Butterfly : a love story

" Я всё ещё не верю в этот рай:

Всё как во сне, и счастье через край.

Но прошу, не исчезай..."

BTS — Butterfly.

***

Сентябрь 2024

Парк дышал осенью, пронзительно и откровенно. Воздух был холодным, словно лезвие, и каждый вдох, казалось, обжигал легкие. Солнце светило скупо, отливая листву в золото и медь. Всё вокруг будто замирало в красивой, печальной, предсмертной агонии. Тишина окутывала аллеи, нарушаемая лишь шорохом опавших листьев под ногами редких прохожих, словно шепотом уходящего лета. Стволы деревьев, обнаженные и графичные, вырисовывались на фоне серого неба, напоминая скелеты забытых гигантов. В этом году холода наступили слишком рано и неожиданно. Детей на площадке нет, пожилые люди не сидят на холодных и грязных лавочках, влюбленные парочки не разгуливают по отдаленным от центра тропинкам, а фонтан молчит, его струи не вздымаются к небу, оставляя лишь влажные круги на потрескавшемся дне. Тишина окутывает парк, словно плотное одеяло, приглушая даже шелест редких осенних листьев. Под старым дубом, чья крона полыхала редким багрянцем, сидели они вдвоем. Чонгук сидел, выпрямив спину, чувствуя даже через джинсы холод когда-то выкрашенной в зелёный скамейки. А рядом, прижавшись к нему плечом, но при этом бесконечно далеко, был Он... Бабочка. Тэхён. Его омега. Смотрящий куда-то сквозь падающие листья, сквозь аллею, сквозь сам воздух. Его тонкие и бледные пальцы беспомощно лежали на коленях, изредка сжимая ткань светлых штанов. В глазах было что-то безжизненное, съедающее его и без того крохотный внутренний огонёк жизни. Альфа всё чувствовал. Его сердце больно сжималось, кровоточило, ощущая ту самую стену, что была между ними в недалеком прошлом, такую же холодную и непроницаемую, как осенний воздух. И тишина между ними только нагоняла тяжесть невысказанных слов. Что сказать? Что сделать? Чем помочь? Больно...Очень... Бабочка ощущает то же самое внутри? Как избавить его от неё? В сгорбленной осанке омеги, в его тихой отстраненности, в серых мутных морях взгляда была уже знакомая старшему пустота. Та самая. Год назад, на этой же скамейке, белокурый сидел так же — сгорбленный, будто что-то давило на плечи, не давая выпрямиться и свободно сделать глубокий вдох. Тогда Бабочка пыталась справиться с мучающим грузом сама, но сейчас... Он же не один. У Тэхёна есть Чонгук, а у Чонгука — Тэхён. Пальцы аккуратно коснулись не самой руки, а утеплённой ткани собственного худи, в которое был закутан Тэхён. Чонгук нащупал то место — внутреннюю сторону предплечья, где под кожей струится голубая карта вен, перечеркнутая вдоль них белыми полосами. Место, которое Бабочка никогда не открывала. Лёгкое давление, зашифрованный в прикосновении вопрос: «Я здесь. А ты?» Омега вздрогнул. Резко повернул голову и замер, встретившись взглядом с Чоном. Животный испуг и паника сменились узнаванием, а затем, получив в ответ немую поддержку и понимание, усталостью. Руку с рукава не убрал, сам придвинулся ближе, опустил голову на спокойно вздымающуюся грудь и прикрыл глаза, шумно выдохнув. — Холодно? — тихо спросил Чонгук, продолжая поглаживать ткань, под которой не тело, а память. Жгучая и болючая. В ответ омега лишь отрицательно покачал головой. И тишина. Снова. Бабочка опять летает в своих мыслях? — Просто.., — нет, Тэхён, оказывается, здесь с ним, с Чонгуком, просто пытается собрать разбросанные по чертогам сознания слова, — сентябрь он... Тэхён шептал так тихо, что альфа едва различал слова. Затем Чон ощутил на своей руке холодную ладонь омеги. Младший не пытался убрать, а наоборот, кажется, прижимал ближе. — Четыре года назад... Брат... — голос Бабочки сорвался, стал хриплым, чужим. Он замолчал. Чонгук не торопил, ждал, лишь почти невесомо поцеловал в белокурую макушку. Он здесь. Рядом. Выслушает, поддержит, поймёт. Примет. Не отпустит больше Бабочку, особенно сейчас. — Ему было двадцать два, когда они поставили диагноз, — также тихо, с дрожанием. — Глиобластома... Агрессивная опухоль мозга... По всему телу альфы прошёл удар тока. Сжирающая боль накрыла внутренности, словно лавиной. Он почувствовал, как его собственное дыхание перехватило, а сердце забилось с удвоенной силой. Глиобластома. Это слово, словно осколок, вонзилось в сознание. Чонгук знал, что это такое. Знал, что это приговор. Тэхён продолжал говорить тихим голосом, но каким-то поверхностным..? Слова выходили не от сердца, а от сознания — так не сильно больно. — Это казалось сначала нереальным, невозможным, но стало реальностью. Жестокой реальностью моей семьи. Всегда, когда был выбор пойти к родителям или брату, я выбирал его. Он для меня был... стеной, опорой... всем. И тогда я смотрел, как эта некогда сильная, уверенная стена трескается, крошится... рассыпается в песок. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за... — Тэхён прервался, крупно вздрогнул, как будто слова всё-таки дошли до израненного сердца. — После оглашения диагноза он прожил ровно год. Тишина была звонкой, будто они сейчас не в парке, а в комнате, состоящей только из хрупкого стекла. Чонгук молчал, дышал редко-редко, боясь разбить его. Безумно холодную ладошку меняет местами со своей, накрывая ее, пытаясь согреть. А бабочка трепещет, её крылышки опущены, и сама она вся потускнела сильнее, стала почти прозрачной. — Мы боролись... Всей семьей. Операции, химиотерапии, радиотерапии... И он был таким сильным. Жизнерадостным. Он верил, — сухой смешок сорвался с губ омеги, — что сможет вылечиться, папа верил, а я и отец... Нет. Доктора тоже. Это было невозможно. Всхлип. На самом деле был еле слышный, но такой громкий для Чонгука. Он крепче сжал его руку, чувствуя, как тонкие пальцы Тэхёна дрожат в его ладони. Видел, как тяжело даются эти воспоминания, как они рвут душу омеги на части. Он не отпустит его. Никогда и ни за что. — Он забыл, как завязывать шнурки, потом не мог досчитать до пяти, — голос стал ровнее, монотоннее, будто омега читал доклад о чужой жизни. — Потом забыл день недели... А потом... — усмешка смешалась с новым всхлипом, — моё имя... Он тогда смотрел на меня взглядом провинившегося ребенка, даже губы надул, а я стоял рядом и улыбался, говорил, что ничего страшного, брат, всё хорошо. А внутри... Внутри всё кричало и разрывалось. Это был уже не он. Это был взрослый двадцатидвухлетний альфа с вымершими внутренностями. Тогда умирало его тело, а он сам... Спал давно. И я с родителями хоронил его по кусочкам изо дня в день. Он замолчал, глубоко вздохнув. Чонгук не мог больше выносить его страдания. Он осторожно притянул Тэхёна к себе, обнял крепко, прижимая к своей груди. Он чувствовал, как его тело напряглось, прижалось ближе, как он пытается не заплакать, но его плечи мелко дрожали. Бабочка попала в тепло, стало потихоньку себя отпускать. — Если не можешь, не говори больше. Я с тобой, маленький. Омега не слышал, лишь носом уткнулся в шею альфы и дышал. Немного успокаивался. — У меня внутри была сплошная пустота... Как экран, когда фильм закончился. Ни злости, ни боли, ничего...Белый шум и всё. Я думал, что тоже умираю где-то внутри, — он замолчал, громко вдыхая тёплый кардамон альфы. — Однажды увидел в ванной упаковку новых лезвий для бритвы. Я тогда думал, что это поможет проверить, жив ли я, ощутить границу, где заканчивался этот белый шум. Было больно. Конкретно. Я тогда очнулся и вновь почувствовал всё. Сидел в ванной и рыдал. Долго. Громко. Когда боль притуплялась, я проводил ещё... И был счастлив... Я существовал благодаря этой боли, которую мог контролировать сам: её глубину, длину. Чонгук гладил его по спине, пытаясь успокоить, передать ему свою силу. Он чувствовал, как его собственная душа отзывается на боль Тэхёна, как она разрывается вместе с его сердцем. Он знал, что не сможет стереть прошлое, не сможет вернуть его брата. Но он мог быть рядом. Он мог быть его опорой, его стеной, когда его собственная рухнула. — Он умер, не помня ничего. Лежал на кровати, смотрел в потолок и по-детски так улыбался, говорил, что там пчёлки летают и птички поют. Потом сказал, что хочет спать, и заснул… Навсегда. Родители плакали, кричали, а я стоял и смотрел на его закрытые глаза и лёгкую улыбку и ничего не чувствовал. И только ночью, когда закрылся в ванной и провёл лезвием по руке, ощутил всё. Это самый глубокий и длинный шрам на мне. Это стало моим ежегодным обычаем в годовщину его смерти. Я не хожу к нему на могилу, не звоню родителям, а просто сижу целый день здесь, а потом уже дома оставляю полосу, небольшую, как напоминание, что я жив, не забыл и чувствую. Тэхён отстранился, дрожащей рукой закатал рукава, являя альфе исписанное реками предплечье. Там, где кожа особенно нежная и тонкая, лежали бледные, почти серебристые линии. Они были болезненно аккуратные, как нотный стан, на котором была записана симфония боли. Чонгук задержал дыхание: он впервые видел их так ясно, не украдкой, не мельком. Альфа не сказал: «Мне жаль», не сказал: «Всё пройдет со временем». Нет. Это было бы оскорблением, неуважением чувств и прошлого Бабочки. Вместо этого он медленно, неуверенно коснулся подушечками пальца неровностей кожи, провел дорожку по линиям, почувствовав, как кожа омеги тут же покрылась мурашками. Его прикосновение было тёплым, живым, до жути нежным на фоне этой холодной атмосферы боли и беспомощности. — Ты здесь, — тихо сказал Чонгук, повторяя свой беззвучный вопрос. Это было не утверждение, а просьба, тонкая нить надежды. Будь здесь. Со мной. Он наклонился, притянул руку Бабочки ближе и прижался губами к застывшему белому ручью — к самому глубокому, самому длинному, самому болезненному. Не перекрывая. Не стирая. Понимая. Признавая. Принимая. — Тэхён, я уверен, твой брат не хотел, чтобы это была единственная память о нём в твоём сердце. И я не хочу, — мягко, честно, только так. В волосы зарылись тоненькие пальцы, нежно массируя корни. А Чонгук продолжал оставлять тёплые поцелуи, не оставляя без внимания ни один ручеёк, даже самый крохотный. — Я не знаю, как это забыть, — признался шёпотом Тэхён со всей обнадёживающей болью. — А забывать не нужно. Можно просто найти другие звуки, которые будут звучать громче, — в голосе сила и уверенность, заверение. — Мелодия радости, надежды... — Чонгук переплёл их пальцы, делясь своим теплом. Выпрямился и, глядя в зеркальные глаза Бабочки, поцеловал теперь не линии, а то пустое местечко, где бьётся пульс, кипит кровь, течёт жизнь. — Любви. С ветки дуба сорвался в свой последний танец багряный лист и, кувыркаясь, упал прямо им на колени. Словно печать. Как точка в конце одной истории и знак начала другой, их общей истории. Сентябрьское солнце светило, но не грело, ветер игрался с волосами парней, пробираясь под одежду и проходя ознобом по коже, но там, где их руки были сплетены, было по-настоящему тепло.

***

«Магия декабря заключается в его способности объединять людей» — Ричард Пол Эванс.

***

Декабрь 2024

Снятый загородный домик наполнен лихорадкой наступающего Нового года. За окном кружатся в вальсе снежинки, укрывая всё вокруг пушистым одеялом. В воздухе витает аромат мандаринов и запечённой курочки, смешиваясь с запахом дерева. Половицы поскрипывают при ходьбе, вторя потрескиванию дров в камине. Мерцание гирлянд на большой ёлке и окнах отбрасывает цветные узоры на стены и пол, создавая волшебную и комфортную атмосферу вокруг. — А что это у тебя на носу? — Хосок резко появляется за спиной, ярко улыбаясь. — Новый год? — Тэхён, блять! Хосок надувается, а с дивана слышится довольный смех Чонгука. Бабочка лишь смущенно улыбается и подходит ближе к альфе, который тут же утягивает омегу себе на колени под яркую улыбку старшего. Довольный такой инициативой Чон грозно зыркает на друга, на что Хосок подмигивает и всё-таки уходит в сторону кухни, где сейчас колдует Чимин, оставляя их наедине. К таким взаимодействиям Чонгук и Тэхён шли довольно долго: Бабочка подпускать к себе начала не сразу. И сейчас в их маленьком мире, только начинающем развиваться, такие мгновения становятся настоящим спасением. И хотя путь к доверию был тернист, теперь каждое прикосновение Бабочки, её улыбка и инициатива значат гораздо больше, чем слова. Тэхён краснеет, пытаясь спрятать лицо в изгибе чужой шеи. Очаровательно. Чонгук нежно целует омегу в макушку, вдыхая чистый ненавязчивый аромат морского бриза, смешанный с пряным запахом корицы. Чувствует, как Бабочка аккуратно окольцовывает его талию, прижимаясь ближе, и альфа уже чуть ли не мурчит от неописуемого ощущения кайфа. — Боже, как же мне с тобой хорошо, — гладит спину омеги, за плечи еще ближе к себе притягивает, хотя, казалось бы, куда ближе? Тэхён поднимает голову. Его глаза, бескрайние океаны, отражают пламя камина. Он смотрит на Чонгука с такой нежностью, что у альфы в глазах всё, кроме Бабочки, мутнеет, перехватывает дыхание, а сердце… сердце чечётку отплясывает. — И мне с тобой, — как самое сокровенное шепчет белокурый, не уводя взгляда, смотря в самое сердце, где видит своё отражение. В душе Чона салюты запускаются раньше полуночи. Тихий смех Чимина доносится из кухни, смешиваясь с мелодичным звоном бокалов. Хосок, видимо, уже успел открыть игристое. Их голоса создают уютный фон для уединения пары. Чонгук снова оставляет на волосах Тэхёна поцелуй, ощущая, как тот расслабляется в его объятиях. Так они сидят долго, наслаждаясь комфортной тишиной и теплом друг друга. Чонгук счастлив. Безмерно. Он, словно ребенок, наслаждается моментом, не скрывая радости от не такой частой близости с Бабочкой. — И долго вы еще планируете сидеть так? — их уединение прерывает мятноволосый омега, стоящий в дверях зала и скептически наблюдающий за парочкой. — Юнги, — обречённо выдыхает альфа, понимая, что всё, момент упущен. — Ну, сорян, — на лице ни грамма раскаяния. — Только такими темпами вы просидите так весь оставшийся год. Чонгук тактично промолчал, решая не говорить, что это было в его планах, которые так беспардонно оборвали. Может, Тэхён дал бы своё согласие на поцелуй. Сделал бы ещё один крохотный шаг навстречу альфе. Теперь взгляд омеги, обычно такой мягкий и умиротворенный, был полон легкого смущения. Он не любил, когда их личные моменты становились объектом чьего-то внимания, особенно такого язвительного. И Чонгук это помнит, поэтому, скрепя сердцем от нежелания, отпускает резко вскочившего омегу, что тут же уносится на выход из зала. — Мне страшно за моего друга, — наигранно-испуганно глядит мятноволосый на Чона, заметив его лелеющий взгляд, провожающий Бабочку, пока та не скрылась из его поля зрения. — С чего это? — С того, что дай возможность, ты его от себя никуда не отпустишь. И он, кажется, уже не против, — Юнги усмехается, но в его голосе слышится искренняя забота. — Ты ведь сам знаешь, что Тэхён не из тех людей, кто легко открывается. Если он решил довериться тебе, значит, ты действительно особенный для него. И если ты предашь его доверие, он больше никому не доверится так же, как тебе. Чонгук кивает, не в силах выдавить из себя и слова. Он это знает и напоминает себе об этом каждый раз. Тэхён — это не просто мимолетное увлечение, а нечто гораздо более глубокое, требующее бережного отношения и терпения. А доверие Тэхёна – это нечто, что нельзя заслужить раз и навсегда. Это ежедневный труд, постоянное подтверждение того, что он достоин этого доверия. Он видел в глазах Бабочки не только уязвимость, но и надежду, и это вдохновляло его быть лучше, быть тем, на кого омега сможет всегда опереться. Он не хотел быть тем, кто причинит боль, кто разрушит эту зарождающуюся связь. Он хотел быть тем, кто поможет ему полностью расправить крылышки, кто будет рядом, когда тот будет нуждаться в поддержке. — Не загоняйся на эту тему слишком сильно, — заметив перемены в лице Чона, поспешил успокоить его Юнги. — Он видит твою любовь и твои намерения, у тебя всё на лице написано. Просто не забывай о хрупкости всего этого и не зазнавайся. Чонгук благодарно кивает. Он знал, что Тэхён не просто так подпустил его так близко, и это знание грело его душу, но и накладывало огромную ответственность. Справится ли? Постарается. Приложит все усилия, чтобы не подвести, не сломать. — Я понимаю, — тихо произносит Чонгук, его голос звучит глубже обычного. — Я не хочу его потерять. И уж точно не хочу его обидеть. — Вот и отлично, — Юнги слегка хлопает его по плечу. Когда только успел подойти ближе? — А теперь, раз вы оба закончили с этим… эээ… медитативным сеансом, пойдём садиться за стол. Я вообще сюда пришёл только чтобы вас позвать. С легкой, но уже более уверенной улыбкой Чонгук идет вслед за Юнги. Впереди — стол, лучшие друзья, но главное — впереди возможность снова быть рядом с Тэхёном. Проводить и встретить Новый год, крепко держа его за руку.

***

Праздничный стол заставлен блюдами, источающими такой вкусный аромат, что слюна скапливается во рту, а глаза разбегаются, выискивая, что же попробовать первым. Большая столовая, помимо ароматных запахов, наполнена искренним смехом и громкими разговорами друзей. Истории сменяются одна другой, на тарелках уже вторая порция, а бутылка из-под шампанского отправляется под стол и заменяется следующей; бокалы наполняются теперь уже до краёв. Здесь собралась вся большая компания: и Хосок с Чимином, и Юнги со своим альфой Намджуном (хороший парень, кстати, быстро вписался в компашку), и они — Чонгук и Тэхён. Чонгук с той самой влюблённой улыбкой наблюдал за Тэхёном, погружённым в рассказ Намджуна, который жестикулировал так активно, что чуть не смахнул бокал со стола. Чон чувствовал, как тепло разливается по груди, наблюдая за этой картиной. Омега, открытый и расслабленный, даже сам, несмотря на собственную дрожь, переплёл их пальцы и большим начал медленно поглаживать кожу альфы. Юнги, медленно поедая бутерброд с икрой, то и дело перебивал Джуна, добавляя к его рассказу о случайно сбитом Дед Морозе побольше подробностей. А Чимин, со сверкающими глазами и красными щеками, казалось, смеялся с каждого слова друзей, от эмоций хлопая по бедру рядом сидящего Хосока, который героически терпел не очень приятные действия своего омеги. История завершилась, смех поутих, а Хосок сгенерировал очередной тост: — Всем, кого я обидел в 2024 году: работайте над собой, чтобы мне не пришлось это повторить в 2025-ом, — звучит звонкий голос Хосока под всеобщий смех и одобрительные возгласы. Мерцание красивых свечей, купленных Чимином по скидке в магазинчике у заправки, отражается в хрустальных бокалах, создавая магическую атмосферу, а музыка, льющаяся из колонки, лишь добавляет красок. И вот последние минуты года. Все уже написали свои желания на маленьком листке, готовясь поднести краешек бумаги к свече, чтобы сжечь их, а пепел растворить в шампанском. — Странно, что Вселенная получает запросы на Новый год через сгоревшую бумажку в пищеводе, — говорит Юнги, скептически осматривая свой пустой листик, а за столом снова раздаётся смех. И Тэхён смеётся. Тихо, но искренне. Так, как может одна только Бабочка. Омега, ярко улыбаясь, встречается своими чистыми небесами с тёмной ночью альфы. И всё. Ничего для Чонгука не существует, всё становится неважным, и друзья, горланящие обратный отсчет, и праздничная суета, и даже предвкушение заветных желаний. Есть только этот момент, этот взгляд, эта нежность, разливающаяся по венам теплее любого шампанского. — Десять! — раздаётся звонкий голос Чимина, перекрывая музыку и смех. — Девять! — подхватывает Намджун. — Восемь! — вторит ему Хосок, уже готовый к очередному тосту. Рука Чонгука аккуратно ложится на бедро омеги. Это было легкое, но уверенное прикосновение, которое говорит больше, чем любые слова. Их взгляды так и не прерываются. Они погружены друг в друга. Полностью. — Семь! — без тени скепсиса, лишь с лёгкой улыбкой, произносит Юнги. — Шесть! — звучит хором. А Чон чувствует, как сердце его бьется в унисон с обратным отсчетом. — Пять! — Чонгук сжимает бедро Бабочки чуть сильнее, заверяя, что он рядом. — Четыре! — Тэхён улыбается ему ещё шире. Да...Та самая улыбка... Яркая, искренняя, ни на чью непохожая улыбка. — Три! — омега поддается ближе к замершему Чону. — Два! — в воздухе повисает напряжение, смешанное с радостью. — Один! — весь стол взрывается криками: "С Новым годом!". За окном появляются первые салюты, но в душе Чонгука свои звучат громче, растекаются по всему телу теплом в унисон с легкой дрожью. Тэхён... Бабочка... Поцелуй... Тэхён поцеловал его. Тэхён. Поцеловал. Чонгука. Сам! Это их первый поцелуй. Секундный. Неуверенный. Но их. — Это лучшее начало года в моей жизни, — шепчет Чонгук, получая в ответ смущённую улыбку омеги. Это сон? Нет. Это реальность. Их реальность.

***

" Может быть, наши шаги и не совпадают Но я хочу пройти этот путь вместе с тобой Всё ещё с тобой..."

Jungkook - Still With You.

***

Июль 2025

Под вечерним небом Пусана, когда солнце медленно скользит за горизонт, окрашивая море в тёплый золотисто-розовый цвет, Чонгук и Тэхён сидят рядом на мелком песке. Волны нежно ласкают берег, создавая тихую музыку, которая гармонирует с их спокойным дыханием и глубоким тёплым ощущением внутри. Чонгук сидит на мягком песке, его колени слегка приподняты, руки упираются сзади в песок, а лицо устремлено туда, где небо встречается с морем. Между его ног сидит Тэхён, спина омеги прижата к голой груди альфы, а голова покоится на его плече. Спокойно. Так, как мечтали оба. Вокруг ни души, только они вдвоем. — Могу задать вопрос? — разрывает тишину Чонгук. В его голосе спокойствие с маленькой щепоткой неуверенности. То, что он спросит дальше, может переменить настроение. Только вот в какую сторону... — Конечно, — легко отвечает Тэхён. — Почему ты не любишь прикосновения? — Ну, тут на самом деле ничего... глубокого нет. Просто для меня прикосновения — это что-то личное, то, что подтверждает абсолютное доверие к человеку, — спокойно проговорил омега. В груди у альфы что-то защекотало и разлилось удивительным удовлетворением от ответа Бабочки. — И многим людям ты разрешаешь к себе прикасаться? — сердце замерло. — Только родителям, Юнги, тебе, и-и-и, — протянул омега. Чонгук напрягся. Сильно напрягся. — Всё. Тепло разлилось по всему телу альфы, накрыло полностью с головой. Губы растянулись в широкой, довольной улыбке. Он хотел запомнить этот момент, эту искренность, которая прозвучала в голосе омеги. Хотел запереть её в своем сердце и никогда не отпускать. Никому не отдавать и не показывать. Это только их. То самое, что стоит оставить при себе, хранить в сердце и вспоминать с безграничной нежностью. Чонгук почувствовал, как внутри у него все сжалось от этого простого, но невероятно тёплого признания. Он тихо вздохнул, стараясь не дать эмоциям взять верх. — Понимаешь, — начал он мягко, — для меня прикосновения — это не просто физический контакт. Это знак того, что ты доверяешь человеку больше, чем кому бы то ни было. И если я получаю их от тебя, значит, ты действительно мне доверяешь. Омега улыбнулся, и его глаза засияли искренним светом. Так красиво. Волшебно. Чонгук снова тонет, но не в том море, которое напротив них, а в том, которое рядом с ним, в его объятьях. Оно не солёное, не бурное, но такое же бездонное, манящее, зазывающее к себе на дно. И он пойдет, отдаст всего себя, лишь бы увидеть и изучить все глубины неизведанного. — Значит, я могу продолжать открывать тебе своё доверие, альфа? Чонгук аккуратно взял ладонь омеги и, приблизив её к своему лицу, не разрывая зрительного контакта, оставил на ней нежный поцелуй, словно в подтверждении слов. Бабочка покраснела. Просто очаровательно. — Спасибо, — тихо прошептал Чон, — за то, что доверяешь мне и позволяешь быть рядом, даже в такие моменты. Мне важно знать, что я для тебя не чужой человек, что ты можешь открыться мне полностью. Омега промолчал. Альфа видит, Бабочка не знает, что сказать. Воцаряется молчание. Комфортное обоим. Значащее больше, чем разговор. Каждый взмах ресницы, каждый вздох, каждое движение становится частью их невербального диалога. С Тэхёном Чону всегда приятно и уютно. Простое присутствие Бабочки рядом уже расслабляет, позволяет забыть обо всём на свете, кроме белокурого омеги. Обнимая его, мир альфы сужается до одного лишь этого момента, до тепла, исходящего от любимого, до запаха его кожи, такого родного и успокаивающего. Чонгук любит. Безумно. Вновь целует тыльную сторону ладони, задерживаясь губами на бархатной коже подольше. Невозможно оторваться. Слишком притягивает. — Я... рад, что ты рядом. Иногда мне кажется, что я заблудился в собственных чувствах и страхах, — вздохнул омега, — но когда ты рядом, всё становится проще. Я доверяю тебе потому, что ты — тот, кто знает, что скрывается под рукавом, и всё равно остаётся рядом. Чонгук внимательно слушал, впитывал как губка, оглядывая Тэхёна глазами, полными нежности и любви. Он видел в нём не просто омегу, а бескрайний океан, полный света и боли, который он готов был аккуратно изведывать и оберегать. Тэхён сильный. Очень. И альфа им гордится. Гордится его стойкостью, его способностью любить, несмотря ни на что, и тем, как он, несмотря на всю боль прошлого, продолжает тянуться к свету. Продолжает жить и радоваться. — Не бойся ставить границы или говорить о том, что тебе сложно, — мягко сказал Чон, заправляя омеге за ухо выпавшую из пучка белокурую прядку, — я буду здесь, чтобы поддержать и понять. Всё, что ты чувствуешь — важно для меня. — Чонгук... — Да? — Поцелуй меня, — звучит почти шёпотом. И в нём столько надежды, столько любви и невысказанных слов, что альфа дуреет, чувствуя, как внутри всё сжимается от переполняющих чувств к белокурому. Сейчас он ощущает себя таким крохотным, беспомощным в руках омеги, в его власти. Чонгук нежно обхватывает ладонями лицо омеги и медленно, почти благоговейно, приникает к его мягким губам. Поцелуй начинается мягко, как прикосновение бабочки, но быстро углубляется, становясь жадным, полным желания и обещаний. Это не просто поцелуй, это клятва, безмолвное подтверждение всех слов, что уже были озвучены, и тех, что еще только предстоит произнести. В этом поцелуе — вся их история, вся их боль и вся их надежда на лучшее совместное. И Тэхён отвечает ему, не так уверенно и умело, но с такой же страстью, цепляясь за его плечи, словно за спасательный круг в бушующем море, подрагивающими от обилия чувств пальцами. Хочется остановить время, чтобы как можно дольше наслаждаться этим моментом, этим поцелуем, этим омегой. Хочется запечатлеть в памяти каждое движение Бабочки, его каждый легкий вздох, каждое трепыхание ресниц и всю ту нежность, всю любовь и доверие. Ему иногда до сих пор не верится, что его чувства к Тэхёну взаимны, что он смог стать для омеги крепким плечом, надежной стеной. Кто первый отстранился — уже неизвестно. Оба были поглощены друг другом, так что время потеряло важность, как и всё остальное. Они сидят так ещё долго, наблюдая за горизонтом и прерываясь на такие же чувственные и долгие поцелуи. Каждый взгляд, брошенный друг на друга, был полон безграничной любви и нежности, а легкие касания рук, переплетающиеся пальцы, говорили больше, чем любые слова. В этот момент не существовало прошлого, не было тревог о будущем, только настоящее, наполненное их взаимной любовью и нежностью, которая, казалось, могла растопить любые преграды.

***

«Настоящая любовь — это не когда ты не можешь жить без человека, а когда ты готов терпеливо ждать, пока он сам захочет быть рядом.»

***

Апрель 2026

Толпы уставших студентов, знакомые, бывшие преподаватели — всё это волновало Чона в последнюю очередь. В первую же — слишком выделяющаяся из толпы тёмных макушек светлая, с кудрями. Он эту макушку узнает из тысячи, учует за десятки километров освежающий аромат морского бриза, отличит маленькую хрупкую фигурку в толпе, сфокусируется на ней, и всё остальное больше не имеет значения. — Попался, — заключает в объятия вздрогнувшего омегу и утыкается носом в белокурую макушку, заполняя свои лёгкие морским бризом. Тэхёном невозможно насытиться. Он не может надоесть. Это просто невозможно для Чона. За всё время даже разлучаясь всего лишь на несколько часов, он уже успевает соскучиться, ощущая пустоту там, где ещё недавно было тепло от присутствия Бабочки. Альфа стремится проводить каждую свободную минуту в компании своего омеги, вдыхать его свежий аромат, слушать его бархатный голос, с упоением наблюдать за каждым незначительным движением. Это зависимость? Наверное. Может быть. Или это просто любовь, настолько глубокая и всепоглощающая, что она стирает границы между "я" и "ты", превращая их в единое целое. — Ты когда-нибудь перестанешь меня пугать, м? — омега делает наигранно недовольный тон, но в противовес своим же словам прижимается спиной ближе к груди старшего. Расслабляется в любимых руках. Тэхён уже привык и к Чонгуку, и к его каким-то слишком лелеющим взглядам, направленным только на него, и к чрезмерной заботе и тактильности старшего. Привык к тому, что альфа стал его надежной тенью и неотъемлемой частью самого омеги. Привык и к тому, что его собственное пространство теперь неразрывно связано с Чонгуком, и, что самое удивительное, ему это не только нравилось, но и было взаимно. Омега такой же по отношению к альфе. Где Чонгук, там и Тэхён, а где Тэхён, там и Чонгук. И никак иначе. — Перестану только тогда, когда ты наконец переедешь ко мне, — недовольное цоканье раздаётся в ответ, на что альфа лишь шире улыбается. Альфа счастлив. Безумно счастлив. И даже очередной отказ на предложение съехаться не испортит настроение Чона. Ничего, он подождёт. Спросит ещё за сегодняшним ужином, в сообщениях с пожеланиями сладких снов, завтра с утренним сообщением, в обед, при встрече и так по кругу. Чонгук терпелив. Очень. — Ровно три года назад я заметил тебя в толпе, — чуть склоняется, шепчет прямо в ушко омеге, замечая, как по бархатной коже прошлись мурашки. — И ровно три года, как я утонул в тебе: в твоём аромате, в твоём взгляде, в твоём голосе. Бабочка поворачивается в объятиях, чтобы встретиться взглядом с Чонгуком. Глаза альфы сияют, отражая в себе всю ту нежность и любовь, которую он испытывает к этому омеге. — И я тебя люблю, — признание Тэхёна всегда как долгожданный рассвет после долгой ночи, как глоток свежего воздуха. Эти слова исходят из самой глубины сердца и оседают в чужом, обволакивая теплом. Чонгук нашёл своё счастье, свою тихую гавань, свой единственный смысл в жизни. Что ещё нужно для счастья? — Бабочка, моя любимая Бабочка, — ладони невесомо укладывает на щеки омеги, делится своим теплом. Лоб ко лбу, глаза к глазам, губы к губам. И стоят они, прижавшись друг к другу, у ворот университета. Видят, ощущают, вдыхают, любят только друг друга. Тэхён мягко касается губами щёки Чонгука, шепча: — Ты моё всё. Их судьбы переплелись нерушимо, как два крыла бабочки, что несутся вместе по бескрайнему небосводу. В этот момент никакие ветра судьбы не смогут разорвать их связь. Только они — навсегда, в этом спокойном, вечном сейчас.