от этого, оно не отпускало её. Особенно тот момент, когда она знала, что ещё не всё потеряно. Я найду способ освободить тебя, Джеймс. Даже если не могу быть рядом с тобой… я найду тебя. Мечта о спасении была её единственным якорем, а мечта о мести — тем, что давало силы двигаться дальше. Она была на грани, но в этом, как и везде, она играла свою роль — неукротимая, замкнутая и готовая к следующей битве. Однако в ночные часы, когда она закрывала глаза, мысли о Джеймсе и Волкове приходили как тени, и Шейла всё чаще задавалась вопросом: может ли она, по-настоящему, сбежать от всего этого? Для Солдата, время шло как тягучее, безжизненное состояние. Когда её не было рядом, он ощущал, как будто его сущность исчезала, оставляя только оболочку, полную холодного железа и молчания. Он уже не знал, что значит «жить» — и, возможно, его сердца больше не было. Он был лишь машиной для выполнения команд. Но когда её имя — Шейла — когда её образ вновь всплыл в его мыслях, он чувствовал нечто большее, чем просто память. Это был огонь, поглощённый в его памяти, а также в его сердце. Он уже не знал, что с ним происходит. У него не было права думать о ней, искать её, надеяться, что она вернётся. Он был солдатом. Он был оружием. В глубине души, скрытой за маской, он знал, что не вернётся к ней. Это было слишком больно. И слишком опасно для неё. Но чем дальше уходила она, тем сильнее становилось это ощущение. Он пытался отговорить себя от мыслей о ней. Пытался оттолкнуть её образ. Но не мог. И когда в тот день одна из его операций вновь вывела его на след, он почувствовал, как в груди сжалось что-то холодное и пустое. Он знал: она жива. Он знал, что она сделала это. Она выбралась. Она победила. Это была не просто месть, это была свобода. Её свобода. — Она не вернётся, — повторял он себе, словно это было единственное, что мог удержать его от стремления найти её. Но всё это было ложью. Его мысли все больше и больше возвращались к ней. Он знал, что она всё ещё где-то там, в этом огромном мире, из которого никто не может выбраться, не оставив частичку себя. Его радость была сложной. Он чувствовал радость от того, что она выбралась, но одновременно внутри него было что-то сильное, что пыталось избежать боли. Он не мог позволить себе забывать, но и не мог позволить себе привязаться к её свободе. Он надеялся, что она не вернётся за ним. Он надеялся, что это была её последняя попытка, чтобы освободиться. Он знал, что она должна двигаться дальше, не оглядываясь. Он не мог ей помочь. Не мог. Однако она не планировала оставлять его в прошлом. В её планах, в её голове были не только спасение, но и месть. Месть не за себя, но за него. За того Джеймса, которого она запомнила. За того, кого она должна была спасти. И её свобода не была конечной целью — её целью была его свобода. И однажды, когда она его снова найдет, они будут идти по этому пути вместе. Но пока что она шла одна. И этот путь — путь свободы — она продолжала идти. *** Шейла не любит зеркала. Они лгут. Или, наоборот, говорят правду слишком точно. Там — девушка. Слишком молодая для всего, что пришлось пройти. Глаза — чужие, уставшие. Лицо — острое, злое. В нём — не видно ни нежности, ни слабости. Только контроль. Только остатки воли. Она смотрит — и вспоминает тех, кого убила. Сколько раз была на грани, сколько раз могла умереть — и не умерла. Сколько в ней от них — и сколько осталось от себя. Иногда она думает: а была ли вообще когда-нибудь “я”? Или только — “объект”, “солдат”, “миссия”? Иногда она наклоняется ближе. Смотрит в себя — как в чужую. И шепчет: — «Вернись, если ты где-то ещё есть. Я всё ещё держу место.» *** Он вошёл в комнату, где пахло металлом, пеплом и тем, что невозможно назвать. Шагнул через разлом в полу. Пальцы прошлись по стене — царапины, как коды. Она была здесь. Недавно. Комната — узкая, бетонная. На стене — зеркало. Старое, мутное, в трещинах, как лёд перед тем, как уйти под воду. Он подошёл ближе. Сначала — только своё лицо. Усталое, бледное, чужое. А потом — её. Она не смотрела на него. Смотрела сквозь стекло — будто в себя. Тем же взглядом, который он помнил по каждому бою, каждому шраму, каждой ночи. Отражение не двигалось. Но в нём была жизнь. Та, что он не мог выжечь из себя. Он дотронулся до стекла — там, где её губы. Холод. Он шепчет: — “Ты всё ещё здесь. Даже когда тебя нет.” Молчит. Она — призрак. Звук, который остался в костях. Голос, который всё ещё живёт в старом наушнике. Он отступает на шаг. И зеркало — снова показывает только его. Только он — и пустота. Но внутри — что-то движется. Шаг. Вдох. Решение. Он не остановится. Потому что если она ещё есть в мире — значит, мир не совсем мёртв. Вашингтон, 2013 год. Шейла жила в старых, дешёвых домах. Часто—в заброшенных. Питалась дешёвыми фруктами и хлебом. Ни имени, ни документов — только поддельные. Только шрамы и память. Шейла Старк. Лилия Картер. Никто. Они искали её. Всегда. Она знала, что на каком-то экране в подземной базе мигает красная лампа. Знает, что кто-то в перчатках наизусть может назвать её код. Кукла, Пять, Холод… Но она ещё была свободна. И именно в этот момент — когда ты ближе всего к исчезновению — случаются встречи. Это произошло в старой квартире на окраине Вашингтона. Она жила там всего пару дней, когда дверь вдруг сорвали ударом. Она бросилась к окну, но перед ней оказалась рыжая женщина с огнестрелом и льдом в глазах. — Не двигайся,—голос рыжей ровный, холодный. «Вдова». Наталья Романова — Я не… я не враг,—голос Шейлы с запинаниями, неуверенный. Она уже давно не была в чём-то уверена. — Ты шпионка? — Я… беглец. Наташа внимательно смотрела. Тишина зависла. Тогда из-за спины вошёл мужчина — высокий, с ровным голосом и ясными глазами. Он представился просто: Стив. — Ты не похожа на агента ГИДРЫ, — тихо сказал он. — Но кто ты? Она не хотела говорить. Но сказала. Немного. Достаточно. Наташа сразу всё поняла по глазам. По тем, кто выживает. Сэм, темнокожий милый с виду парень, смотрел с сочувствием. Не жалостью — пониманием. — Мы ищем человека, который мог бы быть… твоим знакомым, — произнес он, открывая фотографию. Серые глаза. Половина лица под маской. Металлическая рука. — Это он, да? — спросила Наташа. Шейла молча кивнула. — Это… Джеймс. И тишина повисла, как перед бурей. Шейле пришлось выложить о себе практически всю информацию, прежде чем её приняли в ЩИТ. Ей дали отдельную комнату на базе, чистую, даже уютную. У неё были свои вещи, не только тактическая форма. Чуть позже Наташа отдала Шейле свой старый телефон. Теперь Сэм не замолкал не только при встрече, а и написывая ей каждый день. Уилсон поставил себе чёткую цель: достать Шейлу из этого состояние. Достать её из прошлого. Шейла сидела за старым архивным терминалом. Файл за файлом. Имя за именем. Наташа помогла ей получить доступ к цифровым записям. Лилия Картер — это была тень. Но она знала, что внутри неё есть что-то другое. Кто-то другой. Найден один файл. Шифр древний, почти потерян. — “Howard Stark — Classified: SH-A117 — Daughter, presumed deceased. Code: Sheila Stark.” У неё дрогнули пальцы. Stark. Она повторила это имя вслух. Сначала с неуверенностью. Потом — почти с вызовом. — Шейла Старк. Все обрывки стали вставать на место. Пожар. Авария. Мужчины в чёрных масках. Женский крик. И потом — тишь, подземные коридоры, солдаты, кодовые слова. Она не знала, кто такой Тони Старк. Слышала имя. Герой. Изобретатель. Мститель? Но пока она не могла поверить. В коридоре она встретила Наташу и Стива. — Я нашла что-то, — сказала тихо. — Что? — Стив остановился. — Моя фамилия. Я… Старк. — Старк? — переспросила Наташа. — Ты уверена? Шейла кивнула. — Дочь Говарда Старка. Сестра… Тони Старка. Наташа посмотрела на Стива. — Он должен узнать. Но сначала… ты готова к тому, кем он стал? Шейла отвела взгляд. — Я не знаю, кем он стал. Но, кажется, я знаю, кем я стала. Тони… его имя знакомо перекатывалось на языке, будто что-то давно утерянное и забытое. Вспомнилось, что у Шейлы был брат, старше на десять лет. Знакомство со Старком решили отложить. Через несколько недель Наташа, с которой Шейла очень даже хорошо сдружилась, заехала на базу мстителей за какими-то документами. Шейлу она оставила благополучно сидеть на подоконнике, в гостиной. Он вошёл в зал быстро, с той характерной походкой — будто шёл не к кому-то, а от кого-то. За спиной — спор с Кэпом, в голове — новый проект брони. Он почти прошёл мимо, когда краем глаза заметил её. Шейла. Сидела на подоконнике, уткнувшись в планшет. Простая серая толстовка. Чёрные волосы собраны в небрежный хвост. Лицо в пол-оборота к свету. И вдруг… Тони резко остановился. Повернулся. Медленно, как будто тело сопротивлялось — а внутри уже было ясно. Этот шрам. Маленький, почти незаметный, над верхней губой. Ему было семь, когда она поцарапалась о разбитую раковину в ванной, играя в супергероев с ним. Тогда он вытащил бинты из ящика отца, нацепил белый халат и сказал, что теперь он её доктор. — …Шейла? — голос хриплый, тихий. Он не говорил это имя двадцать восемь лет. Она подняла взгляд. Глаза коньячные—как и у него. Черные волосы, губы, лицо. Всё одно и тоже. Осторожно. Неверяще. — Ты… знаешь меня?—голос Шейлы тихий, едва узнаваемый через призму двадцати восьми лет. Он сел на край стола, будто ноги перестали держать. — Это ты. Я… не мог быть уверен, но этот шрам… Господи, я помню. Ты потерялась… исчезла. Мы думали, ты… — Тони запнулся. Слова не шли. — Меня украли. Я была в ГИДРЕ. Долгое время. — Она смотрела прямо. Голос ровный. Но в глазах — ураган. — Они дали мне другое имя. Внедрили код. Заставили забыть. — А потом ты вспомнила? Она кивнула. — Не всё. Но главное — да. Молчание. В нём — двадцать восемь лет. В нём — детские игрушки, слёзы матери, и отец, который разносил всё в доме, потому что не мог спасти её. Тони подошёл ближе. — Я… я не знаю, как быть братом. Особенно тебе, после всего, что ты прошла. Но, Шейла… если ты когда-нибудь захочешь… Он открыл ладонь. Просто жест. Она долго смотрела. А потом медленно — вложила свою руку в его. И, впервые за долгое время, почувствовала, что больше не одна. То, что Шейла осталась тут, даже не обговаривалось. Все её слова Тони, что она может быть опасна, что она под кодом, да даже что она может кредитной карточкой перерезать горло, брата не останавливало. Слишком много потерянного времени. Все давно разошлись по комнатам. Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном стрекочут кузнечики, будто за пределами бронированного стекла — обычный мир. Шейла сидела на полу, прислонившись спиной к стене. На коленях у неё лежал старый, заштопанный плюшевый заяц. Тот самый, что подарил Волков, когда ей было шесть. Она хранила его даже в бегах. Тони спустился в общую зону за кофе — и замер. — Не спишь? — Не могу, — тихо ответила она, не оборачиваясь. — Слишком тихо. Я привыкла засыпать под гул вентиляции, щелчки замков и шаги охраны. Он сел рядом. Поставил на пол кружку. — Ты когда-нибудь… хочешь рассказать мне, что было? Шейла кивнула. — Да. Только ты обещай не перебивать. — Я постараюсь. — Он усмехнулся. — Правда, это физически больно, но давай. Тишина. Долгая. Потом она начала. — Его звали Олег Волков. Он был майором. Из тех, кто видел смерть раньше, чем научился жить. Он был моим учителем, воспитателем, охранником… и отцом. Он научил меня читать. Принёс альбом и карандаши, когда мне нельзя было иметь игрушки. Дал мне имя, когда отобрали моё. — Волков… — прошептал Тони. — Он всегда был рядом. Даже когда молчал. Он не мог защитить меня от всего, но делал всё, что мог. И ещё… Шейла сжала в пальцах край плюшевого уха. — Там был Солдат. Сначала просто тень. Без имени. Без голоса. У него не было левой руки — только металлический протез. Но у него были глаза… — она замолчала, глядя куда-то в пустоту. — Какие глаза? — Такие, которые уже всё потеряли, но всё ещё помнили, как это — быть человеком. Я не знала его имени. Тогда. Но потом… я нашла файл. Он — Джеймс Барнс. Тони резко вскинул голову. — Подожди… Баки Барнс? Шейла кивнула. — Ты знал его? — Он был лучшим другом Кэпа. Я слышал, что с ним сделали. Я… — он осёкся. — Он всё ещё там? — Я думаю, да. Они замораживали и меня, и его. Включали, когда было нужно. Мы были… инструментами. Но я знала, что он — не просто оружие. Он защищал меня. Один раз он сломал руку агенту, который хотел меня ударить. Хотя на нём был код. Он не должен был. Тони молчал. А потом тихо сказал: — Значит, не всё в нём умерло. — Не всё. Она посмотрела на брата. — Я хочу их найти. Волкова. И его. Забрать. Вернуть. Что бы ни осталось, это лучше, чем оставить их там. Тони кивнул. — Тогда мы найдём их. Вместе. Шейла улыбнулась. Устало, тихо, по-настоящему. — Спасибо, Тони. — Спасибо тебе, сестрёнка. За то, что выжила. В груди воскресало то, что, как она думала, давно уже было мёртвым.