🪆Московская матрёшка под испанским солнцем🪆

Рынок Бокерия напоминал гигантский аквариум, где вместо рыб кишели люди. Под прозрачными навесами, поливаемыми апрельским дождем, ряды лотков сверкали всеми оттенками испанской щедрости: коралловые горы креветок, янтарные каскады оливкового масла, рубиновые стручки перца чили. Атмосфера гудела от многоголосья — каталонская скороговорка торговцев смешивалась с восклицаниями туристов на куче языков, а где-то за углом гитара выводила грустную солéa, будто оплакивала чью-то потерянную любовь. Альваро Мендес стоял у прилавка «Оливки дель Диабло», сжимая в потных ладонях букет алых гвоздик. Цветы были дешевыми, купленными у слепой старухи возле метро, но он обернул их в серебряную фольгу — как когда-то заворачивал для Карлотты шоколадные trufas в их любимом кафе. Он вдруг вспомнил, как учил Карлотту танцевать фламенко.

Два года назад. Фиеста де ла Мерсе

Барселона пылала ночными огнями празднества. Альваро, тогда еще поваренок в душной кухне семейного ресторанчика, выскочил на площадь, едва сбросив запачканный соусом фартук. Гитарные переборы, хлопки ладоней, крики «Olé!» — его кровь закипала в такт кастаньетам. И тут он увидел её. Красавица в платье цвета спелого граната кружилась в толпе, как опавший лист в вихре листопада. Её рыжие волосы были украшены белой гарденией, а босые ноги выбивали дробь, смешную и нелепую. Она явно путала фламенко с сальсой. — ¡Oye, morena! — крикнул Альваро, пробираясь сквозь толпу. — Ты же гробишь искусство танца! — А ты похож на рассерженного быка! — засмеялась она, не останавливаясь. — Догони — научи! Он схватил гитару у зазевавшегося музыканта и заиграл. Струны запели под его пальцами, а девушка замерла, словно загипнотизированная. Потом закричала: — ¡Eres increíble! Так начался их страстный танец. Вернее, их совместное безумие. Карлотта топтала его ноги, хохотала, когда он называл её «слоном в посудной лавке», а потом вдруг притихла, когда он обнял её за талию, чтобы поправить позу. — Как тебя зовут? — прошептала она. Её дыхание пахло сангрией и летом. — Тот, кто заставит тебя полюбить фламенко. — А я — Карлотта. Та, кто заставит тебя забыть все на свете. Она сорвала с волос гардению и сунула ему за ухо. Лепестки опали той же ночью, но его аромат Альваро чувствовал еще неделю. А ещё её смех, когда она наступала ему на ноги. И её слова: «Ты мой личный огонь».

***

Теперь же его пальцы, привыкшие к ножам и раскаленным сковородкам, нервно теребили обертку букета. «Сегодня. Именно сегодня», — твердил он про себя, поправляя воротник рубашки. Пуговица оторвалась утром — дурной знак, но он проигнорировал примету. Все эти страшилки для бабушек. — ¡Hombre! ¿Otra vez las claveles? — хрипло засмеялся хозяин лотка, старый Пако, указывая на цветы. — Карлотта скоро заставит тебя выращивать их на балконе. — Лучше цветы, чем твои прокисшие оливки, — парировал Альваро, но улыбка получилась натянутой. Он машинально прикоснулся к карману пиджака — маленькая коробочка с кольцом жгла пальцы сквозь ткань. Бабушкино обручальное кольцо, которое она завещала отдать «только его настоящей любви». Именно тогда он услышал её смех. — ¡Hola, mi toro bravo! Альваро обернулся, и сердце его упало. Карлотта стояла в трех шагах от него, одетая в плащ цвета крови — тот самый, что он подарил ей на прошлое Рождество. Но сейчас на ней были туфли на каблуках, в которых она клялась никогда не ходить («каблуки — оружие глупых женщин»), а рыжие волосы, всегда рассыпанные по плечам, были собраны в строгий пучок. Её смуглая кожа, усыпанная веснушками, казалась бледнее обычного, словно она месяцами не видела солнца. — Ты… сменила духи? — выпалил Альваро, чувствуя, что пахнет от неё чем-то холодным и чужим. Раньше она пахла апельсиновым цветком и дерзостью. Карлотта не ответила. Её зелёные глаза скользнули за плечо Альваро, и он обернулся. В тени мясной лавки стоял Он. Незнакомец был высок, как кипарис, с плечами, на которых могла бы уместиться пара тореадоров. Белокурые волосы, коротко стриженные «под идеального солдата с севера», ледяные глаза, словно выточенные из балтийского янтаря. Даже костюм сидел на нем так, будто сшит не в ателье, а выкован из стали. Часы на запястье сверкали так, что Альваро захотелось зажмуриться. — Привет, Альваро! — Карлотта протянула ему связку матрёшек, раскрашенных в яркие цвета. Глаза её блестели, как лезвие. — Сегодня же первое апреля, верно? Он взял игрушки автоматически. Дерево пахло дешёвым лаком и предательством. — Это… такая шутка? — Альваро нервно рассмеялся, непроизвольно оскаливаясь. Гвоздики дрожали в его руке, лепестки сыпались на мокрый асфальт. — Что это? Зачем мне эти русские безделушки? Карлотта щёлкнула ногтем по самой большой матрёшке. Лак был цвета её губ — ядовито-бордовый. — О, это не игрушка. Это он. Ольег. — Она повернула фигурку, чтобы Альваро увидел лицо — грубую роспись с голубыми глазами и каменной улыбкой. — Холодный снаружи. Пустой внутри. За её спиной незнакомец закурил, прикрыв пламя зажигалки ладонью. Движение было отточенным, как у снайпера. — Но зато его «пустота» заполнена… — Карлотта приблизилась, и Альваро почувствовал, как её дыхание, раньше тёплое, как летний ветер, теперь пахнет ментолом и чужой кожей, — … яхтой в Сан-Тропе и виллой в Майами. И якутскими алмазами. И роскошными мехами. И безлимитной кредиткой. «Яхта… вилла… И что? Я могу дать ей больше! Мою душу, мой смех, мою…» — но тут он вспомнил, как Карлотта последний месяц морщилась при виде его засаленного фартука. Альваро бросил взгляд на незнакомца. Тот выпустил дым колечками, наблюдая за ними, как зритель в театре. — И ты выбрала этого русского медведя из-за денег? — Альваро кивнул в сторону русской статуи. — Он хоть пол слова по-испански говорит? Или только мычит, как его родственники медведи из тайги? Карлотта фыркнула. В её смехе не осталось ни капли прежней нежности. — Олег… милый, скажи ему что-нибудь. По-испански. Незнакомец бросил окурок и раздавил его лакированным каблуком. Когда он заговорил, голос звучал низко, словно грохот далёкого грома: — Спасибо за тренировку. Она… очень гибкая. Альваро почувствовал, как горит лицо. Получается, Карлотта целый месяц врала, что ходит на йогу в новый спортзал. — Ты… всё это время ты спала с ним? — прошипел он, сжимая матрёшку так, что треснула её голова. Карлотта приложила руку к груди в фальшивом ужасе. Бриллиант размером с орех на её пальце ослепил Альваро. — О, нет! Мы… просто занимались пилатесом. — Она провела пальцем по лацкану пиджака Олега, поправляя и без того идеальную складку. — В его пентхаусе. На шёлковых простынях. Дождь усилился. Капли стучали по тканевым навесам, как тысячи кастаньет, высмеивающих его глупость. Словно в бреду Альваро увидел, как Олег открывает дверь чёрного лимузина, припаркованного у рыбных рядов. На дверце красовался герб — медведь, сжимающий земной шар. — Но хоть сегодня и первое апреля, — Карлотта встала на цыпочки, чтобы шепнуть ему на ухо. Её губы коснулись мочки, холодные, как сталь. Не менее ледяным стал и голос. — Это всё же не шутка. Прощай. Она развернулась, и её каблуки застучали по мокрому камню. Альваро замер, наблюдая, как Олег кладёт руку ей на пояс, помогая сесть в машину. Перед тем как исчезнуть за тонированным стеклом, русский обернулся. Их взгляды встретились на мгновение — и Альваро почувствовал, будто его ударили ножом в солнечное сплетение. В этих глазах не было ни злорадства, ни жалости. Только скука. Скука человека, который уже видел тысячу таких любовных драм. Лимузин тронулся, брызнув грязью на гвоздики. Альваро уронил цветы, не замечая, как их топчут прохожие. Его пальцы нащупали в кармане коробочку с кольцом. Он открыл её — старинное золото тускло блеснуло под дождём. — ¿Señor? — продавец сувениров тыкал ему в бок лопаткой для маслин. — Вы заплатите за матрёшки? Альваро швырнул ему купюру в пять евро и побрёл прочь. Неожиданно продавец оливок схватил его за локоть. От старика пахло чесноком и морепродуктами. — Эй, парень! — просипел Пако, подмигивая. — Не парься. Русские матрёшки всегда пустые внутри. Но знаешь, что в них самое смешное? — Отстань… — Альваро попытался вырваться, но старик вцепился мертвой хваткой. — Иногда в пустоте больше правды, чем в любой начинке. — Пако ткнул пальцем в треснувшую матрёшку. — Открой её. — ¿Qué? — Альваро скривился. — Знаешь, русские любят прятать секреты в странных местах. — пожал плечами Пако. — Как скорпионы под камнями. Альваро вырвался и побрёл прочь, спотыкаясь о ящики с рыбой. Где-то за его спиной гитара заиграла «Malagueña», но музыка звучала теперь как похоронный марш.

***

Бар «El Lágrima» тонул в фиолетовой дымке предрассветных часов. Вывеска с плачущим ангелом, давно потерявшим половину перьев, мигала над входом, словно зазывая прохожих: «Заходи, больнее уже не станет». Столы, пахнущие вином, стояли на липком полу. Даже мухи, обычно облеплявшие крошки чуррос, разлетелись по углам — ждать утра. Альваро сидел верхом на своём мопеде «Vespa» 1985-ого года, который больше походил на железного инвалида, чем на транспорт. Седло вмялось от бесчисленных падений, зеркала держатся на честном слове, но двигатель всё ещё рычал, как раненый зверь. Сейчас, однако, мопед молчал. Альваро перебирал струны гитары, чей гриф был украшен надписями: «Carlota + Alvaro = ❤︎» и «Joder, esto duele». Его пальцы, заклеенные грязным пластырем из аптечки бара, скользили по струнам, оставляя кровавые следы. Он играл «Asturias» — ту самую мелодию, что звучала в день их первой встречи. Тогда струны пели. Теперь хрипели, как дряхлая старуха на исповеди. — Ты сейчас убьешь бедный инструмент, — раздался хриплый голос из темноты. Бармен Пепе, больше похожий на высохшую оливковую ветвь, чем на человека, выволок во двор ведро с объедками. Его фартук, когда-то белый, теперь напоминал карту боевых действий — пятна вина, крови и еды неизвестного происхождения. — А она убила меня, — Альваро дёрнул струну. Ля-минор истерически взвыл. Пепе присвистнул, вытирая руки о фартук. — Хочешь, я тебе мороженое принесу? Вишнёвое. Как в детстве. — В детстве я верил, что любовь длится вечно. — Ага, а ещё, что Папа Ноэль приносит подарки, — бармен слегка пнул ведро. Вонь тухлых мидий ударила в нос. — Слушай, мальчик. Женщины — как осьминоги. Чем красивее щупальца, тем ядовитее присоски. Так что, выпей кофе и иди домой. Альваро ткнул медиатором в струны. Звук напомнил ему тот день, когда Карлотта впервые наступила ему на ногу на уроке фламенко.

***

«¡Oye, torpe!» — смеялась она, пытаясь вырваться из его объятий. — Ты танцуешь, как пьяный краб! Он притянул её ближе, чувствуя, как её босые ступни скользят по его кедам. В баре играла музыка, а за окном лил дождь, превращая улицы Барселоны в зеркала под ногами. — Крабы не танцуют, — пробурчал он, целуя её висок. — Они… ползают. В ритме твоего сердца. Карлотта рассмеялась, и этот звук заставил гитариста за соседним столиком сыграть на бис. Она прижала ладонь к его груди. — Ты моё вечное пламя, Альваро. Плевать, если я обожгусь.

***

А теперь она сожгла дотла его сердце. Остались лишь пепел да старая гитара. — Эй, парень! — Пепе швырнул в него оливковой косточкой. Попал точно в лоб. — Тут твои русские игрушки валяются! Рядом с мусорным ведром лежала связка матрёшек. Краска на фигурках совсем облезла, но медвежонок на корпусе всё ещё ухмылялся. Альваро сполз с мопеда и подобрал их. Внутри самой большой что-то брякнуло. Он вскрыл пирамиду куколок. На дне самой маленькой лежала свёрнутая бумажка: «Спасибо за всё. Ты был… милым». Записка была написана на обрывке чека из ресторана «El Toro Blanco», где они с Карлоттой отмечали годовщину. Он тогда подарил ей кольцо — нет, не обручальное. Просто серебряную безделушку с гравировкой «Eres mi sol». Позже она сказала, что потеряла его в море. Альваро сжал бумажку, чувствуя, как буквы въедаются в кожу. «Милым». Он был всего лишь милым. Как котёнок. Как старый свитер. Как всё, что можно выбросить, когда появится что-то более ценное и стоящее. — Знаешь, что самое смешное? — он повернулся к Пепе, размахивая матрёшкой. — Она даже его имя правильно не выговаривает. Его зовут Олег. Не Ольгед. Не Олед. Олег! Связка матрёшек с треском влетела в кирпичную стену и рассыпалась на части. Среди деревяшек блеснуло что-то яркое, сверкающее. Кольцо. Не то дешёвое, что он дарил. Настоящее. Массивное. С бриллиантом, который даже в темноте слепил, как фара лимузина. — ¡Joder! — Пепе присвистнул. — Это твоё? Альваро поднял кольцо. На внутренней стороне гравировка: «С любовью от О.». — Нет, — прошептал он. — Это её новый «милый» сюрприз. Наверное. Чтобы окончательно унизить меня. Пепе озадаченно почесал подбородок. — Держу пари, этот ваш Олег даже не знает, что она оставила тебе эту вещицу. Девчонки любят сеять хаос. Как чайки в порту. Альваро швырнул кольцо в лужу. Оно плюхнулось, разбрызгав грязь. — Зачем? Чтобы я вернул? Плакал? Умолял бросить его? — Его голос сорвался на крик. Где-то в переулке залаяла собака. — Слушай-ка, парень, — бармен внезапно схватил его за подбородок, заставив встретиться взглядом. Глаза Пепе, мутные от возраста и регулярной выпивки, вдруг стали острыми, как бритва. — Ты всё ещё жив. И ты мужчина. Только мёртвые не могут отомстить. Но... Он отпустил Альваро, уселся на ступени и достал из кармана бутылку дешёвого бренди. — Ладно, — хрипло сказал Пепе, отпивая из горлышка. — Расскажи мне про свой план. Тот, что крутится у тебя в голове, пока ты терзаешь гитару. Альваро посмотрел на стёртые в кровь пальцы, потом на детали матрёшек у стены. — Я заберу его. Сделаю так, чтобы он... — Захотел тебя вместо неё? — Пепе фыркнул. — Оригинально. Как меню в Макдональдсе. — Ты не понимаешь! Он — как эта кукла. Пустой. А я… — А ты станешь его «наполнителем»? — Бармен скривился. — Держи бесплатный совет: никогда не лезь в чужие матрёшки. Вдруг там спрятана бомба. Или нож. Или пуля. Он швырнул Альваро платок, пропитанный вином и философией. — Умойся, проспись. И потом решай — мстить или просто жить дальше. Альваро поднял кольцо из лужи. Бриллиант теперь был в грязи, но всё ещё холодно блестел. «Спасибо за всё». Он сунул кольцо в карман. Ну что ж, он сделает это. Не из-за Карлотты. Не из-за Олега. Для себя. — Пепе… — Что? — Одолжи на бензин. Бармен засмеялся так, что закашлялся — Тебе какой бензин нужен? Для побега или для глупостей? Альваро сел на Vespa, завёл мотор. Тот чихнул, выплюнув сизый дым. — Мне терять нечего. Заливаю в бак все варианты. И гори всё огнём к чёртовой матери.