Интервью без допуска

***

— Я так и не понял, — Юра почесал затылок, глядя на неё чуть исподлобья, — почему ты вообще не проснулась от того, что я на тебя навалился? Лиза хихикнула, облокотившись локтем о подоконник: — Ну, наверное, это из-за того, что в деревне иногда все вместе спали. У нас с братом была одна кровать — и не такое бывало. Он мог и пинаться, и на меня завалиться… привыкаешь со временем. Она пожала плечами с лёгкой улыбкой. — Так что, видимо, твоя «атака» ночью — это ещё мягко. Юрий фыркнул, отвернувшись к окну, чтобы скрыть, как уголки губ дрогнули в улыбке: — Ага. Значит, я тебе тренировку лёгкую устроил. Без пинков и удушающих приёмов. Он сделал глоток воды, медленно, обдуманно, будто переваривая не только её слова, но и всю странную, домашнюю лёгкость момента. — Повезло тебе со мной, Дунтен, — буркнул он спустя паузу. — Лёгкий, как пушинка. Мог бы вдавить тебя в матрас своим весом, а я вон — культурно навалился. Елизавета прыснула от смеха: — Культурно навалился — звучит, как идеальная характеристика тебя в любой непонятной ситуации. Юра скосил на неё взгляд, с притворной угрозой: — Ещё слово — и я тебя реально вдавлю. Для разнообразия. — Ужас, — театрально ахнула Лиза, прижимая ладони к щекам. — Насилие на пятом этаже общежития! — Самооборона, — отрезал Плисецкий, но в его голосе уже звучала эта лёгкая, почти счастливая насмешка, которая появляется, когда рядом человек, с которым не надо притворяться. Они снова рассмеялись — тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить мир за стенами этой старой комнаты. Юра откинулся назад, оперевшись плечами о стену, и чуть нахмурился, словно взвешивая, стоит ли спрашивать. Потом всё же выдал, почти буднично: — И что ты вообще планировала на сегодня? Воскресенье же. Дунтен вытянула ноги, потянулась, зевнула: — Ну... выспаться — уже удалось, — сказала она с ленивой улыбкой. — Потом хотела немного поработать над новым текстом, закинуть стирку и, может, выбраться в библиотеку. Там, кстати, интернет быстрее. Она посмотрела на него с прищуром: — А ты чего так интересуешься? Намечается что-то важное? Или просто ищешь, к кому прицепиться на день? — Я? — он вскинул бровь. — Да я просто планирую, кого можно эксплуатировать в качестве компании. Ты подходишь. Лиза фыркнула, закатив глаза: — О, честь для меня великая, — протянула она с преувеличенной серьёзностью. — Быть официально утверждённой компанией для великого Плисецкого. Юра усмехнулся, отпивая ещё глоток: — Ну а чё. Я даже не стебусь. Ты норм. Спокойная. Не ноешь. Не липнешь. Журналистка, не удержавшись, рассмеялась: — То есть я прошла кастинг? Фигурист кивнул, притворно важно: — Именно. Ты почти прошла в команду поддержки. Осталось ещё пару испытаний. — Например? — прищурилась она. Юноша сделал вид, что глубоко задумывается: — Например, съездить со мной куда-нибудь сегодня. Без нытья, без тупых вопросов и без попыток построить маршрут через все библиотеки. Лиза ухмыльнулась: — Амбициозно. — Я вообще амбициозный, — пожал он плечами. — Так что думай, Дунтен. Или идёшь со мной и рискуешь провести день непредсказуемо, или остаёшься тут одна, в обществе тараканов и орущих соседей. Она на секунду задумалась, а потом с ленивой улыбкой поджала колени к груди: — Ладно, Плисецкий. Приму твой вызов. Только учти — если вдруг тебя сдует ветром твоего собственного характера, спасать тебя я не буду. Юра ухмыльнулся, хлопнув её по коленке: — Вот и договорились. Девушка хихикнула, глядя на него с прищуром: — А по колену обязательно хлопать? Парень ухмыльнулся, не убирая руки: — А что? Жалко, что ли? — и легонько постучал ещё раз, уже нарочно. Лиза фыркнула, обхватила колени руками, чуть отклоняясь назад: — Вообще-то это нарушение личного пространства, между прочим. — Пространство у тебя и так маленькое, — спокойно ответил Юра, кивая на тесную комнату. — Ничего страшного. Дышим одним воздухом — и живём. Он откинулся обратно к стене, ухмыляясь своей же наглости, а Елизавета только покачала головой, улыбаясь. Как ни странно, в этой наглости было что-то настолько естественное, что спорить уже не хотелось. Юрий встал с кровати, прихватил свою уже подсохшую на радиаторе одежду и, потянувшись, пробурчал: — Ща приду. Лиза кивнула, а он, шлёпая босыми ногами по полу, вышел в коридор и направился в сторону ванной комнаты. Дунтен, оставшись одна, быстро вскочила на ноги. В коридоре послышался щелчок замка — она аккуратно закрыла дверь изнутри на защёлку. Теперь у неё было несколько минут, чтобы самой переодеться и привести себя в порядок. Быстро скинув пижаму, она натянула свежую майку и джинсы, одновременно поправляя волосы в более-менее приличный хвост. Тем временем Юра добрался до общей ванной. Он включил свет, уставился на потрёпанные кафельные стены, крашеную раковину и потёртое зеркало, на котором местами ещё виднелись следы старого скотча. Он плеснул в лицо холодной воды, с шипением вздохнув от бодрящего эффекта. Провёл ладонями по мокрым волосам, встряхнулся. Потом задумался — зубы бы почистить, но щетки с собой, естественно, нет. Плисецкий оглядел полку у зеркала — на ней стояло несколько чужих флаконов и баночек. Его взгляд зацепился за маленький бутылёк розового цвета — явно чей-то забытый ополаскиватель для рта. На этикетке были нарисованы какие-то цветочки и ягоды. Он скептически приподнял бровь. — Женский, сто процентов, — пробормотал он себе под нос, беря флакон в руку. Повертел, понюхал — пахло сладкой мятой и чем-то цветочным. Юра ещё пару секунд сомневался, потом пожал плечами: — Ладно, фиг с ним. Лишь бы не вонять. Он отвинтил крышку, аккуратно налил в неё колпачок розовой жидкости и, набрав в рот, начал энергично полоскать. Мятный вкус сразу же ожёг язык и дёсны, глаза чуть не заслезились от неожиданной остроты. — Чёрт... — выдохнул он сквозь зубы, но продолжил полоскать с упорством спортсмена, будто от этого зависела вся его честь. Плеснув остатки жидкости в раковину, Юрий выдохнул и, посмотрев на себя в зеркало, ухмыльнулся: — Ну всё, теперь официально пахну клубничной мятой. Как истинный мужик. Он смыл руки, стряхнул капли с лица и, наконец, начал переодеваться в свою одежду, уже чувствуя себя более собранным. Когда Юра вернулся в комнату, Лиза уже была готова — волосы расчёсаны, джинсы сидели на ней легко и просто, а на плечах болталась тонкая куртка. Она стояла у окна и поправляла ремешок сумки через плечо. Юноша щёлкнул молнией куртки и, глянув на Лизу, кивнул: — Пошли? — Пошли, — отозвалась она с лёгкой улыбкой. Они вышли из комнаты, Елизавета аккуратно заперла дверь на два оборота, сунув ключи в карман. В коридоре пахло старой краской, влажным цементом и, где-то вдалеке, лёгким запахом жареного лука — видимо, кто-то уже готовил обед. Они спустились вниз по скрипучей лестнице — Юра шёл чуть впереди, на автомате проверяя ступени, будто опасался, что одна из них в любой момент может развалиться под ногами. Лиза двигалась за ним, привычно лавируя между мусорными мешками в углах и отколотыми кусками штукатурки. Когда они вышли на улицу, прохладный воздух резко обдал лица. После затхлой сырости общежития улица казалась свежей и живой. Парень втянул носом воздух, будто очищая лёгкие, и оглянулся на здание, из которого они только что вышли. Его взгляд скользнул по обшарпанным стенам, выбитым перилам и облупленным балконам, где в этот момент двое парней курили и спорили о чём-то на повышенных тонах. Журналистка уловила его взгляд и чуть виновато улыбнулась, спрятав руки в карманы. — Ну... вот такие у нас условия, — тихо сказала она. Юра ничего не ответил. Только коротко кивнул, словно принимал это как данность — без осуждения. Они медленно шли по улицам Петербурга — без цели, без маршрута. Весеннее солнце пробивалось сквозь серые облака, асфальт ещё был влажным после вчерашнего ливня, но воздух пах чем-то новым. Свежим. Свободным. Юрий смеялся — немного, но искренне. Лиза рассказывала какую-то нелепицу про то, как в детстве хотела быть трактористкой. Он в ответ сказал, что вообще-то мечтал быть рок-звездой. С гитарой, рвущей струны, и подиумом из дыма. Девушка прыснула со смеху, представляя его в кожаных штанах. Затем они свернули в ТЦ, просто чтобы размяться, согреться, да и просто — от нечего делать. Юра увидел витрину магазина техники и остановился у входа. — Пойдём глянем? — спросил он с полуулыбкой. — Просто поглазеть. — Ага. Посмеёмся над ценами, — хмыкнула Лиза и пошла за ним. Внутри магазин был почти пуст. Продавцы скучали у витрин, фоново играла музыка, а свет от ламп казался слишком ярким. Они прошли мимо ряда с ноутбуками — Плисецкий наклонился к одному с ярко-розовой подсветкой: — Это что, для Барби? Или для рейва? Юра, как обычно, закатил глаза на геймерские модели с подсветкой и громкими названиями вроде «StormBlade» и «CyberWolf». — Кто вообще это придумывает? — буркнул он. — Пфф... светящиеся кнопки. Ща ещё крылья вырастут и улетит. Девушка прыснула от смеха. — Ну, ты сам на льду как огненная фея, тебе бы пошло. — Отстань, — буркнул он, но уголок губ дрогнул. Лиза хихикнула, но всё же провела пальцем по сенсорной панели одной из моделей. Потом они оказались у витрины со смартфонами. Современные модели сияли экранами, один другого тоньше, ярче, круче. Елизавета остановилась на пару секунд у одного с хорошей камерой — просто из любопытства. Но тут же пошла дальше. Юноша, заметив это, задержался и потянул её за рукав: — Ты же говорила, что у тебя древний телефон. Так вот, — он кивнул на витрину, — тут их куча. Самое время обновить. Выбери, и всё. Он сказал это искренне, почти по-детски. Без наигранности, без подкола. Лиза чуть усмехнулась, тяжело выдохнув. В её улыбке было то самое — грустное, взрослое. — Нет, Юра. Не сегодня. Не в этом и не в следующем месяце. Она развернулась и пошла дальше, не давая времени на вопросы. Фигурист не стал спрашивать. Не пошёл за ней сразу. Остался стоять возле витрины. Что-то внутри кольнуло — не жалость. Нет. А другое. Желание закрыть это. Исправить. Он смотрел, как она уходит вперёд среди рядов техники, и думал, ему вдруг — просто, искренне — захотелось: чтобы у неё было всё. Чтобы она не выбирала между едой и телефоном. Чтобы не смотрела на технику с таким выражением, будто это мечта, а не вещь. Юра догнал её уже на выходе из магазина, на залитой солнечным светом улице. Было около полудня — редкое для Петербурга чистое небо и воздух создавали ощущение, что всё вокруг на секунду стало легче. Они шли рядом, среди оживлённой толпы: мамы с колясками, студенты с кофе на вынос, рабочие в ярких жилетках. Парень, засунув руки в карманы куртки, шагал лениво, чуть сбившись с привычного темпа, как будто и сам хотел растянуть этот день. Дунтен шла чуть впереди, прищурившись от солнца. Свет падал ей на волосы, выхватывая золотистые блики в русых локонах. Юра вдруг, без всякой подготовки, сказал: — А давай ещё куда-нибудь? Всё равно день свободный. — Куда? — Лиза обернулась через плечо, её глаза сверкнули весельем в солнечном свете. — Да без разницы, — пожал он плечами. — Просто побродить. Пока погода нормальная, пока всё не залила новая туча. Она хмыкнула, задумалась на мгновение, глядя на улицу, залитую ярким, чуть прозрачным светом полуденного солнца. — Ну, давай, — наконец кивнула она. — Когда ещё нам так повезёт с погодой? Юрий усмехнулся краем губ и, не спеша, шагнул вперёд. Журналистка догнала его, и они пошли вместе — просто так, по солнечным улицам Петербурга, среди людей, машин и лениво плывущих над крышами облаков. Они неспешно шли по городу, пока дома начали расступаться, открывая простор, залитый светом. И вот — набережная. Широкая лента реки блестела под полуденным солнцем, лёгкие волны лениво накатывали на гранитные плиты. Лёгкий ветер тянул за собой запах воды, старых кораблей и свежего весеннего воздуха. Фигурист молча сунул руки в карманы и чуть сбавил шаг. Лиза шла рядом, поправляя ремешок сумки на плече, прищурившись от света. Питерская набережная ожила — тут и там гуляли пары, туристы щёлкали фотоаппаратами, на лавках сидели студенты с кофе и книгами. Юра тихо хмыкнул: — Вот здесь я люблю. Без всяких ТЦ, рекламы и этой всей фигни. — Тут город настоящий, — подхватила она, улыбнувшись. — Без витрин и подсветок. Просто вода и камень. Они дошли до самой кромки гранитного парапета. Юноша запрыгнул на него одним лёгким движением, балансируя на узком краю, словно ему было всё равно на ветер или на высоту. — Ты псих, — фыркнула Лиза, вскинув голову, глядя на него снизу вверх. — Нет, — он ухмыльнулся, глядя вдаль. — Просто иногда надо смотреть на всё сверху. Тогда многие вещи становятся проще. Он протянул ей руку, чуть наклонившись: — Давай. Елизавета замялась на секунду, но потом, закусив губу, всё-таки вложила ладонь в его. Его пальцы крепко сжали её — не давая упасть, но и не таща силой. Она забралась на парапет, чуть не оступившись, но Юра тут же удержал её за талию. Теперь они стояли вдвоём, высоко над водой, на узкой каменной ленте, навстречу ветру. Парень мельком глянул на неё и тихо сказал: — Видишь? Уже совсем другой день. Лиза кивнула, сжимая в руках ремешок сумки, чтобы ветер не утащил её вниз. И улыбнулась — легко, по-настоящему, без забот. Они стояли у самого края гранитной набережной. Петербургский ветер трепал Лизе волосы, заставляя её то и дело заправлять пряди за ухо. Река блестела под редкими проблесками солнца — вода была тяжёлая, цвета стали, и казалось, что по ней медленно ползёт отражение всего города: купола, фасады, обрывки серого неба. Юра стоял рядом, в расстёгнутой куртке, с руками в карманах, смотрел куда-то вдаль, туда, где река изгибалась и исчезала за мостами. На его лице было редкое для него выражение: спокойное, почти задумчивое. Без привычной насмешки или напряжения. Где-то неподалёку играл уличный музыкант — гитара дрожала под пальцами, выводя простую мелодию. Чайки пролетали над водой, переговариваясь резкими криками. Юрий вдруг, не говоря ни слова, спрыгнул с парапета обратно на дорожку набережной, легко и ловко, как кот. Подняв голову, он протянул Лизе обе руки: — Прыгай, не бойся. Поймаю. В его голосе было столько уверенности, что Дунтен даже не стала сопротивляться. Хмыкнула, сделала шаг — и спрыгнула вниз. Юра подхватил её за талию, легко и крепко, словно это было самое естественное на свете. Его пальцы обожгли её сквозь ткань куртки. На мгновение их взгляды встретились — слишком близко. Лиза почувствовала, как внутри что-то оборвалось и снова натянулось, как струна. Плисецкий быстро отпустил её и отступил, будто ничего особенного не произошло, хотя в воздухе между ними что-то едва ощутимо дрогнуло. — Пошли, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Елиавета сжала ремешок сумки и поспешила за ним, пряча внезапную, странную улыбку в поднятый воротник. Они шли вдоль воды. Старый гранит под ногами был влажным и немного скользким. Мимо проносились люди — туристы с камерами, студенты с кофе в руках, влюблённые парочки, теряющиеся в своих мирах. Проезжали трамваи, глухо позванивая на пересечениях. Петербург вокруг жил своей неспешной, упрямой жизнью. Лиза украдкой смотрела на Юру. На его уверенную походку, на то, как ветер трепал его светлые волосы, на тонкий профиль, когда он оборачивался через плечо, проверяя, не отстала ли она. Иногда они останавливались — не по плану, просто потому что хотелось. Посмотреть, как старые баржи медленно идут вниз по течению. Погладить пушистого кота, вылезшего из-под лавки. Или просто — постоять молча, глядя на воду. Мимо них шли мальчишки в толстовках, с гитарами за спиной, смеялись какие-то девушки в разноцветных плащах. Петербург был живым, весенним, шумным — но в их маленьком пузыре на двоих было тихо. Они снова пошли дальше, вдоль реки. И с каждой минутой становилось всё легче — как будто этот город, своими мостами и водой, сам учил их тому, что иногда счастье не в ярких моментах. А в этих — тёплых, простых, настоящих. Там, где набережная шла под уклон, Юра незаметно протянул руку и взял Лизу за запястье — легко, ненавязчиво. Просто чтобы не потерять в потоке людей. Когда набережная вывела их к оживлённому перекрёстку, ветер стал резче, пробирая даже сквозь куртки. Девушка невольно поёжилась, кутаясь в шарф. Юрий заметил это. Его пальцы на её запястье чуть сжались. Он окинул взглядом улицу, словно что-то выискивал, и тут взгляд его зацепился за вывеску — скромную, почти затерявшуюся среди остальных: «Кофейня "Мосты"». Маленькая, уютная, в кирпичном доме с резными ставнями и запотевшими окнами. Юра потянул её за руку: — Пошли. Греться надо. Лиза подняла глаза: — Куда? Он только кивнул в сторону двери: — Туда. Я тебя потом спасать от пневмонии не собираюсь. Лиза рассмеялась, позволив ему вести себя за собой. Они поднялись по маленькой лестнице, и Юноша первым толкнул тяжёлую деревянную дверь. Внутри пахло чудесно — корицей, ванилью и свежеиспечёнными круассанами. Тёплый свет ламп рассыпался по залу, отражаясь от деревянных панелей на стенах и маленьких стеклянных баночек с печеньем на полках. Кофейня была почти пустой: пара студентов с ноутбуками в углу, мужчина в шарфе, читающий газету у окна, и девушка-бариста за стойкой, улыбающаяся новоприбывшим. Юрий махнул рукой: — Ищи столик. Я заказываю. Лиза хотела возразить, но, глядя на его упрямую челюсть и взгляд "без вариантов", только хмыкнула и направилась к свободному столику у окна. Она сняла куртку, аккуратно повесила её на спинку стула и села, глядя на улицу. Снаружи прохожие спешили под серым небом, укрываясь от надвигающегося дождя, а здесь было тепло и тихо. Как в укромной гавани. Через пару минут Юра вернулся с подносом: две кружки капучино, маленькая тарелка с круассанами и ещё одна — с кусочком пирога, явно выбранного с прицелом на неё. — Ты чего столько взял? — удивилась она, глядя на угощение. Плисецкий сел напротив, откинулся на спинку стула, сложив руки за головой: — Надо погреть твои промёрзшие мозги. Лиза прыснула со смеху, взяла кружку и подула на молочную пену. — Спасибо, Юр. Правда. Он только пожал плечами, будто это ничего не значило. Но в его глазах теплилось то самое тихое, упрямое тепло, которое он умел прятать лучше всего. Снаружи накрапывал мелкий дождь, улица блестела от влаги, а редкие прохожие, укутанные в шарфы, торопились по своим делам. Внутри кофейни было тепло: негромкая музыка лениво скользила между столиками, а лампы под потолком заливали пространство мягким золотистым светом. Юра взял вилку, пару раз ткнул её в круассан, потом будто передумал. Вместо этого он подвинул тарелку с кусочком пирога ближе к Лизе. Движение было естественным, будто само собой разумеющимся. Журналистка замерла, глядя на тарелку, потом на него. В её глазах скользнуло лёгкое удивление. Юноша, поймав её взгляд, усмехнулся своей фирменной, чуть дерзкой улыбкой: — Это тебе. Или ты круассан хотела? Он говорил буднично, без пафоса, но в голосе звучала та самая тихая забота, которую он прятал за напускной грубоватостью. Лиза усмехнулась уголками губ, покачала головой: — Нет, пирог — идеально. Она аккуратно взяла вилку и отломила маленький кусочек, а Юра тем временем потянулся за своим круассаном, делая вид, что его абсолютно не волнует, будет она есть или нет. Но когда девушка всё-таки попробовала пирог и тихо хмыкнула от удовольствия, он незаметно, почти украдкой, улыбнулся себе под нос, делая вид, что просто размешивает кофе. За окном морось стала плотнее, но внутри у них было своё маленькое солнечное утро. Лиза взяла вилку, аккуратно надломила ещё кусочек пирога и вдруг задержала движение. Она посмотрела в окно — за стеклом тонкими нитями стекал дождь, делая улицу расплывчатой и немного грустной. Люди в капюшонах мелькали мимо, машины шуршали по мокрому асфальту. Елизавета вздохнула, тихо, почти незаметно. — Эх... — с лёгкой тоской в голосе, уставившись в серое небо. Она обхватила кружку обеими руками, словно ища в её тепле утешение. Фигурист, наблюдавший за ней поверх своей чашки, пожал плечами: — Питерская классика. Без него город — не город. Он сделал глоток кофе, лениво откинувшись на спинку стула. — Да знаю я, — Дунтен усмехнулась, глядя куда-то сквозь стекло. — Просто иногда хочется, чтобы солнце задержалось чуть дольше, чем на пять минут. Юра усмехнулся в ответ, склонив голову набок: — Будет тебе солнце. Захочешь — я сам тебе его приволоку. В пакете. Лиза рассмеялась тихим, настоящим смехом и снова вернулась к пирогу. Отломила маленький кусочек пирога, задумчиво поднося его ко рту. А Юрий, наблюдая за ней с лёгкой полуулыбкой, вдруг резко поставил чашку на стол и хлопнул ладонью по колену: — Всё, Дунтен. Так дело не пойдёт. Журналистка подняла на него глаза, удивлённо моргая: — Что? Он склонился чуть вперёд, глядя ей прямо в глаза: — Если серость Питера портит тебе настроение, нужно действовать. Срочно. Она улыбнулась, прищурившись: — И что ты предлагаешь? Купить ещё один пирог? Или бежать спасать солнце? Юра фыркнул, глядя на неё так, будто задумал что-то великое: — Я предлагаю оторваться от этой грустной кофейни и пойти… — он выдержал драматическую паузу, — на аттракционы! Или в старую игровую зону. Знаешь, где автоматы с баскетбольными мячами, танцевальные платформы и прочая фигня. Лиза рассмеялась: — Серьёзно? В игровые автоматы? Плисецкий кивнул, не моргнув: — Почему нет? Проверим, кто из нас круче кидает мячи и кто первый на танцпаде запутается в собственных ногах. Она всё ещё смеялась, спрятав улыбку за ладонью: — Ну ты даёшь… Я думала, у тебя серьёзные планы на выходные. — Так вот. — Он ткнул пальцем в её сторону. — Мой план номер один: не дать тебе в этот день впасть в уныние. Мой план номер два: уничтожить тебя в "Just Dance". Всё. Программа максимум. Лиза, всё ещё смеясь, кивнула: — Ладно. Сдаюсь. Ведите меня, полководец Плисецкий. Юра победно щёлкнул пальцами: — Вот это настрой! Он встал, накинул куртку и подал ей руку, чтобы помочь подняться. Лиза, всё ещё улыбаясь, вложила свою ладонь в его — маленькую, тёплую — и почувствовала, как её вдруг охватило странное чувство лёгкости. Как будто с ним этот пасмурный день и правда переставал быть серым. Они вышли из кофейни, прижавшись друг к другу под одним зонтoм, и направились в сторону ближайшего торгового центра — туда, где светились неоном залы игровых автоматов и пахло попкорном и весельем. Где-то наверху играла весёлая музыка, и фоном доносился лёгкий гул голосов. Юноша первым заметил указатель «Игровая зона» и тут же потянул Лизу за руку: — Давай, пока не передумал! Елизавета засмеялась и поспешила за ним, почти подпрыгивая на бегу, чтобы не отставать. Они прошли мимо фуд-корта, поднялись на второй этаж — и оказались в ярком царстве автоматов: баскетбольные корзины с кучей мячей, гонки на мотоциклах, тиры, танцевальные платформы, боксёрские груши. В воздухе витал азарт и смех. Юра оглядел всё пространство с видом профессионального разведчика: — Так. Сначала — баскетбол. Надо размяться. Он подошёл к автомату, закинул жетоны и махнул Лизе: — Смотри и учись, журналистка. Лиза скрестила руки на груди, с улыбкой наблюдая, как он ловко подхватил мяч и метнул его в корзину. С первого же броска — попадание. Второй — снова в цель. — Ну ты жульничаешь, — притворно возмутилась она. — Твои тренировки на льду — это, наверное, ещё и меткость прокачивают! Парень ухмыльнулся: — А ты попробуй. Он подал ей один из мячей. Журналистка приняла его обеими руками, прицелилась и мяч весело отскочил от кольца, даже не задев его. Юра расхохотался: — Ну всё. Я тебя в «Just Dance» сделаю вообще с закрытыми глазами! — Да подожди ты! — фыркнула Лиза, подбирая второй мяч. — Сейчас только прицелюсь… Через несколько минут они оба уже вовсю соревновались: Юрий смеялся, когда девушка бросала мячи, закрыв один глаз и высунув язык от усердия, а Лиза подначивала его, когда у Юры парочка мячей всё-таки не попадала в цель. Юра первым заметил большой экран с надписью "Just Dance" — на полу уже стояли разноцветные метки для игроков, а музыка, весёлая и заводная, звала в бой. — О, вот оно! — загорелся Плисецкий. — Пошли, Дунтен! Проверим, кто тут круче! — Серьёзно? — засомневалась она, глядя на экран, где мультипликационные танцоры выделывали безумные движения. — Я ж ни одной связки не повторю! — А кто тебе сказал, что надо попадать? — ухмыльнулся Юра, уже закидывая жетоны в автомат. — Главное — делать это с душой. Музыка резко стартанула — задорный поп-хит с быстрым ритмом. На экране загорелись первые команды: шаг вправо, мах рукой, поворот, приседание. Юноша мгновенно вошёл в ритм — двигался легко, с какой-то естественной координацией, которой позавидовал бы любой. Он даже умудрялся вставлять свои фирменные прыжки между движениями, превращая обычный танец в целый перформанс. Лиза сначала растерялась — прыгнула не туда, повернулась не туда, чуть не врезалась в Юру. Они рассмеялись в голос. Потом она просто отбросила все попытки быть идеальной и пустилась в пляс, как чувствовала. Они синхронно махали руками, поворачивались, иногда сбивались и хохотали прямо посреди танца, хватаясь за животы. Юра, напевая под нос, громко скомандовал: — Давай, Дунтен! Танцуй, как будто никто не смотрит! Хотя на нас реально все пялятся! Девушка прыснула со смеху, чуть оступилась, но быстро выправилась, вытянула руки в стороны и принялась безумно вертеться на месте, пытаясь догнать анимацию на экране. Когда трек закончился, они стояли, запыхавшиеся, с залитыми смехом лицами. Экран выдал очки — у Юры было почти в два раза больше, чем у Лизы. — Ну, признавай поражение, трактористка! — торжественно произнёс он, опёршись руками на бока. — Да как ты вообще двигаешься так быстро?! — выдохнула она, хватаясь за стену, чтобы не упасть от усталости и смеха. — Это несправедливо! У тебя там секретный бонус: "Плюс десять к ловкости". Фигурист ухмыльнулся: — А у тебя — "плюс сто к харизме". Всё честно. Он вдруг шагнул ближе и, не спрашивая, слегка потрепал её по голове: — Нормально потанцевали. Ты не безнадёжная. Лиза отмахнулась, смеясь: — О, спасибо, великий судья «Just Dance». После финальной вспышки экрана и торжественного фанфара, возвестившего об окончании раунда, Юра бросил взгляд на Лизу, всё ещё смеющуюся, с румянцем на щеках и растрёпанными волосами. Он шагнул к ней, достал из кармана оставшиеся жетоны и кивнул в сторону сувенирного автомата у выхода из игровой зоны: — Ну чё, трактористка… заслужила. Пойдём, выбирай себе награду. — Что? — Дунтен удивлённо моргнула. — Серьёзно? — Абсолютно, — важно кивнул он. — За героизм на танцевальном фронте. И за то, что не сбежала после моей пластики в стиле "разогретый робот". Она хихикнула, но пошла за ним, переглянувшись, будто не до конца верила в происходящее. У автомата стоял витринный барабан с мелкими призами: брелоки, мягкие игрушки, светящиеся кольца, пластмассовые украшения и пара блестящих кулонов в форме звёзд. — Так, — Юра щёлкнул пальцами. — По уставу героини обязаны выбрать себе знак доблести. Хотя бы со звёздочкой. — Можно мне звезду, но не пластмассовую? — фыркнула она. — А ты сначала заслужи стеклянную, — подколол он. — Давай. Выбирай. Она немного постояла, потом указала на простенький брелок в виде белого кролика с криво пришитыми ушами. — Вот этот. С характером. — Как и ты, — усмехнулся юноша и ловко бросил жетоны в приёмник. Механизм зажужжал, зашуршал, и через пару секунд в лоток выпал маленький, чуть облупленный кролик. Юра поднял его, покрутил в руках и протянул Лизе: — Держи. Официальная медаль за отвагу. Она взяла брелок, глядя на него с какой-то странной нежностью, будто это было нечто гораздо большее, чем просто пластик с ушами. — Спасибо, — тихо сказала она. — Правда. Парень пожал плечами: — Ну, ты же со мной целый день таскаешься. Как не наградить. Он произнёс это с тем самым своим тоном — чуть хмурым, чуть лёгким, но в нём уже не было привычной бравады. Только то самое: настоящее. — Пошли дальше, боевая подруга, — кивнул он. — Может, на батуты заглянем. Или ты уже на пределе? — Я только разогрелась, Плисецкий, — отозвалась Елизавета, закидывая кролика в карман и идя вперёд. — Вперёд, к славе. И они пошли — смеясь, слегка толкая друг друга плечами, будто снова были подростками без графиков, статей и обязательств. Они шли по ярким, пёстро освещённым коридорам торгового центра — мимо витрин с моргающими гирляндами, мимо автоматов с игрушками и пунктов с сахарной ватой. Воздух был сладковатый, наполненный запахами попкорна, карамели и кофе. Юра шёл чуть впереди, неторопливо, но с каким-то азартом, словно знал, куда ведёт, хотя сам ещё не решил. — Слушай, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — А ты вообще часто так отдыхаешь? Лиза догнала его, пожав плечами: — Если под "так" ты имеешь в виду беготню по автоматам и танцы с пластиковым пультом, то нет. Чаще — библиотека, ноутбук, кофе, окно. Иногда — прогулка. Всё. — Скукотища, — фыркнул он. — Ты себя так в асфальт закатаешь лет за пять. Надо же как-то отключаться. — А ты отключаешься? — с интересом посмотрела она на него сбоку. Юрий на мгновение замолчал, будто не ожидал вопроса. Потом пожал плечами: — Раньше — только лёд. Катался, пока не упаду. Сейчас... вот пытаюсь вспомнить, когда последний раз просто смеялся. Так, чтоб по-настоящему. Без этих всех... — он мотнул головой, — интервью, фанаток, камер. Он посмотрел на неё. Долго, спокойно. Как будто только сейчас понял, что вот — сейчас это и произошло. — Сегодня, наверное, — добавил он тихо. — С тобой. Дунтен остановилась. На секунду. Просто чтобы запомнить этот момент. — Звучит, как победа, — сказала она с тёплой полуулыбкой. — Даже круче, чем медаль. Юра фыркнул, но не отвернулся. Наоборот — подошёл чуть ближе, снова толкнул плечом, но легко, почти мягко: — Ну так чего? На батутах ещё повоюем? — Если ты пообещаешь, что не будешь делать сальто через меня, — хихикнула она, — то я согласна. — Ладно, ладно, — усмехнулся он. — Будем прыгать мирно. Как дети. Без боевых манёвров. — Как будто мы не дети, — отозвалась она с ироничной интонацией, и они снова пошли вперёд, шаг в шаг. Навстречу им мелькали люди, носились дети с шариками, кто-то держал за руку плюшевого мишку, кто-то — кофе. А Плисецкий и Дунтен просто шли. В этот момент между ними не было статуса, возрастов, фонов и будущих решений. Были только они — и день, который по какой-то волшебной случайности стал для них обоих лёгким, живым, и чуть-чуть… незабываемым. Они подошли к зоне с батутами — просторной, с сетчатыми перегородками, мягкими стенками и яркими, разноцветными покрытиями. Повсюду прыгали дети, визжали, падали, вставали и снова прыгали. Было шумно, но как-то весело-шумно, по-доброму. Юра у стойки быстро рассчитался, не дожидаясь Лизиного «может, пополам», и взял для них специальные носки с прорезиненной подошвой. — Держи, — протянул он, — надевай и готовься. Твои лёгкие прогулки закончились. Лиза фыркнула, взяв носки: — Ужасный ты, Плисецкий. Сначала пирог, потом батут. Моя диета пошла ко дну. — Так ты же говорила, что у тебя диета «не умереть на редакции», — усмехнулся он. — Батут — отличный способ выживания. Они переоделись, сдали сумки в ячейку и подошли к краю зоны. Фигурист первым прыгнул — легко, с привычной грацией, как будто всё ещё был на льду. Приземлился на пружиняющую поверхность, подпрыгнул и повернулся к Лизе: — Ну чего ты? Прыгай, журналистка! Не бойся, я словлю, если чё. — Ага, как в прошлый раз на качелях, — отозвалась она, и всё-таки шагнула вперёд. Первые пару прыжков были неловкими — она смеялась, то цепляясь за баланс, то почти падая, но Юра всё время был рядом. Один раз он действительно успел подхватить её под локоть, когда она чуть не завалилась назад. Они переглянулись и расхохотались в голос. — Ты, кстати, неплохо держишься, — кивнул он, перепрыгивая на соседний батут. — Думал, будешь хуже. — Я просто естественно парю, как чайный пакетик, — выдала она, и парень не выдержал — сел прямо на батут и залип в смехе. — Чайный пакетик, блин... Они прыгали ещё минут двадцать. Кидались друг в друга мягкими мячами, устраивали мини-соревнования на «кто выше», и в какой-то момент просто упали на батуты — уставшие, потные, но абсолютно счастливые. Журналистка лежала, раскинув руки в стороны, глядя в потолок: — Я чувствую каждую мышцу. Даже те, о существовании которых не подозревала. Юра сел рядом, откидывая с лица мокрую чёлку: — Скажи спасибо, что это батуты, а не каток. Вот там бы ты узнала, что у тебя даже в ушах есть мышцы. — Тебя надо запретить, — простонала она. — Под охраной держать. — Ну ты же добровольно со мной весь день, — хмыкнул он. — Вот это как раз и пугает, — выдохнула она, прикрывая глаза. — Я даже не заметила, как привыкаю. Юноша чуть повернулся к ней, посмотрел. Не шутя. Молча. Потом тоже лёг на спину, рядом. Их плечи почти касались. — А я не против, — сказал он просто. — Если честно. Они лежали молча, слушая, как вокруг топали, смеялись и визжали дети. Где-то вдалеке гремела музыка, надувной шар скрипел под чужими прыжками. Лиза тяжело дышала, постепенно приходя в себя, а Юра украдкой смотрел на неё из-под полуприкрытых век. Она была такая другая. Не как девчонки, которых он привык видеть рядом — не жеманничала, не строила глазки, не ловила каждое его движение, не пыталась нравиться. Просто была собой: растрёпанной, взмокшей от веселья, с горящими глазами и упрямой улыбкой. И от этого у Юры что-то странное ёкало под рёбрами. Как будто всё тело хотело сделать глупость — взять её руку, сказать что-нибудь безбашенное, но язык примерз к нёбу. Он судорожно втянул воздух, перекатываясь на бок, будто просто отдыхает. Чтобы спрятать лицо. Чтобы не выдать себя. — Ну ты и монстр, конечно, — буркнула она, лениво поворачивая голову к нему. — Убил меня этими батутами. — Зато выживешь, — фыркнул он, цепляясь за привычную колкость. — Будешь в редакции всем рассказывать, какая ты героиня. Типа "пробралась в логово тигра и осталась жива". Лиза тихо хихикнула, закрывая лицо ладонью: — Я тебя уже переименовала. Ты теперь "кошмар всех чайных пакетиков". — Круто звучит, — усмехнулся он, а потом, не выдержав, спросил почти шёпотом: — Не скучно тебе? Она удивлённо посмотрела на него. С минуту молчала, потом тепло улыбнулась: — Нет. С тобой не соскучишься. Хотя иногда у тебя на лбу написано: "осторожно, кусаюсь". Юра опустил глаза, пряча улыбку. Черт возьми. Это было самое тёплое, что ему вообще говорили за последние месяцы. — Я не кусаюсь, — буркнул он, ковыряя носком батут. — Почти. — Ну да, ну да, — поддразнила девушка и села, потянувшись так, что её волосы рассыпались по плечам. — Пошли? Иначе я тут реально прилипну. Юрий кивнул, быстро вскочив на ноги. Сердце стучало бешено — и не от батута, не от усталости. От неё. От того, что она была рядом, улыбалась ему, даже не подозревая, как сильно он уже попал. "Не тупи, Плисецкий," — ругнулся он про себя. "Тебе шестнадцать, ей двадцать два. У вас ничего общего." Но когда Лиза протянула ему руку, чтобы он помог ей встать, фигурист без лишних раздумий крепко схватил её пальцы. И, черт бы его побрал, ему не хотелось отпускать. Они вышли из зоны батутов, всё ещё смеясь и отряхивая с себя невидимую пыль. Воздух в торговом центре был прохладным после душного зала, и Лиза, поёживаясь, обняла себя руками. — Пошли газировки бахнем? — предложил Юра, кивая в сторону автомата за углом. — Ты точно заслужила. — О да, — простонала она театрально. — И ещё медаль за выживание. Они подошли к автомату, над которым переливалась неоновая надпись. Елизавета склонилась над панелью выбора, морща лоб: — Так... лимон-лайм, апельсин, вишня... боже, что за химия. — Ага, — усмехнулся он, доставая монеты. — Возьми любую. Главное, чтобы пузырилось. — Совет профессионала, — фыркнула она. Юра быстро нажал на кнопки, заказав себе "апельсиновый взрыв", а Лиза задумалась, выбирая. — Мне тогда просто классическую, без всяких взрывов, — сказала она наконец. Когда обе банки с шипением скатились в приёмник, они отошли в сторону, уселись на лавку у стеклянной стены. Дунтен, сделав глоток, вздохнула: — Ты, Юр, знаешь... ты так напоминаешь мне моего брата. Юрий чуть замер, боковым зрением следя за ней. — Тимофей у меня... ему девять. Тоже такой живой, упрямый, спорщик. И вот когда ты носишься, вредничаешь, строишь рожи — прям один в один, — засмеялась она тепло, беззлобно. Плисецкий напрягся. Холод пробежал по спине. — Девять лет, Лиза, — медленно сказал он, чувствуя, как что-то неприятное разрастается внутри. — Серьёзно? — Ну... — она пожала плечами, всё ещё улыбаясь. — Это мило! Правда. Он поставил банку на скамью с глухим стуком. На секунду сцена будто замерла. — Может, хватит видеть во мне ребёнка?! — вырвалось у него. Девушка вздрогнула от его тона: — Юра... Я не хотела... — Хотела, — перебил он грубо. — Всё ты хотела. "Похож на брата", "такой милый"... Тебе прикольно таскать меня за собой, да? Типа щенка. — Нет! — вспыхнула она. — Я просто... — Просто ничего, — фигурист вскочил, резко поправляя капюшон. — Я не твой брат. И не мелкий. Запомни. Он развернулся на пятке и пошёл прочь быстрыми шагами, стискивая кулаки так, что побелели пальцы. Лиза сидела несколько секунд, глядя на пустой коридор, по которому исчез парень. Её сердце стучало в ушах. Где-то позади смеялись дети, кто-то щёлкал банками, бросал монеты в автомат, а у неё внутри будто пустоту вывернуло. Не раздумывая, она вскочила с лавки, быстро сунула банку в урну и бросилась вслед за Юрой. Ботинки громко шлёпали по плитке, а она в панике оглядывалась: "Только бы не ушёл совсем..." Наконец, она увидела его — он шёл впереди, опустив голову, руки засунув глубоко в карманы штанов. Спина напряжённая, шаги быстрые, сердитые. — Юра! — позвала она, но он не остановился. Она прибавила шагу, почти бегом догнала его, схватила за рукав: — Юр, пожалуйста, подожди! Он дёрнулся, хотел вырваться, но она не отпустила. — Я не хотела тебя обидеть, — быстро заговорила она. — Я просто... не подумала, что тебе будет неприятно. Мне казалось, это... комплимент. Честно. Юноша резко обернулся. Его глаза горели обидой и чем-то ещё — чем-то, что Лиза не сразу поняла. Грустью? Болью? — Для тебя я всё равно ребёнок, — глухо сказал он. — Смешной, удобный, безопасный. — Нет! — покачала она головой. — Ты не ребёнок. Ты сильный, талантливый, упрямый до безумия. Я уважаю тебя, Юра. Он смотрел на неё в упор. Елизавета чувствовала, как горло сжимает от напряжения. Ей вдруг стало страшно, что если она сейчас не найдёт правильные слова — потеряет его. — Я не вижу в тебе Тимофея, — тихо сказала она. — Я просто... боюсь к тебе привязаться. Эти слова сами сорвались с её губ. И сразу — тишина. Тишина, в которой даже их дыхание казалось слишком громким. Юрий моргнул, словно не сразу понял. Потом опустил взгляд, убрал прядь мокрых волос со лба. — Так что... я тебе не брат, не друг. А кто тогда? — спросил он глухо. Дунтен запнулась. Она не знала, как ответить правильно, чтобы не ранить ещё сильнее. — Ты... ты Юра, — прошептала она. — И мне с тобой приятно проводить время. По-настоящему. Лиза опустила глаза, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. Она не умела говорить о таких вещах правильно. Не умела, чтобы не ранить, чтобы не отбросить ещё дальше. — Просто... — Юрий нервно засмеялся, но смех вышел надломленным. — Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня, как на мелкого. Мне плевать, сколько мне лет. Я знаю, что хочу быть рядом с тобой. По-настоящему. А не как Тимофей, блин. Он вскинул голову, глядя на неё прямо, до самой глубины души. — И я не позволю тебе поставить меня в угол вместе с игрушками. Я не какой-то там мальчишка из соседнего двора, понялa? Я могу быть сильным. Девушка смотрела на него, не в силах пошевелиться. Перед ней стоял не "мальчик", не "маленький брат" — перед ней стоял человек, гордый, ранимый, до боли настоящий. И его слова — про угол, про игрушки — били сильнее, чем любые упрёки. Юра шагнул ближе. Так близко, что она почувствовала тепло его дыхания на коже. — Я могу защищать, — хрипло сказал он. — Могу заботиться. Могу быть рядом. Не для того, чтобы ты мне книжки читала перед сном. А чтобы... чтобы ты на меня смотрела. Видела меня. Его голос дрожал, он сжал кулаки, чтобы не протянуть к ней руки, чтобы не сделать того, за что потом самому себе не простит. Елизавета судорожно втянула воздух. Грудь стягивало тяжестью. Сердце колотилось, будто выбивая изнутри просьбу: "Не делай ему больно". Она подняла глаза, встретившись с его взглядом. — Юра... — прошептала она. — Я... Он молчал, глядя так пристально, что хотелось отвернуться, спрятаться — но Лиза заставила себя выдержать этот взгляд. Он заслуживал честности. — Я... — она сглотнула. — Я слишком долго жила в мире, где взрослые не верят в людей, которые моложе их. Я сама всегда боролась за право, чтобы меня слышали. Чтобы меня воспринимали всерьёз... — Голос дрогнул. — И я поступила с тобой так же. Прости меня. Плисецкий медленно выдохнул сквозь зубы. Его плечи чуть опустились, будто тяжесть ушла хотя бы на миг. Юноша молчал ещё секунду, потом фыркнул — коротко, резко, как будто пытался подавить всё, что копилось внутри. — Да блин, ты даже извиняться как взрослая умеешь, — буркнул он, отводя взгляд. — Так, что чувствуешь себя пятиклассником, которому на родительском собрании вставили. Только без родителей. Он сжал ладонь в кулак. — Я, между прочим, не игрушка. И не какой-то там «младший». У меня вообще-то взрослой жизни хватает по горло, — он повернулся к ней, лицо было напряжённым, губы поджаты. — Ты думаешь, у меня всё круто только потому, что я на льду красиво прыгаю? Да мне пришлось вырасти раньше, чем ты вообще вспомнишь, что такое «детство». Он резко выдохнул, будто выплёвывая из себя всё накопившееся. — Просто... я ненавижу, когда меня загоняют в стериотипы. Типа "вот ему шестнадцать, он глупый, не знает жизни", — голос у него сорвался на хрип. — Да плевать. Я могу быть резким, могу быть злым, могу быть настоящим. Даже если тебе это не по кайфу. Он посмотрел ей в глаза. Уже без злости. Только с вызовом. — И если ты думаешь, что я от тебя отстану, потому что ты старше или боишься привязаться — фиг тебе. Не жди. Я всё равно рядом буду. И ты будешь знать, что я здесь. Потому что я так хочу. И мне плевать, насколько это глупо звучит. Он шагнул ближе, не касаясь, но нависая, словно намеренно забирая себе всё пространство вокруг неё. — Так что привыкай, Лиза. Я не отстану. Не надейся. Он развернулся, сделал пару шагов — будто уходя, но потом резко остановился и, не поворачиваясь, бросил через плечо: — И купи себе нормальный телефон уже, а? А то как будто в 2007-м застряла. С тебя журналистка, как с меня монах. И пошёл дальше, быстро. — А ну стой, Плисецкий! — раздалось у него за спиной. Юра резко остановился, обернулся. Дунтен шла быстрым шагом — яркие глаза, растрёпанные волосы, дыхание сбившееся, но взгляд — холодный, стальной. — Ты вообще кто такой, чтоб решать, застряла я в 2007-м или нет?! — выстрелила она. — Мальчик на спорте, прицепился ко мне, гонит пафос, а потом сам же психует, будто я тебе жизнь сломала! Он открыл рот, но она не дала ни шанса вставить слово. — Да, я назвала тебя похожим на брата. Потому что, чёрт побери, ты реально иногда орёшь и топаешь, как он, когда ему не дают сладкое! Но знаешь что? Тимофей бы никогда не посмотрел на меня так, как ты. И уж точно не говорил бы, что хочет быть рядом. Так что не тебе жаловаться. Парень замер. Лиза подошла вплотную, вставая нос к носу: — А про телефон... Серьёзно? — голос дрогнул. — Ты живёшь в хоромах, покупаешь себе кроссовки за десятки тысяч, ездишь на машинах с водителями. А я живу в комнате размером с твою гардеробную. Питаюсь по скидкам. Жду аванс за полмесяца работы, чтобы оплатить электричество и отправить деньги матери, потому что у нас пособие — это максимум на хлеб и молоко. Она выдохнула резко, но уже тише добавила: — Если бы могла, купила бы себе телефон. Давно. Но я не могу. Не сейчас. Юрий словно захлопнулся. Слова застряли в горле. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, как будто только что впервые по-настоящему увидел. — Ты не имеешь права говорить такие вещи, — продолжила она. — Не зная, как это — жить, постоянно выбирая, что тебе нужнее: хлеб или лекарства для брата. Ты этого не знаешь, Юра. И не надо. Но, чёрт побери, хотя бы не говори так свысока. Она отступила на шаг, дрожа не от злости — от усталости. — Так что расслабься. Ты не в углу с игрушками. И не в песочнице. Ты у меня перед носом, Юра, и ты меня реально достал. Но чёрт, я тебя уважаю. Даже когда ты несёшь полную чушь. Голос стал чуть мягче, но взгляд остался твёрдым: — И если ты решил не отставать — будь готов, что я тоже. Только не ной потом, что ты попал. Дунтен резко развернулась и быстрым шагом пошла прочь, стараясь держаться ровно, гордо — но внутри всё клокотало, всё дрожало. Сердце стучало где-то в горле. Она свернула за поворот, мимо витрины, направляясь в сторону туалета. Ей нужно было спрятаться. Хоть на минуту. Переждать. Чтобы не расплакаться прямо здесь. Но за спиной уже раздались быстрые шаги. — Лиза, подожди! — голос Юры, срывающийся на хрип. Она прибавила шаг, но он догнал. Рука резко схватила её за запястье. Твёрдо. По-мужски. — Не трогай меня! — резко сказала она и дёрнулась, пытаясь вырваться. Он не отпустил. — Отпусти! — повторила она, уже громче, пытаясь оттолкнуть его второй рукой. Но фигурист не отступил. Он был сильнее. Он знал это. И она знала. Не сказав ни слова, он потянул её за собой в сторону — за угол, в тупиковый коридор рядом с комнатой охраны, где сиротливо стоял пластиковый фикус в горшке. Там было тихо. Слишком тихо. Там никто не мешал. Он прижал её спиной к стене. Не касаясь, не прижимая — но поставив руки по обе стороны от её головы. Его лицо было рядом. Близко. И глаза — острые, растерянные, ищущие. Лиза замерла. Вся напряжённая, как натянутая струна. Губы дрожали. Она смотрела сквозь него, будто не могла справиться с чем-то внутри. И вдруг — по её щеке скатилась первая слеза. Она тихо всхлипнула, отвернувшись. — Отпусти меня… — прошептала она, едва слышно. Юра смотрел на неё, как оглушённый. Он всё ещё стоял, опершись руками о стену, но его тело больше не было напряжённым — оно стало каким-то тяжёлым, вялым, будто весь запал, вся злость, весь «я-мужик» испарился за секунду. Слеза. Ещё одна. И ещё. Она не рыдала, не устраивала истерику. Просто стояла, будто стараясь быть выше всего этого — но губы дрожали, подбородок подрагивал, и всё лицо выдавало, как она из последних сил держится, чтобы не развалиться прямо тут. И в этот момент у Юры что-то оборвалось. В груди, в горле, в голове. Всё это стало неважным — возраст, обиды, гордость. Он больше не чувствовал себя бойцом, защищающим своё достоинство. Он просто хотел обнять её. Впервые в жизни. Не потому, что так принято. Не потому, что «надо». А потому что всё внутри кричало: «Просто обними её, чёрт тебя дери». Он медленно убрал руки от стены. Не делал резких движений — как будто боялся, что если сделает шаг не так, она исчезнет. — Прости, — хрипло выдохнул он. Она не отвечала. Только повернулась чуть в сторону, упрямо сжав губы, но слёзы всё текли. Юноша стоял секунду, ещё секунду, потом сделал шаг. Осторожно, нерешительно, как будто подходил к испуганному зверьку. А потом — медленно, с робкой неловкостью — обнял её. Его руки сомкнулись у неё за спиной, лёгкие, почти не касаясь. Он чувствовал, как её плечи вздрагивают от сдерживаемых рыданий. И тогда он крепче прижал её к себе, как будто хотел сказать: «Всё. Хватит. Я здесь. Я рядом. И не дам упасть». Лиза вжалась в него лбом, не поднимая глаз, и сдалась. Не плакала громко — но всё тело дышало рывками, тихими всхлипами. Она не обнимала его в ответ, но и не отталкивала. Юра закрыл глаза. Его ладони лежали у неё на лопатках, он осторожно водил ими вверх-вниз, будто пытаясь согреть. Он не знал, как утешать. Он не умел. Но сейчас учился. — Мне плевать, как ты живёшь, — прошептал он. — Мне не всё равно, что ты чувствуешь. Я не хотел тебя сломать. Я просто... не умею по-другому. Она дернулась — не отстраняясь, а будто впервые по-настоящему услышав. Он держал её в своих объятиях, боясь пошевелиться. Как будто любое неверное движение могло разрушить хрупкую тишину между ними. Елизавета дышала тяжело, всё ещё дрожала у него в руках, но уже не пыталась вырваться. Плисецкий осторожно опустил голову, спрятав нос в её волосы. И тогда он понял, что молчать больше не может. Но говорить было невыносимо трудно. Он сглотнул, отстранился на полшага, но так, чтобы её не потерять — одна рука всё ещё неловко держала её за плечо. Он запустил свободную руку в волосы, растрепал себе чёлку, сбитую потом и волнением, нервно фыркнул. — Я... я дебил, наверное, — выдавил он хрипло. Лиза подняла на него глаза — заплаканные, красные, но удивлённые. Юра скривился, будто от зубной боли, запуская руку за шею. — Не знаю, как это вообще делать... — пробормотал он. — Извиняться. Нормально. Без "но", без понтов. Он замолчал на пару секунд, не в силах выдержать её взгляд, потом тихо добавил: — Прости меня, Лиз. За всё. За слова. — Он стиснул зубы, выдохнул. — Я не хотел. Я правда просто... я правда идиот. Он посмотрел на неё, с каким-то странным стыдом и ожиданием. Как будто ждал удара. Или того, что она развернётся и уйдёт. Парень вскинул руки в жесте полной капитуляции: — Ну и... если хочешь вмазать — вмажь. Только, пожалуйста, потом... потом не исчезай. Последние слова вырвались совсем шёпотом. Без дерзости, без бравады. Как честная, страшная просьба. Он стоял перед ней, шестнадцатилетний чемпион, гордый до безумия, привыкший получать всё боем — и сейчас был готов проиграть, только бы она осталась. Дунтен молчала несколько долгих секунд. Просто смотрела на него — взлохмаченного, напряжённого, с виноватым выражением лица и руками, не знающими, куда себя деть. В его глазах было столько растерянности и искренности, что у неё внутри вдруг что-то потеплело, расплавилось. Она слабо всхлипнула, но уже не от боли — от того, как нелепо и трогательно он извинялся. Как боялся потерять её, несмотря на весь свой гонор. Он действительно ждал чего угодно — пощёчины, молчаливого разворота, насмешки. Всё, кроме того, что случилось дальше. Лиза вдруг тихо засмеялась. Очень по-настоящему, чуть прерывисто — как будто в ней что-то растаяло, как снег на солнце. — Ты такой дурачок, Юра... — прошептала она сквозь улыбку, и в голосе была не насмешка, а такая нежность, что он чуть не задохнулся. Её руки дрожали, когда она потянулась к нему. Но всё равно обняла. Осторожно, крепко, как будто возвращала к жизни кого-то, кого не хотела терять. Фигурист застыл на долю секунды — а потом обхватил её в ответ, прижал к себе, как будто именно этого ждал всю вечность. Сердце билось так сильно, что он был уверен — она чувствует его ритм щекой у него в груди. Девушка, уткнувшись носом в его футболку, тихо хихикнула. — Дурачок... с золотой медалью. — Вообще-то серебро тоже было, — пробурчал он, зарываясь носом в её волосы. Она хихикнула сильнее. А он впервые за весь день просто... улыбнулся. По-настоящему. Не дерзко, не на показ — а искренне, расслабленно. Юра впервые понял, как это — когда тебе не нужно никому ничего доказывать. Когда тебя просто принимают. И в тот момент он решил, что не отпустит её. Ни за что. И снова — лёгкая, почти детская улыбка мелькнула на её лице. Юрий в ответ слабо фыркнул, слабо усмехнулся. — Только если ещё раз дернешь меня к стене без разрешения, я тебя сама пришибу, Плисецкий, — добавила она, грозно сверкнув глазами. Юра усмехнулся уголком рта, не отпуская её из рук, чувствуя, как на душе становится легче, но в голосе всё равно пробежала озорная нотка: — Ой, страшно-то как, — протянул он нарочито насмешливо. — Прямо весь затрясся. Лиза прищурилась, приподняв бровь. — Я серьёзно, Юра. В следующий раз — без цирков, — предупредила она, слегка ткнув пальцем ему в грудь. — Или останешься без зубов до конца сезона. — Окей, окей, понял, — он вскинул руки, изображая покорность, но глаза блестели весёлым огоньком. — Больше никаких стен. Честно. Только нормальные... цивильные способы. Она хмыкнула, качая головой, но уголки губ всё-таки дрогнули в улыбке. — А если я захочу тебя куда-то затащить... — Плисецкий опустил голос на полтона ниже, почти шёпотом, — буду спрашивать разрешение. Журналистка прыснула от смеха, оттолкнула его от себя на полшага: — Ты неисправим. — Самый лучший, — парировал он быстро, хитро улыбаясь. — Лиза... — Произнёс он с загадкой в голосе и с хитрым прищуром. — Давай убежим. — Что? Куда это ещё и зачем? — Просто доверься мне. — Он схватил её руку и выйдя из-за угла, шёл быстрым шагом. Потом ускорился. Они мчались по пустому коридору, шлёпая подошвами по гладкому полу, не скрываясь и не оглядываясь. Елизавета, задыхаясь от смеха и азарта, едва успевала за Юрой, который уверенно лавировал между витринами и закоулками торгового центра. — Ты уверен, что знаешь, куда бежишь?! — выдохнула она, пытаясь не споткнуться. — Ага! — бросил он через плечо, сверкая глазами. — Почти. — "Почти" меня напрягает! — Доверься мне, журналистка! — хохотнул он. Они влетели в какую-то узкую лестничную клетку, пахнущую бетонной пылью и железом, Юра ловко дёрнул тяжёлую дверь с табличкой «Технический выход» — и они начали подниматься вверх по ступеням, всё ещё смеясь, цепляясь руками за перила. Наконец он распахнул последнюю дверь. И Лиза ахнула. Перед ними раскинулась крыша, покрытая гравием и бетонными плитами. В лицо сразу ударил тёплый, пахнущий городом ветер. А над головой раскинулось огромное звёздное небо, переливающееся над бесконечными огнями Петербурга: белые, жёлтые, красные точки — улицы, дома, машины. Огромный, живой город шевелился внизу, а здесь, наверху, было тихо. Почти священно. Юрий остановился на мгновение, ловя её взгляд, потом вытянул руку: — Идём. Дунтен, всё ещё потрясённая, вложила свою ладонь в его. Они пошли медленно, будто боясь спугнуть эту странную, нежную тишину. Ветер играл её волосами, забрасывал их на лицо, и Юра осторожно убрал несколько прядей за её ухо, как бы между делом, будто так должно быть. Они подошли к самому краю, где было металлическое ограждение, и облокотились на него локтями. Лиза глубоко вдохнула — воздух был тёплым, вкусным, со странной примесью свободы и засмеялась, коротко и искренне. — Ты безумный, Плисецкий, — покачала она головой, но всё равно шагнула на крышу. Фигрист залез на бетонный бортик, болтая ногами над краем, и махнул ей рукой: — Иди сюда. Сюда круче всего. Она подошла ближе, осторожно, словно боясь спугнуть эту неожиданную магию момента, и села рядом, чуть отступив от края. Юра тут же пересел ближе, будто инстинктивно защищая её от пустоты. Они молчали, глядя вниз на светящиеся улицы. Ветер шевелил их одежду, освежал раскрасневшиеся щеки. — Никогда так не делала, — сказала Лиза спустя минуту. — Я тоже, — признался он, бросив взгляд на неё. — Обычно у меня график: каток, зал, дом, и всё по кругу. Он замолчал на секунду, потом добавил чуть тише: — Иногда кажется, что я в клетке. Даже когда выигрываю. Девушка повернула к нему голову. В её взгляде не было жалости — только тихое понимание. — А мне иногда кажется, что я живу в чужом сне, — сказала она. — Всё время в ожидании... когда хоть что-то наладится. Когда хватит денег. Когда начнут уважать. Когда перестанет быть страшно. Юра молчал. Он смотрел на неё так, будто впервые в жизни кто-то не строил из себя всезнайку, не жаловался — а просто говорил правду. И это было страшнее и важнее всех медалей мира. Он вздохнул, тяжело, по-взрослому: — Дурацкий мир. Всех нас по-своему гнобит. — Ага, — Лиза улыбнулась устало. — Но иногда... — Она глянула на него, на крышу, на огни внизу, — иногда всё-таки случаются хорошие моменты. Юрий повернулся к Лизе, глядя ей прямо в глаза, без привычной наглости, без маски. Просто он — шестнадцатилетний пацан, до боли живой, с горящими глазами, в которых отражались огни ночного Петербурга. Он, не отпуская её руки, дерзко добавил, подмигнув: — Только если потом начнёшь плакать от счастья, знай: я тебя засмею. Без пощады. Журналистка прыснула от смеха, толкнув его плечом: — Сам поплачешь первым, заносчивый ты наш чемпион. Юра громко фыркнул, притворно возмутившись: — Я?! Плакать?! — Он воздел руки к небу, будто взывал к высшим силам. — Да я, между прочим, суровый, безжалостный зверь фигурного катания! Сам Яков меня боится! Лиза залилась звонким смехом, опираясь на руки, чтобы не завалиться назад от его театральности. Юноша хмыкнул, глядя на неё, и улыбка на его лице стала мягче — такая, какой он сам от себя не ожидал. Они молчали, сидя бок о бок на краю крыши, уставившись в разбросанные по небу звёзды и мерцающие огни города. Елизавета всё ещё крепко держала его за руку, а Юра украдкой косился на неё, прищурившись, будто что-то обдумывая. И вдруг он хищно усмехнулся. Лиза, заметив это краем глаза, сразу насторожилась: — Что? — спросила она подозрительно. Парень обернулся к ней, глаза весело блестели: — А хочешь... — начал он, растягивая слова, — с этой крыши крикнуть что-нибудь? На весь город? Дунтен уставилась на него, потрясённая: — Чего?! — Ну а что? — ухмыльнулся он. — Прямо сейчас. Во всю глотку. Что угодно. Орать на весь Петербург. Мечту. Проклятие. Признание. Что хочешь. Он подался ближе, почти шёпотом, заговорщицки: — Никто нас не услышит. Никто не узнает. Только мы. И звёзды. Лиза открыла было рот, чтобы возразить, но замерла. И ведь в его безумной идее было что-то притягательное. Как будто можно было на секунду сбросить с себя весь груз. Все страхи. Все маски. — Ты первый, — сказала она, прищурившись. Юра широко ухмыльнулся, будто только этого и ждал. — Лады, — кивнул он дерзко. Он вскочил на ноги, залез повыше на бетонный бортик, раскинул руки в стороны, как будто собирался взлететь. Ветер трепал его куртку, волосы лезли в глаза, но он не обращал внимания. Он стоял там, весь дерзкий, взъерошенный и живой, как огонь в порыве ветра. Девушка затаила дыхание, не сводя с него взгляда. Юрий набрал полную грудь воздуха и заорал на весь город, так, что эхо отразилось где-то внизу. — Я ВСЁ РАВНО БУДУ ЛУЧШИМ, ЧТО БЫ ВЫ ТАМ НЕ ДУМАЛИ, УРОДЫ!!! Его голос пронёсся над крышами, растворяясь в ночи. Где-то внизу кто-то удивлённо поднял голову, но Юре было плевать. Он сбросил это с себя — злость, обиды, страхи. Он стоял с поднятыми руками и смеялся — искренне, до слёз. Лиза смотрела на него, и её сердце сжалось странной, щемящей теплотой. Он был безумным. Невыносимым. Настоящим. Юра, обернувшись через плечо, хитро прищурился: — Теперь твоя очередь, журналистка! Давай! Круши этот мир своим голосом! Он протянул к ней руку. Она колебалась. Страх, стыд, сомнения — всё путалось в груди. Но потом она увидела, как он смотрит на неё — без тени осуждения, с какой-то безумной верой — и нерешительно встала на ноги. Поднялась на бортик, всё ещё держась за Юрину руку, как за якорь. Набрала в лёгкие воздуха — свежего, острого, ночного. Лиза закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. "Если не сейчас — то когда?" — пронеслось в голове. И тогда, вложив в голос всю ту усталость, надежду и тихую ярость, что копились в ней долгие годы, она закричала: — Я ХОЧУ ЖИТЬ НЕ БОЯСЬ ЗАВТРА! Я ЗАСЛУЖИВАЮ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВЕЧНОЕ "ПОДОЖДИ"!!! Её голос пронёсся над городом — чистый, сильный, отчаянный. Ветер тут же подхватил её слова, унеся их куда-то вдаль, растворяя между огнями и тенями домов. Елизавета стояла, тяжело дыша, чувствуя, как будто из неё вырвали что-то огромное, застарелое, приковывавшее к земле. А потом — вдруг — она рассмеялась. Настоящим, пронзительным смехом, сбрасывая остатки страха. Плисецкий смотрел на неё так, как будто видел впервые: светлую, настоящую, красивую не из-за внешности — из-за силы, которая вдруг вырвалась наружу. Он засмеялся тоже, коротко, захлёбываясь этим странным чувством свободы. Юра смотрел на неё широко раскрытыми глазами, с такой гордостью, как будто она только что выиграла олимпийское золото. — Вот это голосина, — выдохнул он с уважением. — Я аж оглох. Лиза, всхлипывая от смеха и слёз, шмыгнула носом: — Ты первый начал. — И сдохну последним, кто сдастся, — дерзко фыркнул он, вновь ловко притягивая её к себе за руку. — Слышь, журналистка... мы с тобой вообще-то только что победили мир. Дунтен вскинула на него глаза, полный сияющих огоньков. — Ну, почти, — уточнила она шёпотом. Юра ухмыльнулся: — Главное — начать. А дальше мы им покажем. Он отпустил её руку, но тут же перекинул через её плечи руку, притянул к себе, будто это было естественно, как дыхание. Лиза не сопротивлялась. Она просто прижалась к нему щекой, к его груди, где сердце стучало быстро, от смеха, от ветра, от них. Её плечи дрожали — от холода ли, от освобождения, от нахлынувших чувств — уже неважно. Фигурист смотрел вдаль, в огромный, мерцающий огнями город и, не отпуская её, хрипло выдохнул: — Вот бы запомнить это навсегда. — Запомним, — тихо сказала она. Они сидели так ещё несколько минут, молча. Без суеты, без бегства. Просто были. Наедине с крышей, звёздами и чем-то новым, что рождалось между ними прямо сейчас. Юноша вдруг шевельнулся, будто вспомнил что-то важное, и с заговорщицкой усмешкой прошептал: — Эй, а хочешь... я тебе крышу посвящу? — Что? — рассмеялась девушка, не понимая. — Ну типа, — он ткнул пальцем в одну из бетонных плит под ногами, — вот тут напишу «Юра и Лиза. Сбежали и победили». Пусть знают, кто здесь был. — Балбес, — фыркнула она, уткнувшись носом в его плечо. — Зато с идеями, — важно заметил он, уже копаясь в кармане в поисках чего-то острое́го. — Нам только маркера не хватает. Или гвоздя. Или... Он достал ключ от шкафчика. — Ну, прости, шкафчик. Твоя жертва не будет напрасной. — Ты псих, — засмеялась она. Парень усмехнулся в ответ, уже нацарапывая первые буквы на шершавом бетоне. А ветер всё кружил вокруг них — не такой холодный, как раньше, словно признавая их маленькую победу над собой и этим миром. И где-то там, внизу, продолжался обычный город. А наверху — стояли они. И их имена, нацарапанные на камне. Они спускались по лестнице, всё ещё смеясь и переговариваясь. Стены бетонной шахты глухо отдавали эхо шагов и голосов, а воздух был тёплым, насыщенным остаточным адреналином, будто сами стены запомнили их крики. Юра шёл впереди, перепрыгивая через пару ступеней сразу, и бросил через плечо с дерзкой ухмылкой: — Всё, можешь не спорить — мой крик был эпичнее. Там птицы, наверное, с проводов попадали. Лиза фыркнула, не отставая: — Птицы, говоришь? От твоего крика у города уши завяли! Ты в курсе, что где-то в районе Невского сейчас просыпается третий этаж? — Потому что мощно! — Он вскинул руки. — Харизма, напор, энергетика. Ты там просто тихо пожаловалась, а я — провозгласил. — Провозгласил, господи... — она закатила глаза. — Юрий Плисецкий: по совместительству чемпион мира по пафосу. Юра обернулся на ходу, не переставая спускаться: — А ты, между прочим, на полтора балла тише была. Я считал. По внутреннему звуковому сенсору. — Внутренний сенсор у тебя в тапках, Плисецкий. — Оскорбление принято, — он театрально приложил руку к сердцу. — Но с вершины славы меня это не сдвинет. — Зато с лестницы могу сдвинуть, если не заткнёшься, — спокойно отозвалась Лиза, и Юрий резко затих, сделав вид, что оценивает перила с подозрением. — Жестокая ты. — Ты сам хотел по-честному! — усмехнулась она. — А честно говоря, у меня голос звонче. — Честно говоря, у тебя голос красивее, — неожиданно спокойно сказал Юра. Елизавета на секунду замерла на ступеньке. Он не смотрел на неё. Просто шёл дальше, будто сказал обычную вещь. Но она всё равно ощутила, как что-то сжалось у неё в животе — от неожиданной мягкости в его голосе. — Спасибо, — прошептала она, едва слышно. — Ну, — он оглянулся, лукаво усмехаясь, — но по громкости я тебя сделал. Это факт. Прими своё поражение достойно, Дунтен. — Ещё чего, — Лиза фыркнула, догоняя его. — Я просто экономила голос. — Отмазка века, — хмыкнул Юра. — Но ладно. Пусть будет ничья. Пока. — Пока? — Ага. В следующий раз крикнем с моста. — Юра! — Шучу, шучу! Наверное. Плисецкий усмехнулся — коротко, почти невидимо, но с тем самым теплом, что всегда появляется у него в глазах, когда он хочет что-то спрятать, но уже не может. — Это вообще не очевидно, знаешь, — пробормотал он. — Ты такая... Вся из себя серьёзная. Я думал, как только покажу свои… вот эти вот… заскоки, — он махнул рукой, — ты просто уйдёшь. Скажешь: «Нет, спасибо, мне хватило». — Ага, — она кивнула, прищурившись. — Уйду. Но сначала вызову бригаду из психбольницы. Скажу: "Тут по лестнице скачет редкий экземпляр — гордый, шумный, но очень редкий. Заберите, пожалуйста, в дурку". Юра фыркнул и театрально откинул голову назад: — Ну всё. Оскорбила. Теперь ты должна нести ответственность за нанесённую моральную травму. — Какую ещё травму? — Самую тяжёлую, — с видом великомученика сообщил он. — Сломанное эго чемпионского масштаба. Дунтен закатила глаза так, что, казалось, они вот-вот упадут обратно в орбиты: — Юра, я тебя умоляю... Твоё эго даже метеорит не пробьёт. Фигурист на это только ухмыльнулся, абсолютно довольный собой: — А вот и нет. Метеорит может быть опасным. А ты — смертельной. Ты — моя личная катастрофа, Дунтен. Лиза рассмеялась громче, толкнула его плечом: — Ну всё, Плисецкий. Теперь ты точно подписал себе приговор. Юноша кивнул, будто только этого и ждал. Потом, как ни в чём не бывало, ухмыльнулся: — Ну всё, я побежал. Пока ты не потребовала от меня подписать контракт с условиями мелким шрифтом. Журналистка рассмеялась и, догоняя его на лестнице, всё-таки не удержалась и щёлкнула его по затылку: — Чтоб знал, Плисецкий. Бесплатно ты мне достанешься! — Да я золотой приз, а не бесплатно! — возмутился он, убегая вниз и гремящим эхом разносил свой смех по пустой лестничной клетке. И в этом смехе, в этом бешеном стуке кед по ступеням, в этих наспех брошенных шуточках было что-то такое живое, свежее, как ветер с крыши, как ночной воздух над городом. Девушка смеялась, бегом спускаясь за ним, чувствуя, как лёгкость разливается по венам — редкая, почти невесомая. Впервые за долгое время она позволила себе просто быть — не взрослой, не правильной, не сильной до изнеможения. Просто собой. Просто рядом с ним. Юра же, петляя по лестничным пролётам, время от времени оборачивался, чтобы проверить, что она не отстала, и каждый раз, когда ловил её взгляд, его улыбка становилась чуть мягче, чуть теплее. И было в этом что-то большее, чем просто шутки и бегство от реальности. Было что-то, что тихо и упрямо росло внутри него — уязвимое, дикое, настоящее. Когда они наконец выбежали обратно в освещённый коридор торгового центра, оба тяжело дышали от смеха и усталости, щёки горели, глаза светились. Парень, не сбавляя ходу, первым добежал до ближайшего столба и, облокотившись на него, сделал вид, что ему срочно нужна искусственная вентиляция лёгких: — Всё, я старик... — простонал он драматично. — Пропал... Елизавета, догнав его, тоже согнулась, опершись руками на колени, и сквозь смех выдохнула: — Да, тебе же уже целых шестнадцать, Юрий. Ужасно тяжёлый возраст. Можно сразу на пенсию подавать. Лиза засмеялась в голос, а Юра, украдкой наблюдая за её сияющим лицом, понял, что запомнит этот момент. Как самый правильный.

***

Следующий день. Девушка сидела в душном редакционном офисе, окружённая шумом клавиатур, гулом телефонных разговоров и глухими возгласами коллег, спорящих о правках в статьях. Лампы над головой едва мерцали, отдавая сероватый свет, а кондиционер натужно гудел, будто борясь за жизнь. На её столе громоздилась кипа распечаток, компьтер предательски тормозил, а пустая чашка из-под растворимого кофе уныло катилась по столу. Но Елизавета улыбалась. Не натянуто, не дежурно — по-настоящему. Коллеги сновали туда-сюда, гудели, спорили о какой-то верстке, а Дунтен едва слышала их. Всё внутри неё было необычайно тихим и светлым. Она машинально набирала текст, но мысли упрямо возвращались к вчерашнему вечеру. К крыше. К смеху на лестнице. К тому, как Юрий стоял на бетонном бортике, раскинув руки и орал в небо, а потом смотрел на неё с таким счастьем, будто именно её смех был для него самым дорогим. И каждый раз, как тёплая волна, по её телу прокатывался тихий, радостный смех, едва заметный для окружающих. А в это время... На другом конце города. Каток. Плисецкий носился по ледовому полю, влетая в прыжки с той самой яростью и азартом, которые могли бы испугать любого новичка. Тренеры стояли у борта, переговариваясь вполголоса, но Юра не замечал их. Он работал. Дышал катком. Сливался с ним. И при этом улыбался. Не как обычно — натужно, злорадно или на злости. А по-настоящему — слегка, едва заметно, но так, что даже в его прокатах появлялось что-то новое: лёгкость, дерзкая свобода в каждом прыжке, в каждом резком повороте. Яков Фельдман, его тренер, стоял с чашкой кофе, наблюдая за ним, и тихо качал головой: — Что с ним сегодня? — пробормотал он. — Словно ветер в крылья подул... Фигурист закрутился в безумном каскаде, приземлился, чуть покачнулся, но выровнялся — и, подъехав к борту, сорвал шапку с головы, тяжело дыша. — Плисецкий! — крикнул Яков, прищурившись. — Что за праздник души на льду? Влюбился, что ли? Юра фыркнул, отводя глаза: — Сами вы влюбились, Яков Феликсович! Юноша пригладил волосы, спрятал смущение в ехидной ухмылке и резко развернулся, снова вылетая на середину катка — как снаряд. Но внутри у него несло его не адреналином. А памятью о том, как ночью она смеялась, держа его за руку на крыше над целым городом. И от этого хотелось жить ещё быстрее, ещё ярче. Как будто теперь ему правда было, ради кого быть сильным.

***

Вечер опустился на город быстро — мокрый, тёплый, пахнущий асфальтом после недавнего короткого дождя. Юра сидел в раздевалке катка, уже переодетый в обычные джинсы и толстовку, усталый, но довольный. Тренировка выжала из него все силы, но на душе было как-то удивительно легко. Даже странно. Он лениво прокручивал в руках телефон, глядя на ту самую переписку с Лизой — короткие сообщения, редкие, почти рабочие, деловые... и ни одного такого, которое бы передавало то, что он на самом деле чувствовал сейчас. Юный фигурист задумался. Перевернул телефон в руках. Пробежался пальцем по экрану. И вдруг ухмыльнулся. Да к чёрту пафос. Подросток быстро накатал сообщение, не особо подбирая слова — просто как чувствовал: "Сегодня катался так, что сам себя обогнал. Если что — это твоя заслуга. P.S. Без тебя мой день был бы тухляк. Так что там, журналистка, готовься: скоро снова будем завоёвывать мир." Он уставился на экран, читая текст пару секунд, и уже хотел стереть — звучало как-то... слишком. Но потом пожал плечами. Пофиг. Пусть знает. И нажал "отправить". Экран мигнул, сообщение ушло. Юра откинулся на скамейку, запрокинул голову на стену, прикрыв глаза. И впервые за долгое время позволил себе просто... ждать. Не ответа. Даже не слов. Просто ощущения, что где-то там, в другом конце города, Лиза улыбнётся, увидев его дерзкое признание. И это было достаточно. Девушка сидела у себя в комнате, в полумраке, с ноутбуком на коленях и чашкой холодного чая рядом на подоконнике. За окном моросил дождь, в каплях фонарного света плавали мокрые ветви деревьев. Она только что закончила править черновик статьи и собиралась уже закрыть ноутбук, как телефон рядом коротко пискнул. Елизавета вздрогнула от звука, выдернутая из потока усталых мыслей. Бросила рассеянный взгляд на экран телефона — и увидела имя. Юрий Плисецкий. На губах сама собой появилась лёгкая улыбка. Она потянулась к телефону, всё ещё ощущая в пальцах остаток рабочего напряжения. Сообщение было коротким. Дерзким. До невозможности Юриным. Она перечитала его дважды. Лиза тихо выдохнула, прислонив телефон к груди. Сердце под ребрами вдруг заныло странной, тёплой болью. Она представила, как он сидит где-то в раздевалке: взъерошенный, с мокрыми волосами, в мятой футболке, уставший до одури — и всё равно нахально уверенный в себе. Такой настоящий, такой свой. Дунтен улыбнулась снова, чуть грустно. "Дурачок." Она опустила взгляд на экран, чувствуя, как вся тяжесть рабочего дня вдруг куда-то исчезает. Как будто одним коротким сообщением юноша вытащил её из серой усталости туда — к огням крыши, к ветру, к их безумному побегу от всего мира. Девушка набрала ответ, не особо задумываясь: "Завоёвывать мир, Плисецкий, надо с приличными людьми. А ты — катастрофа на кедах." Отправила, даже не перечитывая. И тут же уткнулась носом в подушку, чтобы скрыть улыбку, которая грозила разорвать её лицо. Телефон быстро пискнул снова. "Я бы ещё пару планов на безумие придумал." Лиза тихонько засмеялась, ощущая, как где-то глубоко внутри распускается маленький, тихий цветок счастья. И впервые за долгое время она не чувствовала страха перед завтра.

***

Следующее утро. Молодая журналистка сидела за своим столом в редакции, старательно набирая текст следующего материала. День начинался как обычно: серый потолок, гул компьютеров, запах дешёвого кофе и бесконечные вопросы коллег про правки. Она уже втянулась в рутину, обдумывая заголовок для новой статьи, когда где-то в приёмной раздался шум — громкий, стремительный, явно нарушающий весь привычный порядок офиса. — Эй, сюда нельзя! — услышала она голос администратора. — Мне плевать! — ответил в ответ знакомый дерзкий голос. — Я к Елизавете Дунтен! Девушка в панике подняла голову от монитора. И в ту же секунду дверь распахнулась. На пороге стоял Юра. В чёрной толстовке с капюшоном, в драных джинсах, с растрёпанными волосами и сумасшедшим блеском в глазах. На лице — наглая, сияющая ухмылка победителя жизни. В редакции повисла гробовая тишина. Кто-то из старших сотрудников нахмурился. Кто-то приподнял бровь. Кто-то зашептался: "Это не тот ли фигурист?" Парень, абсолютно проигнорировав всё внимание к себе, уверенно направился прямиком к Лизиному столу, перепрыгнув через порожек между отделами с видом "а мне вообще всё можно". Лиза уронила ручку. — Плисецкий?! — выдохнула она, привлекая взгляды всех коллег в радиусе трёх метров. Юрий не смутился ни на секунду. — Лиза, собирайся! — сказал он торжественно. — У нас миссия века! — Какая ещё миссия? — она моргнула, всё ещё не веря, что он здесь. В редакции. Днём. На полном серьёзе. Подросток наклонился к ней ближе и прошептал заговорщицким тоном: — Срочно. Эксклюзивное событие. Только для лучших журналистов. Погоня за мечтой. Прыжок в неизвестность. Кофе и круассаны в придачу. Он выпрямился, расправил плечи и громко, так чтобы слышали все: — Я официально похищаю Лизу Дунтен! В интересах мировой журналистики! Редакция взорвалась смешанным хором удивлённых смешков, удивлённых возгласов и чьего-то сдавленного кашля. Лиза, горя от смущения до кончиков ушей, прошептала: — Юра, ты с ума сошёл?! — Ага! — с гордостью подтвердил он. — Но ты же любишь безумные истории, журналистка? Так вот — твоя жизнь только что стала одной из них. Подросток протянул ей руку, дерзко, вызывающе, с той самой бесстрашной улыбкой, от которой у неё вчера сердце стучало в ушах. — Ты со мной или продолжаешь скучать тут, пока мир уходит вперёд? Елизавета на долю секунды замерла, потом медленно, чуть трясясь от волнения и азарта, протянула ему свою ладонь. — Только если ты объяснишь мне, куда мы вообще идём, Плисецкий. Юра ухмыльнулся, ловко сжав её пальцы: — Сначала кофе. Потом — тайна. По пути расскажу. Ты же доверяешь своему лучшему чемпиону по крикам с крыш? — Боюсь, что да, — пробормотала Лиза, поднимаясь с места. Коллеги провожали их удивлёнными взглядами. Юрий гордо вышел с ней под руку из редакции, будто вёл её на грандиозное приключение века. Они вышли на улицу, где моросил лёгкий, тёплый дождик. Юра не отпускал её руку, пока сам не понял, что держит её чуть крепче, чем надо — тогда быстро отпустил, засунул руки в карманы и, притворно небрежно кивнул в сторону стоянки: — Погнали. У меня всё продумано. — Ну да, конечно, — фыркнула она, поправляя на плече сумку. — Ты, Плисецкий, и план — это вещи несовместимые. — Вообще-то я офигенный стратег, — важно сообщил он. — Просто мой план — это всегда экспромт. Парень гордо зашагал вперёд, а Лиза, смеясь, догнала его. Через десять минут ходьбы и шуток, в которых Плисецкий успел представить себя «повелителем крыши» и «основателем нового журналистского движения», они остановились у маленькой уютной кофейни на углу. — Сначала кофе, — торжественно заявил он. — Без топлива великие дела не вершатся. — И ты называешь себя великим делателем дел? — скептически подняла бровь. — Я называю себя Юрий Плисецкий, — ухмыльнулся он. — Этого достаточно. Они взяли по большому стакану горячего кофе и ещё по круассану в придачу. И только когда они устроились за крошечным столиком у окна, она, наконец, потребовала: — Так, чемпион. Где наша миссия века? Фигурист отхлебнул кофе, посмотрел на неё поверх края стакана, лукаво сощурившись. — Мы едем кататься. Лиза моргнула. — Куда? Юноша усмехнулся: — На роликах. В парке. В дождь. По мокрому асфальту. Погоня за мечтой, как я и обещал. Елизавета уставилась на него так, будто он только что предложил ей прыгнуть с парашютом с крыши редакции. — Ты с ума сошёл, — выдохнула она, отставляя кофе в сторону. — Кататься на роликах… в дождь?! Юра самодовольно откинулся на спинку стула, закинув одну ногу на другую. — Ага, — довольно подтвердил он. — Экстремально, весело, незабываемо. Как раз то, что нужно, чтобы окончательно запомнить эту неделю. Журналистка прикрыла лицо руками: — Ты даже не спросил, умею ли я вообще на них кататься. Парень ухмыльнулся ещё шире: — А вот это и делает экспедицию интереснее. Он наклонился к ней через столик, его глаза блестели той самой дерзкой искоркой, от которой у неё сбивалось дыхание. — Давай, Дунтен. Ты же не из пугливых. Крыша — было только начало. Пора выходить на новый уровень. Лиза опустила руки и медленно, очень медленно вдохнула. Перед глазами встали серые будни, её усталые вечера в одиночестве, работа до полуночи, постоянное «потом», «ещё не время», «надо подождать». А напротив сидел Юра — живой, упрямый, немного сумасшедший, но такой настоящий, с теплом в глазах и предложением сбежать хотя бы на пару часов от всего этого. Дунтен фыркнула, подхватила круассан, откусила кусочек и жуя, проговорила с самым серьёзным видом: — Если я упаду и переломаюсь — ты будешь отвечать в суде. Юрий расплылся в такой наглой и довольной улыбке, что Лизе захотелось одновременно и треснуть его по лбу, и смеяться до слёз. — Окей, — он драматично приложил руку к сердцу. — Беру всю юридическую ответственность. Клянусь роликовыми ботинками. Парень наклонился вперёд, склонив голову набок: — Только учти: если ты полетишь — я полечу за тобой. И вместе будем объяснять врачам, что это был научный эксперимент. Проверяли закон притяжения. Лиза зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос, но Плисецкий уже ухмылялся так, что сдерживаться было невозможно. — Господи, какой же ты отбитый, — простонала она, пытаясь сохранить серьёзность. — Ты в курсе вообще, что нормальные люди в дождь дома сидят, пьют чай, смотрят сериалы? — Ага, — кивнул он, — и умирают от скуки. Я не нормальный. И тебе со мной теперь тоже не быть. Так что смирись. Он встал, прихватив свой кофе, и, не дожидаясь её окончательного согласия, кивнул в сторону выхода: — Пошли. Пока дождь не кончился. Лиза смотрела на него: на его наглую уверенность, на свет в глазах, на то, как он будто тянет её за собой куда-то, где жизнь — не только счета, работа и вечная усталость. И сдалась. Парк встретил их лёгким туманом и влажным блеском асфальтовых дорожек. Дождь моросил тонкими, мелкими каплями, которые прилипали к волосам и одежде, но не было ни ветра, ни холода — только тёплый запах мокрых деревьев и шёпот листвы. Юра первым встал на ролики — уверенно, как будто родился в них. Елизавета же, кряхтя и цепляясь за перила, пыталась встать рядом, но сразу поняла: всё будет плохо. — Ну что, журналистка, готова проиграть ещё и тут? — ухмыльнулся подросток, отталкиваясь легко, как кошка. — Ты ещё спасибо скажешь, если я тебе зубы случайно не выбью, — процедила она, делая первый, очень осторожный толчок. Они покатились вдоль пустых аллей. Капли дождя собирались на волосах, скатывались по лицам, по шее, впитывались в одежду. Через минуту они оба были насквозь мокрые — но смеялись так, что сердце заходилось. Лиза, едва проехав пару метров, завалилась набок, неуклюже махая руками. — А-а-а-а-а! Юра успел подхватить её за руку, но сам потерял баланс и грохнулся рядом с ней. Они лежали на мокром асфальте, хохоча в голос. Круассаны, кофе, правила приличия — всё осталось где-то там, в другой жизни. — Я предупреждала! — выдохнула, отплёвываясь от дождя и расправляя прилипшие к лицу волосы. — Тебе бы в цирк, а не в редакцию, — задыхаясь от смеха, сказал юноша, отталкиваясь локтями, чтобы подняться. Лиза попыталась подняться тоже — и снова поскользнулась, падая ему на грудь. Юра захохотал ещё громче: — Всё, конец мне! Задушила журналистка! — Сам виноват, напугал! — фыркнула, но осталась лежать, отдыхая. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? — Юрий обвёл глазами пустую аллею. — На мокром асфальте валяются два идиота. Одна кричит, другой ржёт. Если сейчас сюда придёт кто-нибудь нормальный — нас точно в дурку заберут. Вместе. — Ну хоть не скучно, — прохрипела Лиза сквозь смех. Они кое-как поднялись. Плисецкий помог ей, крепко держась за её запястья, и, когда Лиза снова пошатнулась, тут же вцепился покрепче: — Ща как в кино — ты мне в руки падаешь, я тебя кручу, мы такие романтичные… Он сделал вид, что собирается её подбросить, но сам же поскользнулся на лужице и, нелепо дергая руками, грохнулся обратно на асфальт. — О, великий романтик! — захлебнулась от смеха, утирая мокрые щеки. Юрий лежал на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в серое, моросящее небо. — Всё. Оставьте меня тут. Я официально умер от кринжа. Девушка уселась рядом, подтянув колени к груди. Волосы прилипли ко лбу, одежда липла к телу, щёки горели от холода и смеха. Они сидели так в тишине, слушая, как дождь шуршит по деревьям, капает на асфальт, на их мокрые кеды. — Ты — ненормальный, — сказала она, с трудом отдышавшись. — А ты — дура, — ответил Юра, не открывая глаз. — Тебя невозможно не втянуть в какую-нибудь фигню. — Великолепная характеристика для профессионального резюме, — усмехнулась Лиза. — "Дура. Готова участвовать в любой фигне по вызову". — И сдать всех, кто втянул, с улыбкой, — добавил он, открыв один глаз и глядя на неё искоса. Елизавета прыснула от смеха. Дождь усилился, превращаясь в тёплую стену капель, но им было всё равно. Там, где заканчивались нормальные дни, начинался их собственный мир — странный, мокрый, живой. Юра, всё ещё лёжа на спине, лениво протянул руку в сторону Лизы и щёлкнул её по коленке: — Эй, журналистка... Если вдруг тебя спросят, кто виноват в твоём полном промокании и возможной простуде — сдавай меня. Без сожалений. Лиза фыркнула, откидывая назад мокрые волосы: — Не переживай. Я в суде тебя так красиво солью, что даже аплодировать будут. — О-о-о, — протянул Юрий, закрывая глаза, — а я буду лежать где-нибудь в луже славы и позора, вспоминая, как всё это началось... с одной невинной идеи покричать с крыши. Дунтен тихонько рассмеялась, обхватив колени руками. Плисецкий вдруг резко сел, щёлкнув роликами по мокрому асфальту, и, глядя на неё, нахально, но уже чуть мягче, сказал: — Знаешь... я ни о чём не жалею. Девушка моргнула, тепло глядя на него сквозь пряди мокрых волос. — Даже о разбитом локте и ушибленной заднице? — Даже об этом, — хмыкнул он. — Потому что я бы в жизни не променял это утро на самое крутое соревнование. Ни за что. Он говорил легко, дерзко, с привычной ухмылкой — но в его голосе всё равно слышалась странная искренность, слишком серьёзная для шуточного тона. Журналистка опустила голову, пряча улыбку, чувствуя, как от его слов внутри растекается тёплая, счастливая волна. Юноша вытянул руку, словно предлагая ей ещё один прыжок в безумство: — Идём. Пока нас окончательно не смыло. Лиза вложила ладонь в его, позволила поднять себя. Их пальцы снова сомкнулись крепко, естественно, без нужды отпускать сразу. Они не торопясь покатились дальше по пустым аллеям, сквозь туман и тёплый дождь, шлёпая мокрыми кедами и смеясь. Юрий весь светился какой-то наглой, заразительной радостью. — Давай на перегонки! — вдруг предложил он, притормаживая перед ней и, чуть наклонившись, ловя её взгляд снизу вверх. Елизавета, стоя посреди аллеи в насквозь мокрых джинсах и с растрёпанными волосами, смерила его недовольным взглядом: — Плисецкий... ты в своём уме? Я уже выгляжу так, будто из реки выловили. Если я сейчас ещё раз упаду, то просто в асфальт врасту. Юра вдруг лукаво прищурился: — Слушай, а давай на желание? Лиза насторожилась: — Что ещё за желание? — Ну, кто проиграет — исполняет желание победителя, — ухмыльнулся он, катаясь кругами вокруг неё на роликах. — Любое. В разумных пределах. Пока без прыжков с моста. — Ты точно безбашенный, — хмыкнула, отгоняя мокрые пряди с лица. — Ладно. Но только одно желание. И никаких глупостей. Плисецкий вскинул руки в притворной невинности: — Я — сама ответственность! — Ага, знаю я твою ответственность, — буркнула, вставая в стартовую позицию. — Ну что, чемпион? На счёт три? — Раз! Два! Три! — выкрикнули они одновременно. Они рванули вперёд по мокрой дорожке. Лиза изо всех сил пыталась удержаться на ногах, толкаясь короткими, неловкими движениями, будто пыталась одновременно ехать и не упасть. Юра же явно халтурил: он ехал чуть впереди, но видно было, что нарочно не ускоряется. Иногда оглядывался и кидал ей дерзкие подначки: — Давай, журналистка, где же твой напор?! Я думал, у тебя есть хоть чуть-чуть спортивной ярости! — Я... я экономлю силы! — запыхавшись, крикнула в ответ Елизавета, напрягая все мышцы, чтобы не упасть. Юноша весело засмеялся. И в этот самый момент девушка вдруг увидела впереди столб. — ЮРА! СТОЛБ!! Но было уже поздно. Подросток с размаху влетел правой частью лица и грудью в железный фонарный столб, отскочил, потерял равновесие и рухнул на спину прямо в лужу, раскинув руки в стороны. Лиза остановилась чуть дальше, не в силах удержать взрыв смеха. Она согнулась пополам, обхватив живот, и буквально захлёбывалась от хохота: — О Боже, Плисецкий! — выдохнула она. Юрий, лежа на асфальте, картинно простонал: — Добей меня, пожалуйста. Желательно немедленно. Журналистка с трудом, сдерживая смех, подошла ближе, присела на корточки рядом и, улыбаясь во весь рот, склонилась к нему: — Ну, технически... — начала она нарочито невинно, — ты проиграл. А значит — я победила. И желание теперь за мной. Парень приоткрыл один глаз: — Чего?! Я... Я не сдался! Я просто врезался! Это не считается! — Очень даже считается, — отрезала Лиза. — Падение равно дисквалификация. Ты сам это правило установил. "Кто устоит — тот и победил", помнишь? Юра хотел было возразить... но замолчал, уткнувшись в мокрое небо. Потом буркнул: — Чёртова логика. И через секунду, без всякой злости, широко, по-детски улыбнулся: — Ладно. Ладно, журналистка. Заслужила. Желание за тобой. Готов страдать. Елиизавета довольно улыбнулась, вставая на ноги и протягивая ему руку: — О, я подумаю над чем-то достойным. И будь уверен — легко тебе не отделаться. Юноша ухватился за её ладонь и, поднимаясь, шутливо прошептал: — Только без издевательств вроде "прыгать на одной ноге по Невскому". Моё эго и так сегодня погибло мученической смертью. Лиза, смеясь, вытерла его мокрые волосы рукавом своей куртки: — Эго — подождёт. А теперь — надо бы посушиться. Когда они наконец доковыляли до скамейки у выхода из парка, оба насквозь мокрые, с облепленными одеждой телами и горящими от смеха лицами, журналистка, слегка дрожа от холода, выдохнула: — Пошли ко мне. Высохнем, переоденемся, чай горячий сделаю. Юра бросил на неё быстрый взгляд, насмешливо прищурился и, не раздумывая, фыркнул: — Спасибо, конечно, но если я сейчас зайду в твою крошечную комнату, то через две минуты мне придётся выпрыгивать в окно. Молодая журналистка округлила глаза: — Эй! У меня там уютно! — Уютно, — согласился он, весело вскидывая брови. — Как в перчатке. На троих. Где ты, чайник и шкаф вынуждены бороться за кислород. Елизавета, полная негодования, хлопнула его по плечу: — Бестактный! — Бестактный, но честный, — ухмыльнулся Юра, легко уклоняясь от её удара. Потом, чуть подумав, предложил: — Слушай… — он запустил руку в мокрые волосы, взъерошивая их ещё сильнее, — давай лучше поехали ко мне? Быстро, на такси. Высохнем нормально. Чаю я тебе тоже наварю. Даже круассаны найдутся. Или там что-нибудь посерьёзнее, если надо. Лиза застыла на секунду. Идея пересечь порог его квартиры в элитном доме в богатом районе Петербурга показалась ей... ну, мягко говоря, слегка пугающей. Она тут мокрая, в джинсах, которые прилипа́ли к ногам, в дешёвой куртке. А он — Плисецкий, чемпион, светская знаменитость, человек из другого мира. Она поёжилась, опустив глаза: — Юр… я как-то... не очень… Плисецкий сразу заметил её заминку. Он усмехнулся мягче, без издевки: — Слушай, — сказал он, подходя ближе, — я зову не чтобы понтоваться. Мне не нужно показывать тебе метры плитки и квадратные метры полов. Юный фигурист наклонился чуть ниже, заглядывая ей в глаза: — Я просто хочу, чтобы ты согрелась. Без всяких "я там не подхожу" и "я не из того круга". Не выдумывай. Лиза сжала пальцы в кулак, чтобы не выдать, как сильно забилось её сердце от этих слов. Юноша выпрямился, махнул рукой в сторону дороги: — Всё. Окончательное решение за тобой, конечно. Но если ты ещё пять минут постоишь тут, то я просто возьму тебя на руки и загружу в такси. Прямо с криками. Чтобы все обернулись. Дунтен тихо рассмеялась, пряча лицо в воротнике куртки: — Шантажист. — Мастер переговоров, — с невинным видом поправил он. Девушка, мокрая до нитки, взъерошенная, но счастливая, качнула головой и с тяжёлым, но уже обречённым вздохом коротко кивнула: — Ладно. Едем. Юра тут же довольно ухмыльнулся, как кот, который всё-таки уговорил добычу залезть в коробку по собственной воле.

***