Зимний Солдат: Ирония и Железо

“Ты войдёшь в меня и уйдёшь, но я не смогу выйти из тебя никогда.”

— Маргарет Этвуд, “Телесные уроки”

Через несколько дней. Вечер. Пальмовый сад в Ваканде. Баки сидит на каменной скамье под деревом с низкими ветвями. В руках — книга без обложки, страницы исписаны карандашом. Он снова учится читать без стресса. Без голосов в голове. Шейла подходит бесшумно. На ней — лёгкий плащ, реактор на груди, спрятан под тканью. В руках — маленькая коробочка. — Пишешь мемуары? — она бросает взгляд на его тетрадь. — Пытаюсь вспомнить, какие книги мне нравились до… всего этого. — Если не вспомнишь — дам тебе свои. Но предупреждаю: я читаю только вещи с сарказмом, кровью и финалом, где все умирают. Он усмехается. — Звучит как моя автобиография. Она присаживается рядом и протягивает коробку. — Это тебе. — У меня нет праздника. — Теперь есть. Баки открывает. Внутри — тот самый реактор. Небо в капле стекла. Лепестки из титана. Свет мягкий, тёплый, живой. Он не знает, что сказать. — Он не делает ничего. Только светит, — говорит Шейла. — Но это первый механизм, который я собрала не для боя. И я хочу, чтобы он был у тебя. Потому что ты — не просто то, кем тебя сделали. Ты — то, что ты выбрал. Сам. Баки смотрит на неё. Глубоко, серьёзно. — Спасибо. — Только не теряй. Он красиво взрывается. Они сидят в тишине. Потом Шейла мягко: — Процедура почти готова. Завтра начнём. Будет больно. Долго. Потребуется всё терпение, что у тебя есть. — А в конце? — Ты будешь сам. Без команд. Без их слов. Только ты. И этот — она кивает на реактор — глупый свет. Позже. Где-то в коридоре дворца. Стив выходит из тренировочной комнаты, вытирая шею полотенцем. Шейла идёт ему навстречу с планшетом. — Ты снова уронил щит, капитан-сосулька. С каждым годом ты всё больше похож на человека, а не на символ. Стив поднимает бровь. — А ты всё такая же. — Хуже. Теперь я знаю, что значит быть собой. И как больно это даётся. Надеюсь, тебе было хоть немного стыдно, когда бросал мне в голову щит отца. Стив чуть улыбается, виновато. — Сильно. — Хорошо. Значит, ты ещё не совсем идеальный. И это твой единственный шанс мне нравиться. Он смеётся. — Ты собираешься подкалывать меня вечно? — До самой смерти. А потом — с того света. Шейла идёт дальше. На плече — косуха, в кармане — схема нового, ненужного изобретения. В сердце — лёгкость. Та, которую не заберёт ни код, ни боль, ни даже память. Потому что теперь это её жизнь. И она — её. Позже. Где-то в коридоре дворца. Ваканда. Месяц спустя. Лаборатория была тиха. Даже слишком — если не считать низкого гудения оборудования и щелчков кибернетических интерфейсов. Шейла, в своей тёмно-фиолетовой броне без шлема, сидела на полу, облокотившись спиной на консоль. За последние дни она проводила здесь почти всё время — работая над перепрошивкой, разбирая чужие коды, пытаясь обмануть алгоритмы, внедрённые Гидрой. На экране — нейросетка Баки. Красные точки — уязвимости. Голубые — его память. Серые — шрамы. Собака, свернувшись у её ног, дышала мерно. Шейла провела пальцем по кругу реактора в груди — жест почти бессознательный. Как будто память пальцев помогала думать. Как будто железо, согретое телом, могло хоть что-то подсказать о том, как вытащить человека из плена команд. На закате она поднялась на крышу. Вакандское небо было чужим, но в нём было что-то своё — непостижимое, спокойное, как в детстве, когда ещё не было клеток, кодов, памяти, стертых голосов. «Посмотри на небо и вспомни, почему с любовью не спорят». Слова Олега. Тихие. Записанные внутри неё навсегда. Сэм и Наташа уехали — она проводила их с шутками и дурацкими прощальными тостами. С Тони они переписывались почти каждый вечер. Он прислал ей новый микропроцессор и два мема. Питер скинул домашку по физике — и задал вопрос, как отличить векторную величину от скалярной. Она ответила: векторная — это когда ты точно знаешь, куда идёшь. скалярная — когда просто идёшь. как я сейчас. Но всё равно её мысли — не о них. Они — якоря. А он — ураган. Баки. “Недолеченный столетний Барнс”, как она его называла в разговорах с Шури. А в голове он был другим: человеком, которого она почти не знала и почти слишком хорошо понимала. В его взгляде было то, что невозможно воспитать. Только пережить. И когда она наконец решится запустить уничтожение кода — прямо перед ним, в комнате, где гудит сервер, где тонкие трубки охлаждения шепчут по стенам — между ними развернётся тишина. Напряжённая, гулкая. Как перед бурей. Процедура. Месяц первый. Нейронный код подавления, встроенный в сознание Баки, не был программой в привычном смысле. Он был вирусом, вживлённым в страх. В каждом шорохе. В каждом воспоминании. В каждом приказе, произнесённом в темноте. Когда Шейла впервые открыла полный файл с картой активных триггеров, её чуть не вырвало. “Ты не машина”, — прошептала она тогда, глядя на сетку серых и красных линий. — “Ты просто не мог сопротивляться”. Она взялась за работу сразу — без лишних слов, без разрешения. Потому что она тоже знала, что значит быть встроенной в систему, которую ты не выбирал. Потому что когда-то её тоже включали одним словом. Потому что она помнила руки Олега, сдерживающего крик, когда ей вводили препарат. Каждый вечер Шейла заходила в отдельный модуль — обширную капсулу с мягким светом и огромным голографическим интерфейсом. Баки ждал её там. Молчаливый. Иногда — напряжённый. Иногда — почти спокойный. Она не спрашивала, готов ли он. Он кивал. Он всегда кивал. Система считывания была точна. Сканеры проходили по его черепу медленно, послойно. Мозговая активность отображалась в реальном времени. Каждый код — закопан в память. Каждое слово-триггер — обросло ассоциациями. Шейла просматривала их по одному, как ножом рассекая плоть кошмара. — “Желание.” На экране — всплеск страха. Брови Баки дрогнули, но он не сдвинулся. Шейла сразу отключила голос. Переключилась на визуальный формат. Никаких звуков, только молекулы языка. Только структура. — “Ржавый. Семнадцать.  Рассвет. Печь.” Медленно. Один за другим. Её голос был холодным. Ровным. Она держалась так, будто это не имеет к ней отношения. Хотя каждый код отзывался у неё в теле, как вибрация боли. Баки не всегда мог оставаться в сознании. Иногда его бросало в приступ. Иногда он замирал, как мраморная статуя. Тогда Шейла брала его ладонь и просто сидела рядом. Второй месяц. Они перешли к импульсной стимуляции. Программа, созданная Шури и дополненная Шейлой, позволяла запускать ложные сигналы — тестовые образы. Каждое слово-триггер размывалось под шквалом других стимулов. Их задача: разрушить прямую ассоциацию. Отвязать код от реакции. Это было как разучивать страх. Как обучать мозг отказываться от тени. — Он иногда плакал, но не вслух. Просто слёзы. Без эмоций. — Она больше не шутила в модуле. — Он стал называть её по имени. Редко. Только когда глаза её не видели. Нейросеть становилась чище. Красные точки исчезали. Некоторые возвращались. Она злилась на себя. На Гидру. На время. Но не на него. Никогда на него. В один из вечеров она заметила, что Баки смотрит на неё, когда думает, что она занята интерфейсом. Она не сказала ничего. Только покосилась краем глаза. Улыбнулась. Почти. Третий месяц. Они начали финальную фазу: полное разрушение центрального узла. Это был яд. Центр сети. Сердце кода. Он лежал глубоко, окружённый слоями ложных воспоминаний и боли. Чтобы добраться до него, Шейле пришлось пробиться сквозь символические конструкции — как в лабиринте. Каждый символ — фрагмент личности. Ошибка могла всё разрушить. Она знала это. — Ты уверен? — спросила она тогда. — Я тебе верю, — ответил он. Когда она активировала финальную последовательность, что-то внутри неё кольнуло. Она боялась. Потому что после этого не останется оправданий. Ни у него. Ни у неё. Разрушение заняло почти четыре часа. Сначала пошёл сбой. Потом — замедление. Потом — тишина. На мониторе — нейросеть без красных точек. На стуле — мужчина, впервые свободный. Шейла смотрела на него долго. А потом поднялась, отключила интерфейс и вышла. В тот вечер она снова поднялась на крышу. Вакандское небо было чужим. Но где-то там — её звезда. Поздний вечер. После. Дверь модуля закрылась за ней почти бесшумно. Щелчок замка будто пронёсся по позвоночнику — не как защита, а как удар. Всё. Он свободен. Ты это сделала. Она прошла по коридору с пустыми стенами. Свет отражался от металла, создавая иллюзию простора. Простора, в котором нечем дышать. Шейла шла быстро, почти бегом. Миновала угол, два поворота, мимо обучающих залов, мимо одного из коридоров, ведущих в жилой сектор. Она знала — Баки будет там. Возможно, уже направился туда. Она свернула в другую сторону. Комната была её убежищем. Полутемная, с распахнутыми окнами. За стеклом — мирный пейзаж Ваканды. Светлячки, кусты, что-то поющее вдалеке. На подоконнике — лежит её собака, полу-дрема, полу-рефлекс: подняла голову, заглянула ей в глаза и снова улеглась, прижавшись к стеклу. Шейла присела рядом. Пальцы — по кругу реактора. Раз, два, три… В груди всё жгло. Она думала, что это будет победа. Что будет облегчение. Что будет хотя бы чувство удовлетворения. Но вместо этого — бездна. Пустота, в которую больше нельзя ничего списать. Баки теперь не был её задачей. Не был её виной. Не был её долгом. Он был собой. А она — собой. И ничего между ними больше не стояло. — Чёрт… — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт… Слёзы не катились — это было бы слишком просто. Но внутри сжимало так, будто её саму взломали. Потому что теперь, если она хочет его — это не потому что он уязвим. А потому что он ей нужен. Настоящий. Живой. Свободный. И это пугало её до дрожи. Она всегда была хороша в контроле. В сарказме. В логике. В стальной броне из слов и дел. Но сейчас ничего из этого не спасало. “Посмотри на небо и вспомни, почему с любовью не спорят.” Она подняла взгляд. Звёзды были далеки. Равнодушны. Но в них всё ещё была надежда. И страх. — Ну и что ты теперь будешь с этим делать, Шейла Старк? — сказала она вслух. — С любовью, с ним… с собой. Блитц положил морду ей на колено. Она погладила его машинально. Дверь в её комнату оставалась закрытой. Но она знала: скоро он постучит. И вопрос будет уже не в коде. А в ней. Следующие дни. Шейла делала всё, чтобы не останавливаться. Работа в лаборатории с утра до ночи. Диагностика стабилизаторов костюма, пересборка одного из модулей для вакандских дронов. Проверка импланта, который Шури разработала для сельских клиник. Письмо Тони с вложением на шесть страниц и ремаркой: «Сестра, ты опять не спишь? Хоть бы смайлик поставила, а то Питер уже волнуется». Она ответила Питеру, объяснив ему тепловой баланс и закон Джоуля — подробней, чем в учебнике. Собака скулила у двери, пока она не вышла на пробежку. Потом снова — в лабораторию. Иногда она проходила мимо жилого сектора и ловила себя на том, что замедляет шаг. Прислушивается. Смотрит, не появится ли он на повороте. Но никогда не останавливается. Никогда не поворачивает туда. Шури заметила. — Ты выглядишь как человек, который построил мост, но боится по нему пройти. — Я не боюсь. — Ага, это у тебя от Тони. Он тоже всегда говорит, что не боится. Прямо перед тем, как делает глупость. — Моя глупость уже давно со мной, — сказала Шейла, не поднимая глаз от чертежа. Они замолчали. Через минуту Шури, почти не глядя, добавила: — Он спрашивал, где ты. Шейла сделала вид, что не услышала. Поздний вечер. Лаборатория. На экране снова — проект руки. Теперь — улучшенный. Без системы подчинения, без уязвимостей. Гладкая, с золотыми узорами по швам — почти символ. Она не призналась Баки, что работала над этим с Тони. Не призналась, что это был её подарок. Не после того, как всё случилось. Каждое движение курсора — как удар сердца. Каждое соединение — как компромисс между сталью и кожей. Она вспомнила, как он смотрел на неё, когда код был разрушен. Без страха. Без долга. Просто смотрел. И это было хуже, чем крик. Хуже, чем любые слова. Теперь, когда между ними нет стены, — есть только она сама. Со своими страхами. С жгучей болью в груди, которую не заглушить реактором. С желанием, которое внезапно стало настоящим. Она выключила экран, резко. Пальцы на реактор — круг, ещё один, ещё. Собака скреблась в дверь. Шейла поднялась, вышла из лаборатории, и только тогда позволила себе выдохнуть. Звёзды висели в небе, как напоминание. “С любовью не спорят”. Но бежать — проще. Поздний вечер. Дождь шёл мелкий, почти невидимый — как туман, из которого появляются люди, которых ты не ждал. Шейла стояла у балкона в тренировочной форме — тонкой майке и мягких брюках. Думала, что не уснёт. Опять. Сзади — мягкий скрип. Она обернулась. Он. Баки стоял в дверном проёме. Тихо. Но не напряжённо. На нём была чёрная рубашка с засученными рукавами, волосы мокрые. Он смотрел на неё — прямо. Без стеснения. Без защиты. Новая рука — гладкий вибраниум с золотыми сегментами — поблёскивала в полумраке. — Шури установила её, — сказал он. — Сказала, ты тоже работала над этим. Шейла молчала. Только кивнула, чуть заметно. Губы дрожали — от чего, непонятно. От холода? От него? От себя? — Почему ты не приходила? — спросил он, голос хриплый, низкий. Она усмехнулась, сухо. — Боялась, что ты спросишь. Баки подошёл ближе. Медленно. — А если я спрошу сейчас? Она не отступила. Не сбежала. Только посмотрела на него снизу вверх, глаза в глаза. — Потому что я не знала, кто я без твоего кода. Он остановился на расстоянии вытянутой руки. — А теперь знаешь? Тишина. Дождь шумел где-то снаружи. Она кивнула. — Сломанная. Сложная. Неисправимая. Но… настоящая. Баки поднял руку — настоящую, не металлическую — и коснулся её лица. Она вздрогнула. Но не отпрянула. — Мне нравится настоящая, — сказал он. — Саркастичная. Язвительная. Злая. Живая. Пальцы сдвинулись к её шее. Шейла замерла — как перед прыжком. Как на краю чего-то слишком большого. — Я не гарантирую, что это будет правильно, — прошептала она. — Я вообще ничего не гарантирую. Баки усмехнулся. — После всего, что мы пережили, «правильно» — переоценено. И тогда она шагнула к нему. Резко. Быстро. Губы нашли его — настойчиво, почти грубо. Он ответил так же. Не нежно — жадно. Как будто всё это время был голоден. Руки — на её спине. На её талии. Металлическая ладонь — на затылке. Холод против жара. Они тонули друг в друге, как в воде после падения. Никакой осторожности. Только правда. Комната пахнет жаром, сталью и чем-то странно острым — почти как страх. Или желание. Шейла откинулась на спину, ладони скользнули по простыне, собирая её в сжатые кулаки. Он был над ней — тяжёлый, живой, почти рычащий от напряжения. Баки смотрел ей в глаза, как будто всё ещё мог остановиться. Но оба знали — не остановится. И она — не хочет. Пальцы — стальные и тёплые — вцепились в её бёдра, сжав их так сильно, что наутро останутся синяки. Она выгнулась ему навстречу, губы полуоткрыты, дыхание — резкое, рваное. Без слов. Слов здесь быть не могло. Он поцеловал её снова — грубо, глубоко, почти жадно, как будто хотел впиться в неё до самого нутра. Шейла отвечала. Захлёбывалась. Царапала его плечи, вжималась ногтями в кожу, оставляя следы. Она хотела почувствовать его так, чтобы не осталось ни единого зазора между ними. Когда он сорвал с неё майку, ткань треснула. Баки даже не извинился — только замер, на секунду, глядя на неё под собой — обнажённую, горячую, дрожащую от желания и страха. Он склонился, рвано дыша в её шею: — Ещё не поздно. Шейла схватила его за волосы, потянула вниз — сама. — Поздно, — выдохнула она, обжигая ему ухо своим дыханием. — Уже поздно. И он сорвался окончательно. Он знал, где у неё шрамы. Она знала, где у него — старые ожоги. И никому не было дела. Потому что тела — это просто тела. А между ними было другое. Пульс. Доверие. Жажда. Когда они оказались в постели — не как спасённые, не как воины, не как герои — а просто как мужчина и женщина, — мир на секунду перестал дышать. И всё же в конце, когда её ладонь легла на его грудь, а его пальцы — на круг реактора, они оба знали, что утром будет тяжелее. Потому что это уже не игра. Это — правда. И правда не оставляет места бегству. Баки двигался резко, будто хотел вытолкнуть всё — себя, её, ночь, Ваканду, всё, что будет завтра. Она отвечала — на грани, захлёбываясь от жара и неожиданной, острой боли, которую сама же и звала. Её ноги обвились вокруг его бёдер, крепко, намертво, как будто он мог исчезнуть. Он целовал её шею, плечи, грубо, оставляя следы, прижимал запястья к матрасу — металл вдавливался в её кожу. И в момент, когда он вёл пальцы вниз, скользя между её бёдрами — весь раскалённый, влажный, живой — он понял. Замер. — Шейла… Она уже не слушала. Только смотрела на него снизу — глаза в тени, расширенные зрачки, губы приоткрыты. Её бёдра дрожали. Её дыхание сбилось. Но она не отстранялась. Он провёл пальцами глубже, прочувствовав всё — тугую, влажную плоть, и ту тонкую грань, что могла быть только у девственницы. Он стиснул зубы. На секунду — как будто его самого ударили током. — Ты… — он не договорил. Она кивнула. Еле заметно. Но взгляд — железный. Никакой стыдливости. Только: “Ты — мой выбор. Сейчас. Здесь.” Он выругался шёпотом, зарывшись лицом ей в шею. Его голос дрожал. Но руки — нет. Он провёл по ней снова, медленнее, чтобы дать ей больше влаги, больше мягкости, но тело отказывалось быть нежным. Он хотел её — полностью. До боли. Когда он вошёл — медленно, не до конца — она вскинулась под ним, выгнулась, вцепилась в его плечи. Он застонал, глухо. Удержал её, глубже. Она была узкой. Горячей. Живой. Слишком живой, чтобы он остался человеком. Он вошёл до конца — толчком, как будто рвался сквозь неё, и она вскрикнула, глухо, запрокинув голову. Глаза закатились. Ногти впились в его кожу. Кровь. Совсем немного. Он почувствовал это, но не остановился. Боль — это было частью. Она впустила его, несмотря на неё. — Скажи, если… — прохрипел он, но она только вцепилась в его лицо, губы, шею, снова. Ещё. Глубже. Сильнее. Он начал двигаться — рвано, сдерживаясь. Не в полную силу. Но это было всё равно как удар. С каждым толчком она срывалась на выдох. Её тело расцветало болью и желанием одновременно. Она обнимали его так, что он терял дыхание. Он шептал что-то — бессвязное, сломанное, изломанное её именем. Она не отвечала. Она уже была не здесь. Пока что это было не про любовь. Это было про то, что останется шрамом под кожей. Когда он кончил, стиснув зубы и сдерживая крик, он остался внутри — дрожал всем телом. А она смотрела в потолок, с мокрыми от пота волосами, с расцарапанной грудью, с трясущимися руками. И, как в последний раз, обняла его. Плотно. Целиком. До боли в ребрах. Потому что знала. Утро всё заберёт. Утро. Свет пробивается сквозь белую ткань штор. Тихий, тёплый — обманчиво спокойный. Шейла просыпается первой. Он ещё спит. Спокойно, без напряжения, которого всегда было слишком много в его лице. Его дыхание ровное. Металлическая рука обнимает её за талию, как будто он боится, что она исчезнет. А она уже исчезла. Её глаза — открыты. В них — буря. Пальцы дрожат, когда она медленно высвобождается из его объятий. Он не просыпается. Или делает вид. Шейла поднимается, надевает одежду, собирает волосы в спешную петлю. Потом — чемодан, автоматические замки, костюм, зарядник реактора, блокнот, огрызок записки, которую она не допишет. Блитц смотрит на неё из угла комнаты. Взгляд — будто понимает всё. Она почти улыбается. Почти. Шаги лёгкие. Движения отработаны. Всё — как побег. Не первый в её жизни. Но, может быть, самый трусливый. Дворец. Она идёт по коридорам быстро, с Блитцем рядом. Не скрывается, не крадётся. Просто идёт, как будто у неё назначен рейс и не осталось ни времени, ни слов. Шури ждёт её у посадочной платформы. В руках у неё — кофейный термос. Лицо хмурое, губы поджаты. — Ты могла хотя бы сказать заранее, — тихо бросает она. — Если бы сказала — не уехала бы, — отвечает Шейла просто. Они обнимаются быстро. Почти по-мужски. Но в этом объятии — сестринская сила, из тех, что не разрываются расстоянием. — Ты странная, но ты хорошая, — шепчет Шури. — Приезжай. И не забудь, кто тебе руку помогал проектировать. — Да-да. Только ты и Тони можете конкурировать за титул главного гения. Шури усмехается. — Он мне проигрывает. Даже не спорь. Т’Чала подходит ближе, сдержанно. Но в его глазах — тепло. — Уход — это не слабость. Иногда, чтобы понять себя, нужно уйти. Но не исчезать. Шейла кивает. — Спасибо за всё. — Он скоро поймёт. Она не отвечает. Посадочная. Она поднимается на трап, не оглядываясь. Блитц идёт рядом. Шейла садится в кресло. Вводит координаты — Нью-Йорк. Когда платформа начинает подниматься, она впервые позволяет себе вдохнуть — медленно, глубоко. Не потому, что легче. Потому что надо. Позже. Тишина была слишком плотной. Баки проснулся от ощущения, что что-то не так. Не снаружи. Внутри. Сначала — тепло. Потом — пустота. Он вытянул руку в ту сторону, где была она. Пусто. Холодно. Он сел, глаза ещё не полностью открыты. Комната была такой же, как ночью. Но другой. Без неё. Одеяло небрежно заправлено. На прикроватной тумбочке — ни золотых серёжек, ни реакторного зарядника. Даже собаки нет. Он встал. Медленно. Не спеша, как будто любое движение подтверждало происходящее. Открыл шкаф. Пусто. Ящики — тоже. Даже не записки. Ничего. Он нашёл её только в тишине — в пустом запахе на подушке, в следе пальцев на стекле, в еле заметной шерсти Блица на ковре. Баки выдохнул. Только один раз. Как будто ударили — точно в грудь, но не телом. Чуть позже. Он стоит у балкона, уже одетый. На его лице — ничего. Внутри — шторм. Шури подходит сзади, медленно. Он не оборачивается. — Ты знала? — хрипло. — Сегодня утром. Улетела. Взяла Блитца. Сказала, что не смогла бы уйти, если бы осталась ещё на пять минут. Баки молчит. — Прости, — добавляет Шури, тише. — Я хотела её остановить. Но это не тот случай. Он кивает. Один раз. — Она не сбежала, — говорит Шури вдруг. — Просто не знала, как остаться. Баки не отвечает. Он смотрит на горизонт. А потом поворачивается и уходит вглубь коридора — никуда конкретно, просто прочь. Нью-Йорк. Дождь шёл всю дорогу от аэропорта. Мелкий, вязкий, нью-йоркский. Блиц устроился на заднем сиденье и смотрел в окно, как будто тоже понимал, что дорога ведёт не туда, куда хотелось бы. Шейла открыла дверь квартиры в старом районе Бруклина. Она жила здесь ещё до Ваканды. Квартира была полна воздуха, стекла и тишины. Когнитивный диссонанс: все вещи на местах, а сама — будто чужая. Блиц зарычал на зеркало. — Привыкай, дружок, — прошептала Шейла, опускаясь на колени рядом с ним. — Это снова «дом». Она включила свет. Разделась. Оделась. Вытерла лицо полотенцем, как будто могла стереть с себя ночь, Ваканду, постель, его. Не смогла. Поздний вечер. Квартира пахла чаем и мокрым псом. Шейла сидела на подоконнике, завернувшись в старый, мятый плед. Рядом стоял ноутбук с открытым письмом Тони. Он спрашивал, как дела. Она не отвечала. Питер написал: «Вы можете помочь мне с термодинамикой?» Ответила ему через минуту. Всё как обычно. Снаружи — гудели машины, город не спал. А внутри — было слишком тихо. Блиц улёгся рядом, положив голову ей на колени. Шейла медленно водила пальцами по его шерсти. Одной рукой, другой — по кругу реактора. Один, второй, третий круг. И вдруг — голос. Тихий. Внутри головы. Её собственный. “Если бы ты осталась — ты бы выбрала его. А ты всё ещё не знаешь, можно ли тебе выбирать.” Шейла зажмурилась. А потом просто прошептала: — Я скучаю. Блиц вздохнул в ответ.