Интервью без допуска

***

Они докатились до проката, где Юра устроил настоящее представление: с пафосом и возмущением требовал у парня за стойкой объяснить, почему в комплект к роликам не шёл бронежилет и шлем от нападения фонарных столбов. Парень из проката сначала недоумевал, потом смущённо хихикал, потом просто махнул рукой, сдаваясь перед напором Плисецкого. Лиза стояла рядом, зажав рот руками, чтобы не расхохотаться в голос. Её щеки горели от сдерживаемого смеха, а плечи подрагивали от едва сдерживаемых приступов. Когда ролики, наконец, были сданы, а Юрий остался в гордом статусе «победителя-страдальца», они выбрались на улицу. Мелкий дождь по-прежнему моросил, пропитывая воздух влажным запахом мокрой листвы и асфальта. Фонари размыто светились в тумане, а город казался странно мягким и нереальным. Плисецкий оглядел улицу, сощурился, как опытный хищник, и с преувеличенной важностью вытянул руку, тормозя первое попавшееся такси, будто ловил не машину, а золотую карету. Машина с тихим скрипом притормозила у тротуара. Фигурист галантно распахнул заднюю дверь, чуть поклонившись: — Прошу вас, мадмуазель. Следующая остановка — мир нормальных размеров. Обещаю, больше никаких столбов. Ну... почти. Елизавета хихикнула, покачала головой и, смеясь, запрыгнула внутрь. Юра следом забрался на сиденье, захлопнул дверь и устроился рядом, слегка распластавшись на сиденье, как мокрый и довольный кот. Он откинул голову на подголовник и с облегчением выдохнул: — Официально: день спасён. — Он перевёл взгляд на неё и лениво ухмыльнулся. — И у меня теперь снова есть повод тебя подкалывать. Минимум месяц. Легально. С юридической поддержкой. Лиза только фыркнула, снимая промокшую куртку и откидываясь на сиденье. Внутри такси было тепло и пахло чем-то терпким — смесью освежителя воздуха и дождя, который пассажиры приносили с собой. Из радиоприёмника негромко лилась спокойная музыка, которая странно подходила к их странному настроению: усталому, счастливому, чуть безумному. Они ехали сквозь блестящие мокрые улицы Петербурга. За окнами размытые огни магазинов, прохожие с зонтами, редкие машины. Мир снаружи был приглушённым и странно далёким — как будто существовал только ради декораций для их маленького приключения. Юноша одним движением стянул с головы капюшон, растрепал волосы, встряхнулся, как мокрая собака, и при этом ухитрился выглядель так, будто ему всё это — только в радость. Дунтен смотрела на него краем глаза и, сама не замечая, улыбалась. Было в нём что-то невероятно живое. В этом мальчишке, который рвался вперёд, который смеялся в лицо дождю, падал, вставал и снова смеялся. Журналистка поймала себя на том, что всё ещё украдкой смотрит на него — на растрёпанные мокрые волосы, на располневшую улыбку, на вспыхивающие в глазах огоньки. И вдруг заметила: на коже, чуть выше его левого виска, там, где непослушно торчала прядь волос, багровела тонкая, свежая ссадина. Уже набухала лёгкая синюшность. Лиза тихо выдохнула и, прежде чем успела обдумать, что делает, осторожно потянулась рукой. Юра, занятый разглядыванием огней за окном, вздрогнул, когда её прохладная ладонь легла ему на щеку. Он медленно повернул голову к ней — и застыл. Девушка сидела совсем рядом. Её пальцы едва касались его щеки, тёплые, лёгкие, бережные. Она всматривалась в ссадину, нахмурившись так, будто это была не просто царапина, а что-то гораздо серьёзнее. — Да уж... — тихо сказала она, водя большим пальцем почти невесомо близко от синяка. — Хорошо ты впечатался... Её пальцы были тёплыми, мягкими, а голос — спокойным и заботливым. — Больно? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. Парень сглотнул. Всё внутри него дёрнулось так, будто она не просто синяк тронула, а зацепила что-то куда более глубокое, уязвимое. Его дыхание невольно сбилось. Он хотел было бросить что-нибудь дерзкое — про "пфф, синяк, ерунда" или "подумаешь, столб выиграл" — но слова застряли где-то в горле. Потому что она смотрела на него не так, как обычно. Не как на неугомонного балбеса, не как на чемпиона или героя безумных приключений. А как на того, кому действительно хочется помочь. И от этого молодой фигурист вдруг почувствовал себя одновременно очень взрослым и до безумия растерянным. Он качнул головой, с трудом находя голос: — Не... не особо. — Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла чуть кривой. — Столб, конечно, тяжеловатый противник, но я в порядке. Лиза мягко улыбнулась и, не отнимая ладони, чуть большим пальцем аккуратно провела вдоль его скулы — почти незаметно. Юрий не шевелился. Только моргнул медленно, будто боялся спугнуть это странное, почти магическое ощущение её прикосновения. — Всё равно приедем — лёд к голове приложим, — решила она строго, словно диктуя новый закон. — Только если ты будешь следить, чтобы я не сбежал, — хрипло пошутил Юра, наконец находя в себе силы хотя бы слегка улыбнуться. Елизавета фыркнула: — Сбежишь — сам к врачу поедешь. На роликах. По лужам. Плисецкий коротко засмеялся, чувствуя, как вместе с её лёгким прикосновением куда-то уходит весь остаток напряжения. А Лиза, наконец, убрала ладонь, оставив на его коже короткое, тёплое воспоминание. Такси свернуло с широкой улицы на тихую, утопающую в зелени аллею. Через несколько секунд они подъехали к высокому, современному зданию. Дунтен автоматически подняла взгляд — и у неё перехватило дыхание. Перед ней высилось пятнадцатиэтажное жилое здание с огромными панорамными окнами, которые зеркально отражали серое небо и редкие капли дождя. Фасад был светлым, с аккуратными балконами, а вокруг, словно в продолжение, стояли ещё четыре таких же дома — современные, строгие, почти сияющие чистотой. Посередине комплекса раскинулся широкий двор: ухоженная детская площадка с резиновым покрытием и яркими горками, спортивная зона с турниками и тренажёрами, а чуть дальше — большое поле с ровной разметкой, где можно было играть в футбол или баскетбол. Всё выглядело так аккуратно и дорого, что журналистка на секунду почувствовала, будто попала в рекламную брошюру "идеальной жизни". Такси мягко остановилось. Юра первым выбрался наружу, выскочив под моросящий дождь с лёгкостью мокрой кошки. Елизавета задержалась на пару секунд, сжимая ручку своей сумки так крепко, что костяшки побелели. Она вдруг ощутила, как туго что-то стягивает ей грудь. Словно она была чужой здесь. Слишком бедной. Слишком не той. Её тусклая куртка, потёртые джинсы, усталый вид — всё это казалось здесь неуместным рядом с глянцевыми стеклянными фасадами и роскошной чистотой. Она нерешительно выбралась из машины, под моросящий дождик, чувствуя себя так, будто оказалась на чужом, слишком сверкающем празднике жизни. Фигурист, заметив, как она замялась, как сжала сумку и встала неловко, с еле заметным напряжением, тут же подошёл к ней. Не говоря ни слова, он легонько ткнул её в бок локтем — не больно, скорее игриво. А потом, мягко, но уверенно взял её под локоть. — Эй, ты чего? — сказал он негромко, с той лёгкой, тёплой усмешкой, которая всегда разоружала. — Не строй тут из себя Золушку на чужом балу. Тут нет принцев. Только я. А я свой. Он чуть притянул её ближе, чтобы укрыть от ветра, и направился с ней к парадной, крепко держа за локоть. Девушка опустила глаза, пытаясь скрыть вдруг набежавшую глупую, тёплую улыбку. Его спокойная, уверенная теплота — без пафоса, без лишних слов — растопила в ней кусочек зажатости. И когда они вошли в просторный холл с мраморными полами и зеркальными стенами, где пахло дорогим деревом, Лиза уже шла рядом чуть увереннее, чувствуя, что пока он держит её — она тоже здесь как будто на своём месте. Они поднялись на лифте на один из верхних этажей. Юноша, привычно прислонившись спиной к стенке, время от времени бросал на Лизу короткие взгляды — как будто проверял, не убежит ли она обратно вниз от всего этого блеска и чуждой роскоши. Молодая журналистка молчала, впитывая каждый звук лифта, каждый отблеск в идеально отполированных стенах. Когда лифт мягко остановился, они вышли в аккуратный коридор с мягким ковролином и приглушённым светом. Двери с мягким звоном открылись, парень кивком пригласил её вперёд. И вот они вошли. Юрина квартира была просторной, но не вычурной. Широкие панорамные окна на всю стену открывали вид на город, погружённый в вечерние огни и туман. Полы — светлое дерево, стены — светлые, приглушённые оттенки серого. Интерьер был стильным, но без снобизма: диван — огромный, уютный, весь в мягких подушках; на столике — огромный телевизор и шкаф с парой незаконченных книг и фигурками. Их встретил внезапный, мягкий мяу. Коротышка с широкой мордочкой и роскошной серой шубкой — кот. Пухлый, важный и абсолютно невозмутимый. — О, — Лиза сразу же улыбнулась, присев на корточки. — Этот тот самый кот, про которого ты рассказывал! Кот, не спеша, подошёл к ней, понюхал протянутую руку — и, после недолгого обнюхивания, лениво потерся о её пальцы лбом. — Потя, привет, — ласково сказала она, осторожно поглаживая его по мягкой, густой шерсти. Юра, облокотившись о стену, ухмыльнулся: — Ну всё, — сказал он с видом знатока. — Раз Потя тебя принял, значит, ты точно хороший человек. Он к каждому не ластится. Елизавета засмеялась тихо, всё ещё гладя Потю, который теперь довольно урчал, как маленький трактор. Молодой фигурист кивнул в сторону прихожей: — Давай снимай куртку. Я повешу. Лиза, всё ещё с улыбкой, сняла мокрую куртку, Юрий ловко подхватил её из её рук, свою тоже стянул одной рукой и, повесив обе на крючки в нише у стены, поманил девушку дальше: — Идём. Покажу тебе ванную — приведи себя в порядок. А то выглядишь как утопленник-первопроходец. Дунтен фыркнула, но последовала за ним. Плисецкий открыл дверь, жестом приглашая внутрь: — Ванная твоя. Полотенца в шкафу. Можешь использовать всё, что найдёшь. Журналистка, всё ещё улыбаясь, заглянула внутрь — и застыла. Помещение было просторным, в тёплых светлых тонах, с мягкой подсветкой под потолком. Справа стояла длинная белая раковина с большим зеркалом во всю стену, в котором отражался весь свет комнаты. В левом углу — современная душевая кабина с прозрачными стенками и глянцевыми металлическими элементами. А в правом — угловое джакузи, аккуратно встроенное в нишу, с маленькими хромированными кранами и кнопками управления. Белоснежные полотенца, аккуратно сложенные на полках, бутылочки с дорогой косметикой, идеальная чистота. Лиза огляделась, чувствуя, как у неё начинает тихо кружиться голова от этого изобилия. — Вау... — прошептала она невольно. — У тебя тут как в отеле. Пятизвёздочном. Юрий фыркнул из-за плеча: — Ага. Только без шведского стола. Хотя... могу сделать бутерброды, если прям захочешь. Девушка прыснула от смеха, повернулась к нему и с тёплой улыбкой сказала: — Спасибо, Юра. Правда. Он пожал плечами, будто ему было всё равно, но в глазах у него мелькнула довольная искорка: — Отмывайся, журналистка. Он подмигнул ей снова и, не дожидаясь ответа, ушёл, оставив её одну в этой уютной роскоши. Молодая журналистка включила воду в широкой раковине. Тёплая струя приятно обжигала промёрзшие пальцы. Она долго мыла руки, тщательно, как будто вместе с уличной грязью смывала весь усталый, серый день. Вода стекала по коже, а капли дождя всё ещё медленно скатывались с её волос на шею. Она подняла голову и встретилась взглядом со своим отражением в большом зеркале. Уставшая, растрёпанная, но... счастливая. И в глазах — живые искорки. Тем временем за дверью… Плисецкий прошёл по коридору к своей спальне. Снял мокрую толстовку и футболку, стянул джинсы, скидывая их прямо на пол. Натянул на себя свою привычную домашнюю пижаму — мягкие спортивные штаны и тёмно-серую футболку с каким-то полустёртым принтом. Одежда пахла свежим порошком и чем-то по-домашнему тёплым. Потя лениво следовал за ним, как тень, не упуская возможности потереться о ноги. — Да, Потя, я знаю, — пробурчал Юра, шаря в шкафу. Он перебрал несколько футболок, задумчиво прикидывая размер, потом выбрал одну — простую, белую, с небольшим рисунком сбоку и мягкие спортивные штаны с утяжкой на талии. — Пойдёт, — удовлетворённо кивнул он самому себе. Подхватив свёрток одежды, юноша пошёл обратно к ванной. Постучал в дверь костяшками пальцев: — Лиза? Я тут нашёл тебе кое-что. Откроешь? Из-за двери донёсся её голос: — Да, конечно. Парень открыл дверь совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы протянуть свёрток внутрь, не заглядывая. Вид у него был абсолютно деловой, но по тому, как он нервно шевельнул плечами, было видно, что он всё-таки слегка стесняется. Елизавета аккуратно взяла у него одежду: — Спасибо, Юра. — Не за что, — пробормотал он, слегка почесав затылок. Лиза засмеялась за дверью, а Юрий, довольный, как кот, который стащил сосиску, захлопнул дверь и, отступив, плюхнулся на диван в гостиной. Пока она переодевалась, он, зевнув, закинул руку за голову и тихо проворчал сам себе: — Ну вот. Теперь у меня дома официально есть... гость. И от этой мысли у него на лице появилась самая тёплая, самая честная улыбка за весь вечер. Девушка открыла дверь ванной и робко выглянула в коридор. На ней была белая футболка Юры — она висела на ней, как платье, почти до середины бедра, а серые спортивные штаны оказались ей слегка великоваты, поэтому она подкатала их на талии в два слоя, чтобы не сваливались. Её волосы ещё были чуть влажными, но аккуратно причёсанными, щёки пылали лёгким румянцем — от тепла, уюта и, возможно, лёгкого смущения. Юра, сидевший на диване, в первую секунду застыл с полуоткрытым ртом. А потом его губы сами растянулись в широкой, тёплой, до невозможности счастливой улыбке. — О, великая королева Обносков прибыла! — заявил он, вставая и театрально кланяясь. — Великая и ужасная в моих штанах! Елизавета фыркнула, подбоченившись: — Ну-ну, — усмехнулась она. — Великая королева ещё подумает, оставлять ли тебя в живых за такие наглые шутки. — Надеюсь, милость королевы всё же снизойдёт до меня, несчастного, — подыграл он, кивнув с преувеличенной серьёзностью. Они оба засмеялись, и напряжение окончательно растаяло. Юрий махнул рукой в сторону кухни: — Пошли, твоя светлость. Подкрепимся после великих подвигов. Они зашли в кухню — просторную, уютную, в тёплых серо-белых тонах. Светлый гарнитур, встроенная техника, чистая столешница из искусственного камня. На стенах — несколько простых, но стильных постеров с мотивирующими надписями на английском и один большой магнит на холодильнике с надписью: "Eat. Sleep. Skate. Repeat." Лиза, немного неловко теребя край футболки, села на один из высоких стульев у барной стойки, наблюдая за тем, как Юра ловко возится на кухне. — Чай, кофе, какао? — спросил он, открывая шкафчики. — Какао, — почти сразу ответила она. — Пожалуйста. Он быстро вскипятил воду, размешал порошок в кружках и ловким движением высыпал сверху горсть маленьких маршмэллоу. Поставил перед ней кружку с гордым видом победителя: — Вот. Настоящее топливо для героев мокрых асфальтовых битв. Дунтен, не удержавшись, засмеялась и обхватила кружку обеими руками — от её тепла приятно согрелись замёрзшие пальцы. В этот момент из угла кухни раздалось громкое недовольное "Мяу!" Оба обернулись. Потя стоял у своей пустой миски и, смеряя хозяина недовольным взглядом, вразвалочку требовал справедливости. — Ой, всё, всё, звезда моя, — проворчал Юра, насыпая ему корм. — Как жить-то бедному без еды целых пять минут... Потя, удовлетворённо фыркнув, уткнулся в миску. Плисецкий поставил свою кружку рядом с Лизиной и, облокотившись на стойку, спросил: — А давай кино? Что скажешь? Она кивнула. — Давай. Только без ужастиков. И без фильмов про конец света, пожалуйста. Юноша хитро прищурился. Они перешли в просторную гостиную. Юный фигурист поставил свою кружку на низкий стеклянный столик, потом открыл небольшой ящик сбоку от дивана и вытащил мягкий серый плед. Не сказав ни слова, он с лёгкой ухмылкой кинул плед прямо Лизе в лицо. — Эй! — возмутилась Лиза, смеясь, расправляя плед. — Укутывайся, — невинно пожал плечами Юра. — И расслабляйся. Здесь это обязательно. Он сам плюхнулся на диван, удобно раскинувшись, и, взяв пульт, открыл меню онлайн-кинотеатра на огромном, современном плоском телевизоре, который занимал половину стены. — Так-с... что у нас по классике вечера? — задумчиво протянул он. — А, всё! Нашёл! И, без лишних обсуждений, выбрал «Шрэка». На экране загорелась заставка: зелёные болота, титры... и первые аккорды знакомой до мурашек мелодии. Елизавета прижалась щекой к тёплому краю пледа, улыбнулась уголками губ, отпивая какао. А рядом сидел парень — тёплый, живой, родной, с тем самым счастливым блеском в глазах. Когда они уже почти добрались до момента, где Шрэк впервые встречает Ослика, юноша вдруг повернулся к Лизе, лениво на неё косясь: — Эй, журналистка. — Его голос был ленивым, но в глазах блеснуло знакомое, дерзкое озорство. — Ты вообще не забыла, что должна? Про желание. Дунтен, укутанная в плед и устроившаяся поудобнее, моргнула: — Какое ещё желание? — А ну-ка! — он ткнул пальцем в её бок. — Ты выиграла гонку. Столб меня победил, но ты — официальная королева катастроф. Так что давай, давай. Загадывай. Прямо сейчас. Без отмазок. Лиза фыркнула, задумалась на секунду, глядя на его нахальное и в то же время расслабленное выражение лица. И вдруг, хитро прищурившись, сказала: — Хочу, чтобы ты дал себя красиво сфотографировать на фоне заката. На твой телефон. И потом прислал мне фото. Юрий закатил глаза, картинно застонал и с драмой на лице поставил фильм на паузу. — Достала ты меня со своими фотками... — пробурчал он. Она захихикала, весело сверкая глазами: — С твоими, дурачок! — Я ещё и дурачок... — Юра закатил глаза сильнее. — Капец, жизнь боль. Но, несмотря на бурчание, поднялся с дивана и нехотя поплёлся к панорамным окнам. За ними начинался мягкий, невероятно красивый закат: небо окрашивалось в нежные оттенки розового, золотого и сиреневого, а стеклянные фасады соседних домов отражали эти цвета, словно сцены в кино. Юра поправил футболку и, с видом великомученика, опустился на пол. Он сел так, как будто это его естественное состояние: одна нога прямая, вторая согнута в колене, на неё он опёрся локтем. Подбородок небрежно устроился в ладони. Его блондинистые волосы растрёпались после дивана, а лицо — с лёгкой полуулыбкой, лукавым прищуром — казалось почти кинематографичным на фоне тающего заката. Девушка, с телефоном в руках, чуть затаила дыхание. Он чертовски хорошо получился. Камера ловила его как живую картину: лёгкая небрежность позы, тепло закатного света на его коже, его спокойный, уверенный взгляд прямо в объектив. Она сделала пару снимков, чуть изменила угол, снова щёлкнула. Плисецкий выдержал съёмку с терпением, которого от него никто бы не ожидал, но всё-таки не выдержал: — Слышь... а где ты фоткать так научилась? — пробурчал он, наблюдая, как она быстро проверяет кадры. Лиза, не отрываясь от экрана, ответила спокойно: — В универе учили. Правда, уроков было мало... поэтому я потом тренировалась сама. С однокурсницами. Просто ходили и фотографировали друг друга на улицах. Юра склонил голову набок, всё ещё сидя на полу: — Ну нифига себе. А я думал, ты там только статьи клепала и кофе вёдрами пила. Елизавета засмеялась: — Это тоже было. Но иногда полезные штуки попадались. Она сделала ещё один кадр — в этот раз парень чуть улыбнулся шире, поймав её взгляд. И на мгновение Лиза подумала: как странно и приятно, что этот момент — только их. Только сейчас. Она быстро закончила, опустила телефон и тепло улыбнулась: — Всё. Можешь жить дальше, модель. Юноша, поднимаясь с пола, фыркнул: — Модель... Я ещё и страдающая звезда инстаграма теперь? Дунтен рассмеялась в голос, спрятала телефон за спину и в шутку объявила: — Фото только по спецзаказу. Распространение запрещено. Все права защищены. Юрий ухмыльнулся и, проходя мимо неё обратно на диван, нарочно растрепал ей волосы: — Фотограф фигов. Ничего, потом сам тебя сфоткаю. Спящую. С подписью: "Моя маленькая жертва дождя и роликов". Лиза прыснула от смеха, бросила в него подушкой — и снова устроилась на диване, уютно укутавшись пледом. Юра снова запустил "Шрэка", а за окном стекло начинало потихоньку темнеть, поглощая последние отблески заката. И в этом тихом домашнем тепле, под звуки мультфильма, между ними снова установилась та самая, особенная тишина — полная лёгкости, уюта и чего-то едва-едва зарождающегося. Пока на экране "Шрэк" бодро спасал Фиону, Юра одним глазом косился на свой телефон. Он незаметно для Лизы открыл галерею и пролистал пару фотографий, которые она только что сделала. Фото были... Тёплые. Живые. На фоне закатного неба он выглядел неожиданно взрослым и сильным, но с той самой живой искоркой в глазах, которую редко удаётся поймать даже профессиональным фотографам. Фигурист криво усмехнулся сам себе, ткнув пальцем по экрану. И, всё ещё разглядывая снимки, вдруг лениво бросил: — Слушай... а если ты своих однокурсниц фоткала... почему подругой-то не обзавелась? Его голос был вроде бы лёгким, почти шутливым, но в нём сквозила настоящая заинтересованность. Журналистка вздрогнула. На пару секунд замерла, продолжая смотреть в экран телевизора. Потом молча протянулась к пульту и сама поставила фильм на паузу. В комнате повисла мягкая, звенящая тишина, только дождь где-то за окнами продолжал шуршать по стеклу. Лиза медленно повернулась к нему. В её глазах сквозила лёгкая грусть, неуловимая и очень взрослая. — Эх... Юра... — тихо сказала она, натягивая уголки губ в слабую улыбку. — Просто, делая фотки, друзей не находят. Она опустила взгляд куда-то вниз — на его ладонь, свободно лежащую на диване рядом. — А если серьёзно... — её голос стал тише, как будто каждая фраза требовала усилий, — люди сами "отваливались", когда узнавали, как я живу. Дунтен кротко усмехнулась, но в этом смехе было больше горечи, чем веселья. — За душой ничего... В кармане — тоже. — Она пожала плечами. — Там все в основном были хорошо обеспеченные. Девочки на машинах от папочек, мальчики с квартирами и деньгами на карманные расходы. А я... Я просто чудом туда попала. Она посмотрела в сторону, на блёклую полоску света на полу от окна. — До сих пор удивляюсь, что вообще закончила институт. Юра молчал. Он сидел, чуть подавшись вперёд, глядя на неё так серьёзно, как, наверное, не смотрел ни на одного из своих соперников на льду. В груди у него медленно, тяжело сжималось что-то очень тёплое и очень горькое. Тишина в комнате тянулась, как дождь за окном — длинная, тихая, густая. Девушка всё ещё смотрела куда-то в сторону, сжимая край пледа в пальцах, будто пытаясь спрятать свои слова обратно. Парень медленно провёл рукой по затылку, опустил телефон на диван рядом и, не торопясь, перевёл взгляд на неё. — Ну, — сказал он, и в голосе его звучала знакомая хрипотца, — дура ты, Дунтен. Девица моргнула, изумлённо повернув голову в его сторону. А Юра ухмыльнулся — легко, тепло, по-настоящему: — Ты вообще понимаешь, что среди всей этой глянцевой шелупони, ты — самое настоящее, что там было? Он откинулся на спинку дивана, раскинув руки по подлокотникам, будто намеренно занимая больше пространства. — А они... — он пренебрежительно дёрнул подбородком, — просто не потянули. Потому что рядом с тобой надо быть сильным. Не нарядным. Не с деньгами напоказ. А с мозгами. С яйцами. С сердцем. Он снова наклонился к ней, теперь ближе, его голос стал ниже, чуть грубее, но от этого — только теплее: — А таких, как ты, друзья выбирают. Они сами. Не по машинам и квартирам. Он улыбнулся — широко, чуть нахально: — А я вот увидел. И теперь, — он протянул палец, легонько ткнув её в плечо, — фиг от меня отвяжешься, Дунтен. Лиза раскрыла было рот, чтобы что-то сказать, но захлопнула его, не найдя слов. Тепло, медленно, словно за стенами наконец выглянуло солнце, в её груди разлилось странное ощущение — будто её действительно услышали. Приняли. Как есть. Юноша снова уселся удобнее, одной рукой поймал плед, подтянул его ближе к ней и, будто между делом, буркнул: — Так что расслабься. Ты теперь официально в моей команде. Без права выхода. По особому контракту. Он подмигнул ей, нагло и по-доброму одновременно, а потом ткнул пальцем в пульт: — Ну что, возвращаемся к великому искусству? Елизавета медленно кивнула, с трудом сдерживая улыбку. И когда "Шрэк" снова заиграл в динамиках, она уже смотрела на экран сквозь лёгкую дымку в глазах. Прошёл почти час. На экране "Шрэк" уверенно приближался к финалу — залитый дневным светом, яркий и добрый, как и положено старой доброй сказке. За окнами панорамных окон день начал склоняться к вечеру: солнце уже опускалось ниже, подсвечивая улицы мягким золотистым светом, но было ещё достаточно светло, чтобы комната наполнялась приятным тёплым сиянием. Дунтен уютно устроилась на диване, укрытая пледом, держа в руках остывающую кружку с какао. Молодой фигурист сидел рядом, полулежа, лениво потягивая остатки своего напитка и изредка кидая в её сторону поддразнивающие взгляды. Что-то мягкое и тяжёлое плюхнулось ей на колени. Лиза вздрогнула от неожиданности — а потом захихикала, когда увидела, кто это был. Массивный, круглый, как комочек шерсти, серо-кремовый кот с характерной "маской" на морде и яркими голубыми глазами, типичный представитель гималайской породы. Он уселся на её коленях, как будто так и было задумано изначально, замурлыкал негромко и, совершенно по-хозяйски, потёрся щекой о её руку. Журналистка осторожно погладила его, ощущая, какая у него густая, мягкая шерсть. — Вот это да... — с улыбкой прошептала она. — Ты прям как король дивана. Потя в ответ только громче замурлыкал, уютно устраиваясь. Елизавета, продолжая его гладить, повернулась к Юре, глаза её блестели от тепла: — А откуда у тебя вообще Потя? — спросила она с интересом. — Он вроде породистый... Юрий лениво потянулся, заложив руки за голову: — А, Потя... — усмехнулся он. — Подарок судьбы. Он кинул на неё быстрый взгляд и пояснил: — Я когда ещё в детстве в Японии катался на каком-то показательном выступлении, там был один старый тренер. Крутой мужик, жёсткий, как наждачка. У него было два кота. Потя был младшим.Когда тренер ушёл на пенсию, он не смог забрать котов с собой в деревню — там аллергия у кого-то из семьи. Ну, и Потю пристроили. Я тогда случайно об этом узнал. И... забрал. Он пожал плечами, словно это было самое обычное дело: — Других желающих не было. Мало кто хотел мороку с породистым, привередливым котом. А я... чёрт его знает. Просто понял, что он — мой. Юра посмотрел на Потю, который сейчас довольно урчал на коленях у Лизы, абсолютно счастливый. — И он это понял тоже, — добавил он негромко, искренне. Лиза, гладя мягкую спинку Поте, улыбнулась: — Значит, вы оба друг друга выбрали. Плисецкий, глядя на неё с ленивой полуулыбкой, тихо добавил: — Как и положено нормальным живым существам. Потя, устроившись на Лизе, начал окончательно расползаться по её коленям, превращаясь в пушистое, тяжёлое одеяло с лапами. Он довольно мурлыкал, время от времени посматривая на Лизу снизу вверх, словно проверяя: "Ну что, ты теперь официально моя?" Лиза, не в силах сдержать улыбку, осторожно почесала его за ухом. Потя замурлыкал громче, перевернулся на бок и, в финальном жесте полного доверия, задрал кверху пухлую белую пузико, приглашая гладить его дальше. Юра, наблюдая за этим разваливающимся блаженством, прищурился и театрально надулся: — Ну всё. Конец мне. Меня заменили. Девушка вскинула на него весёлый взгляд: — О чём ты? Молодой фигурист, всё ещё лениво раскинувшись на диване, ткнул в её сторону пальцем: — Мой собственный кот, между прочим! Предал меня! — И, подбоченившись, с притворной обидой добавил. — Ты его погладила пять минут, а он уже готов переписать на тебя квартиру и миску. Лиза тихо захихикала, поглаживая Потю по мягкому животику: — Ну... — она хитро прищурилась, посмотрев на Юру, — видимо, я просто умею обращаться с важными котами. А Потя тем временем окончательно растёкся по её ногам, прижав лапы к пузу и мурлыча так громко, что вибрация отдавалась в её руках. Юрий перевёл взгляд на кота, потом снова на неё. — Хотя... — лениво протянул он, хитро прищурившись, — если Потя тебя выбрал... может, и мне стоит прислушаться к его вкусу. Молодая журналистка покраснела до кончиков ушей, спрятала лицо за краем пледа и притворно буркнула: — Замолчи уже, Плисецкий... Юра заметил, как Елизавета спрятала лицо за пледом, и только усмехнулся уголком рта. Он знал, что она не любит заигрываний — и никогда бы специально не полез дальше. Всё его дерзости были словно лёгкие толчки локтем — без давления, без намёков на что-то большее. Просто тёплые, по-своему заботливые поддразнивания. — Ладно, ладно, — хмыкнул он, вскинув руки в притворной капитуляции. — Без угроз и пледов по голове. Лиза, всё ещё полускрытая за тканью, чуть выглянула наружу, глядя на него исподлобья. В её глазах снова плясали те самые лёгкие искорки — настороженные, но живые. Потя, между тем, довольный тем, что на него больше никто не отвлекается, гордо замурлыкал ещё громче и лениво растянул лапы на коленях Лизы, окончательно обозначив территорию. Юра, всё ещё улыбающийся, лёгким движением потянулся к пульту и включил фильм дальше. На экране заиграла сцена со свадьбой Шрэка и Фионы — залитая светом, шумная, полная музыки и смеха. Дунтен снова устроилась удобнее, машинально продолжая гладить Потю, а Плисецкий, полулёжа рядом, время от времени поглядывал на неё с тем особенным, ленивым теплом, которое он никогда бы не озвучил вслух. Когда титры «Шрэка» наконец прокатились по экрану, девушка потянулась, сладко зевнув, и оглянулась на Юру: — Слушай... — начала она, всё ещё укутанная в плед, — а какую музыку ты вообще слушаешь? Только не говори, что у тебя весь плейлист из гимнов катков и разминок. Фигурист ухмыльнулся, подтянулся на диване и потянулся к маленькой умной колонке, стоящей в углу на стильной подставке. — Ща покажу, — с наглой улыбкой пообещал он. Он ткнул в колонку, что-то быстро набрал на своём телефоне, подключился — и через несколько секунд по квартире грянул знакомый ему трек. Первые удары баса заставили пол дрогнуть под ногами. И сразу же мощный, напористый текст разнёсся по комнате: "Наша Раша! держава наша! Наша Раша! америка параша!" Лиза вздрогнула от неожиданности, уставилась на колонку, а потом перевела ошарашенный взгляд на Юру. Юноша уже театрально встал, заложив руки за спину, как генерал на параде, и с гордым лицом начал топать по гостиной, будто проходил строевым шагом. На припеве он эффектно вскинул руку к груди, затем картинно поднял голову к потолку, подпевая громко, с преувеличенным пафосом: "ДА Я РУССКИЙ СО МНОЙ БОГ! НАША РАША ДЕРЖАВА НАША!" Он начинал нарочито нелепо пританцовывать на месте, словно пытался совместить казачий пляс с рэп-битами. Иногда вставал на одно колено, драматично вцепляясь в воздух, иногда изображал героические позы, как древний воин на поле битвы. Молодая журналистка сидела на диване, укрытая пледом, прижимая к себе подушку, и смотрела на всё это, широко распахнув глаза. А потом не выдержала — захихикала. Сначала тихо. Потом громче. Потом просто залилась смехом, утирая слёзы со щёк. — Юра... ты... — всхлипывала она сквозь смех, — ты просто позор российского фигурного катания! Парень, ни капли не обидевшись, театрально приложил ладонь к сердцу и с надменным видом произнёс: — Я — символ! Легенда! Русский дух в каждой клетке! И снова залихватски подпрыгнул в такт музыке, изображая одновременно патриота, рэпера и рок-звезду. Лиза упала на бок, спрятав лицо в подушку от хохота, и простонала: — Спасите меня кто-нибудь от этого цирка! Песня продолжала громыхать по комнате, а Юрий продолжал свой безумный, смешной танец, явно наслаждаясь тем, что заставил её смеяться так искренне. И в этом хаосе, под тяжёлый бит и дикие слова, в этой тёплой квартире, среди уютного беспорядка, двоих людей накрыла волна простой, детской радости. Плисецкий, наконец, рухнул обратно на диван рядом с Лизой, тяжело дыша после своего безумного «патриотического» перформанса. Щёки у него горели, волосы лезли в глаза, а грудь ходила ходуном от смеха и усталости. Елизавета всё ещё тихонько посмеивалась, уткнувшись лбом в край подушки. Юноша вытер тыльной стороной ладони лоб, откинулся на спинку дивана, глядя в потолок, и вдруг, между двумя вдохами, бросил, как будто ни о чём: — А давай я тебя танцевать научу? Дунтен вскинула голову, моргнула: — Что? Сейчас?! Юра повернулся к ней боком, лениво опираясь локтем о спинку дивана. В глазах его снова плясали те самые дерзкие искорки. — Ну да, — ухмыльнулся он. — Почему бы и нет? Музыка есть, место есть, я офигенный педагог. Самое время. Он вытянул руку к ней, ладонью вверх, приглашая: — Идём. Без падений и фонарных столбов. Обещаю. Лиза уставилась на его протянутую руку, потом на него самого — лукавого, немного растрёпанного, с таким живым, настоящим взглядом, от которого невозможно было удержаться. — Юра, я в жизни нормально не танцевала, — пробормотала она, всё ещё сомневаясь. — Так тем более, — легко ответил он. — Самое время начать. Тут никто не осудит. Только Потя, — он кивнул на кота, развалившегося у миски, — но ему пофиг, пока еда есть. Журналистка тихонько рассмеялась, качая головой. Но потом, всё ещё колеблясь, положила ладонь в его. Юрий тут же крепко сжал её пальцы, потянул вверх — не резко, а мягко, уверенно, будто вытаскивал из уютного кокона пледа в новую, спонтанную маленькую авантюру. — Давай, Дунтен, — подбодрил он её. — Обещаю: если упадёшь, я тебя словлю. Ну, или вместе рухнем. Это уже по классике. Елизавета засмеялась, сдалась, поднялась с дивана. Её босые ноги скользнули по тёплому полу, а сердце почему-то забилось быстрее. Плисецкий быстро ткнул на телефоне кнопку «следующий трек» — и комната наполнилась более лёгкой, спокойной мелодией: ритмичный бит с мягкими аккордами. Он встал напротив неё, положил одну её руку себе на плечо, свою руку обвил вокруг её талии — удивительно аккуратно, почти заботливо — и подмигнул: — Всё просто. Я веду — ты не сопротивляешься. Это тебе не танцы на катке. Тут главное — доверять. Лиза выдохнула и кивнула. И в мягком свете у больших окон, среди звуков музыки и тихого уюта дома, они начали медленно двигаться. Сначала неуклюже. Потом чуть увереннее. Как будто учились доверять не только шагам, но и этому странному, новому ощущению тепла между ними. Юра аккуратно вел Лизу в такт музыке, шаг за шагом, словно они действительно были где-то на большом паркете, а не в его гостиной среди подушек и кота, лениво наблюдающего за происходящим. Дунтен старалась изо всех сил, концентрируясь на его движениях, на собственных шагах, на ритме… Но всё равно порой спотыкалась, сбивалась и путалась в темпе. Юный фигурист, конечно, не мог это не подметить. Сначала он только хитро косился на неё. А потом, не удержавшись, нагло ухмыльнулся: — Ну всё, Дунтен... — протянул он, едва сдерживая смех. — Ты — танцевальная угроза мировой безопасности. Если бы я так катался, меня бы ещё в двенадцать лет с катка выгнали. С позором. Девушка широко распахнула глаза, возмущённо приоткрыла рот: — Ах, как, да?! Юра дерзко подмигнул ей: — Самая опасная угроза каблукам и чувствам к искусству. Не раздумывая ни секунды, Лиза со всей возможной аккуратностью — но намеренно — сделала шаг и наступила ему на ногу. Не сильно, конечно. Скорее лёгким, насмешливым давлением. Но юноша тут же зашипел, драматично согнувшись: — Ай! Предательница! — простонал он. — Ты ранила великого мастера танца в самый важный момент! Молодая журналистка расхохоталась и, не отпуская его, добавила с самым невинным выражением лица: — Ой, прости... Это, наверное, моя "угроза мировой безопасности" сработала. Юра распрямился, глядя на неё с видом тяжело пострадавшего, но глаза его светились весельем. — Всё! — объявил он. — Теперь я официально объявляю эту танцевальную дуэль ничейной! Ты, конечно, потерпела полное фиаско, но... — он ткнул пальцем в её нос, — за вероломную атаку на партнёра получаешь почётное место в истории. Как самая опасная танцовщица Питера. Елизавета фыркнула от смеха, едва удерживаясь на ногах. Они ещё немного покружились в лёгком, кривом вальсе под незнакомую лёгкую мелодию, а потом просто рассмеялись оба — звонко, искренне, как давно не смеялись ни один, ни другой. Юра, почувствовав, что Лиза уже более-менее перестала спотыкаться, вдруг широко, по-мальчишески ухмыльнулся и, не предупредив, резко усилил темп — начал нарочно её закручивать. — Эй! — воскликнула она, поскальзываясь, но он крепко держал её за руку и талию, кружил всё быстрее и быстрее. — Ну что, журналистка, держись! — смеялся он, уворачиваясь от её попыток остановиться. Они оба хохотали, потеряв ритм, шаги и вообще всё, кроме одного — ощущения полной свободы. Дунтен отчаянно пыталась остановиться: — Плисецкий, ты псих! — Это ещё цветочки! — радостно отвечал юноша. Они крутились по комнате под музыку, не разбирая ни шагов, ни темпа, смеясь так, что у обоих болели животы. Юрий держал Лизу за руки, будто на настоящем балу, но при этом нарочно нелепо подпрыгивал, делая вид, что он великий маэстро. Лиза пыталась повторять его движения, но через пару секунд потеряла равновесие, захихикала и потянула его за собой. — Ой, ой, Юра! — успела она вскрикнуть. Они завихрились, споткнулись о ковер и вместе с глухим стуком рухнули на диван, сбив плед, подушки и чуть не уронив стоящую рядом кружку. Потя, потревоженный этим безобразием, недовольно шевельнулся на своём месте, но, убедившись, что его персональная подушка не пострадала, снова закрыл глаза. Елизавета, захлебнувшись смехом, оказалась лежащей на спине, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и горящими щеками. Плисецкий навис над ней, опершись одной рукой в спинку дивана, а другой чуть придерживая её за талию, чтобы она не свалилась. И вдруг... всё стихло. Музыка всё ещё играла где-то на фоне. Дождь шептал за окнами. Потя тихо посапывал. Но для них двоих мир будто остановился. Фигурист смотрел на неё сверху вниз, его лицо было совсем рядом. Его глаза — яркие, глубокие, живые — вглядывались в неё внимательно, почти серьёзно. Без привычной наглой улыбки. Без насмешки. В этом взгляде было что-то другое. Что-то тёплое. И очень настоящее. Лиза перестала смеяться. Она затаила дыхание, глядя в эти глаза — близко, слишком близко. Юра чуть сильнее сжал её талию пальцами, как будто боялся, что она исчезнет, стоит ему моргнуть. Он склонился ещё чуть ближе. Его дыхание обжигало её кожу, пахло дождём, какао и чем-то его собственным — родным. И в этот момент он тихо, почти шёпотом, сказал: — Я тебя ещё научу танцевать... Только со мной. Голос дрогнул на последних словах. Елизавета, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, лишь кивнула. И пока мир за окнами шумел своим дождём и машинами, пока Потя ворочался в стороне, парень продолжал молча смотреть на неё — так, как смотрят на самое ценное. Дунтен чуть приподняла одну бровь, скользнув по нему внимательным, чуть насмешливым взглядом. На её губах дрогнула лёгкая полуулыбка — осторожная, пробная, будто она пыталась вернуть себе равновесие через привычную шутку. — Только с тобой? — переспросила она тихо, голос звучал чуть хрипло от пережитого смеха и долгого кружения. — Это что за собственнические чувства, Плисецкий? Юрий, всё ещё нависая над ней, не отвёл взгляда. Наоборот — его глаза стали только ярче, глубже. Улыбка тронула уголки его губ, но в ней не было ни обычной дерзости, ни лёгкой наглости. Было что-то другое. Теплее. Серьёзнее. Он чуть наклонился ближе, так что между ними остался лишь лёгкий шёпот: — А мне плевать, как это называется. Я хочу, чтобы ты была рядом. Эти слова сорвались с его губ так естественно, будто он носил их внутри долгое время, и вот теперь — просто не смог сдержать. Лиза замерла. Но, не желая поддаваться всему сразу, она чуть склонила голову, всё ещё держа ту самую невесомую улыбку: — Большие слова для мальчишки, который пять минут назад бодал фонарный столб, — мягко поддела она его. Юра фыркнул, откидываясь чуть назад, но его рука всё ещё легко лежала на её талии. Он смотрел на неё снизу вверх, по-мальчишески нахмурив брови: — Ну так я универсальный солдат, — буркнул он, поднимая бровь. — И герой, и клоун, и танцор аварийных ситуаций. Пакет полный, бери — не пожалеешь. Журналистка тихо рассмеялась, качая головой. Но в её взгляде уже не было ни колкостей, ни осторожности. Только тепло — мягкое, глубокое, как то чувство, которое подкрадывалось к ней всё это время. Плисецкий, поймав её замешательство, снова усмехнулся, но на этот раз мягче: — Чё, не ожидала? — шёпотом спросил он. Девушка слегка усмехнулась, чуть отводя взгляд: — От тебя... можно ожидать чего угодно. Юра тихо рассмеялся, проводя пальцами по её локону, прилипшему к щеке: — Вот и привыкай. На мгновение юный фигурист замер, чуть склонившись к ней ближе, всё ещё ощущая в пальцах её прядь волос, её тепло. Весь мир, казалось, сжался до одного-единственного момента — почти невесомого, почти невидимого. До расстояния в один вдох. Он хотел. До дрожи в пальцах, до бешеного биения сердца в груди — хотел наклониться ещё чуть-чуть. Почувствовать её губы, её дыхание. Но... Где-то на грани разума вспыхнула мысль: "А если всё разрушу? А если испорчу то, что между нами есть сейчас? Если она отстранится? Если уйдёт?" Юра стиснул зубы, сдерживая себя, и резко, почти неловко отстранился. Скатился на край дивана, откинувшись на спинку так резко, будто его кто-то подтолкнул. Он запустил руку в волосы, взъерошил их, стараясь скрыть смущение, и наигранно бодро бросил: — Жрать охота. Голос слегка дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Может, закажем что-нибудь? Ты что хочешь, Дунтен? — спросил он, бросив ей через плечо лукавый взгляд, будто ничего не произошло. Лиза, всё ещё чувствуя странную дрожь где-то внутри, сглотнула и сделала вид, что всё в порядке: — Роллы, — ответила она, улыбнувшись. — Очень хочется чего-то... нормального. Юрий тихо вздохнул, будто пытаясь выдохнуть вместе с воздухом все свои сумбурные мысли, и достал телефон. — Роллы так роллы, — буркнул он себе под нос. — Сейчас найдём. Он принялся листать приложения с доставкой, выбирая между десятками одинаковых предложений. Елизавета, поколебавшись секунду, подсела ближе, перекинув плед через плечи, и, неуверенно, но легко, заглянула в его телефон. — О, вот эти хорошие, — указала она на один из вариантов. Юра скосил на неё взгляд — она была так близко, что он снова почувствовал аромат её мокрых волос, тепло её плеча, скользнувшего рядом. Он резко моргнул, фокусируя взгляд на экране: — Ладно. Бери что хочешь. Сегодня ты у нас королева спасённых душ. Дунтен тихо хихикнула, ткнула в экран пару роллов, добавила суп мисо и посмотрела на Юру: — А ты что хочешь? Плисецкий пожал плечами: — Я? Я хочу... — он многозначительно посмотрел на неё сбоку, ухмыляясь, — чтобы ты ела быстрее. Я умираю с голоду, а ты выбираешь, как будто диплом защищаешь. Лиза фыркнула, подбоченившись: — Ну извини, я серьёзно подхожу к вопросам выживания! Они переглянулись, и между ними снова родился этот лёгкий, тёплый смех — такой простой, будто всё между ними всегда было именно так: просто, живо и по-настоящему. А за окнами всё так же шептал дождь, и Потя, будто чувствуя, что дома всё в порядке, перевернулся на другой бок, тихо сопя во сне. Ожидание доставки обернулось самым обычным — и самым уютным — временем. Юноша, развалившись на диване, лениво листал свою галерею в телефоне, пока Лиза устроилась рядом, поджав ноги под себя, и с интересом заглядывала через его плечо. — Смотри, — усмехнулся Юра, — вот тут Мила репетирует шаги. На видео худенькая девочка в тренировочной одежде отрабатывала элементы на катке, с невероятной скоростью перебирая ногами. Через пару секунд на видео она споткнулась на ровном месте и чуть не рухнула, но каким-то чудом устояла. Юра прыснул от смеха: — А ведь так серьёзно шла! Я потом ей сказал, что у неё талант: за одну тренировку изобразить и балет, и драму, и триллер. Журналистка улыбнулась: — Бедная Мила. Она хотя бы посмеялась? — Да куда она денется, — фыркнул он. — У нас вообще без чувства юмора выжить нельзя. Он пролистал дальше и показал короткое видео с Георгием — высокий фигурист забавно крутился на месте в медленном вращении и вдруг эффектно упал на задницу. — Это Георгий, — с гордой ухмылкой прокомментировал. — Наш специалист по экстренным посадкам. Девушка не сдержалась и захихикала: — У вас там цирк на льду, что ли? — Почти, — самодовольно протянул Юра. — Только циркачи падают реже. Он щёлкнул ещё пару раз по экрану — и открыл короткое видео с Яковом, их тренером. На записи видно, как Юрий незаметно подкрался к Якову сзади и сунул ему под куртку холодный пакет со льдом. Яков вздрогнул так, что подпрыгнул на месте, и потом гонялся за Юрой по катку под гогот всей команды. Лиза зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос: — Ты сумасшедший! — Зато весело, — самодовольно заявил Юра. — Правда, потом я отрабатывал двойную норму шагов за этот номер. Елизавета, вытирая слёзы от смеха, всё-таки спросила: — И часто у тебя такие… "креативные выходки"? Юра усмехнулся, убирая телефон в сторону: — Постоянно. Иначе бы сдох там от скуки. Кататься часами туда-сюда — мозги плавятся. Он на секунду замолчал, потом вдруг, без перехода, заговорил уже серьёзнее: — Знаешь, я однажды на тренировке аксель фигово прыгнул. Лед скользкий, угол неправильный — и бац. Рука в трёх местах. Перелом. Дунтен замерла, смотря на него с неожиданной тревогой: — Боже... Это больно было? — Как чёрт его знает что, — честно сказал Юрий, потерев предплечье, будто воспоминание всё ещё отзывалось в теле. — Боль, злость, унижение. Я тогда так на себя злился... Как ребёнок: типа всё профукал, всё просрал, сам себе враг. Он пожал плечами, пытаясь говорить легко, но в голосе всё равно проскользнула тень той старой боли. Лиза тихо сказала: — Но ты же вернулся. Ты продолжил. Юра усмехнулся, качнув головой: — А куда деваться? Я бы сдох без катка. И без этой дурной гонки за мечтой. Иногда надо просто... встать и рвануть дальше. Даже если болит. Журналистка, не найдя слов, просто молча смотрела на него. И в этот момент он казался ей настоящим — сильным, живым, уязвимым, но несломленным. — Ты упрямый до невозможности, — тихо сказала она. Плисецкий ухмыльнулся, уже привычно дерзко: — Иначе не был бы я. Иначе и тебя бы не встретил. Она снова слегка улыбнулась, опустив взгляд. Они болтали ещё о чём-то — о том, как Юрий учил Потю открывать двери лапой, о самых странных костюмах на показательных выступлениях — и не заметили, как за окном начало темнеть, а часы незаметно перескочили за полчаса ожидания. В дверь позвонили. — О! — Юра вскочил. — Жрачка приехала! Он кинулся к двери, пока Лиза, всё ещё смеясь, выбиралась из пледа, чтобы помочь ему разложить их маленький, спонтанный пир. Они быстро разложили коробочки на столе на кухне, не утруждая себя особо красотой: главное — чтобы всё было под рукой. Воздух наполнился аппетитным ароматом свежих роллов и соевого соуса. Юноша уселся на один из высоких стульев, нетерпеливо вытащил из пачки одноразовые палочки и с боевым выражением лица начал их щёлкать, подготавливая к атаке. Елизавета, напротив, легко собрала палочки в пальцах и уверенно подцепила первый ролл, как будто делает это каждый день. Парень с подозрением покосился на неё: — Ну да, конечно, — буркнул он. — Ты ещё скажи, что на первом курсе у вас был факультатив "как унижать пацанов на кухне". — Почти, — рассмеялась Лиза, аккуратно макая ролл в соевый соус. — Назывался "Основы выживания для бедных студентов". Юра фыркнул и, наконец, решительно попытался поймать ролл. Палочки дрожали в его руке, ролл сначала скользнул в сторону, потом начал разваливаться... и через пару секунд развалился окончательно, развалившись пополам и шлёпнувшись обратно в коробку. Юра замер, уставившись на эту трагедию кулинарного масштаба. Потом медленно, очень демонстративно вздохнул, встал, подошёл к урне и, не сказав ни слова, выкинул палочки. Вернулся обратно, ухватил обычную вилку и со злой торжественностью вонзил её в ролл, поднимая его, как трофей. — Победа за мной, — мрачно объявил он. Лиза прыснула от смеха, едва не уронив свои палочки: — Ну всё, Плисецкий, ты официально — первый в истории самурай на вилке. — Самурай на пенсии, — буркнул он, откусывая с вызовом. — И вообще, есть надо удобно, а не выпендриваться. — Конечно, конечно, — театрально кивнула она. — Великий воин против азиатской кухни. Они рассмеялись, забивая кухню их теплыми голосами и звоном коробочек. — Ладно, — сказал Юра, сделав вид, что прихлёбывает чай с деловым видом. — Устраиваем званый ужин. С тостами. Но тосты — это шутки. Кто не шутит — моет посуду. Дунтен хитро сощурилась: — Ну-ну. Готовься проиграть, чемпион. Юный фигурист самодовольно ухмыльнулся: — Женщина, я родился побеждать. Он постучал вилкой о край стола, словно давая отмашку: — Начинай. Лиза на секунду задумалась, потом вскинула руку, будто поднимая бокал: — За тех, кто не умеет обращаться с палочками, но умеет обращаться с сердцами! Юрий застонал, прикрывая лицо рукой: — Всё, меня слили в первом раунде... — Ты сам напросился, — весело сказала она, подмигивая. Плисецкий взял инициативу в свои руки: — За самых стойких! Кто, несмотря на позорные падения, всё равно с жадностью цепляется за последний ролл! На середине трапезы Елизавета, смеясь, решила попробовать немного васаби. Она аккуратно подцепила зелёный комочек на кончик палочек, размешала в соевом соусе и, с долей осторожности, макнула туда ролл. Юноша, завидев это, уже ехидно прищурился, будто предчувствуя шоу. Лиза осторожно сделала маленький укус… И тут же её лицо забавно скривилось — она зажмурилась, нахмурилась, смешно наморщила нос, будто пыталась отогнать остроту силой мысли. Юра взорвался смехом, чуть не уронив вилку: — Вот это да! — прохрипел он сквозь смех. — Дунтен, ты выглядишь, как кот, которому в нос перца насыпали! Лиза, тяжело дыша и пытаясь отдышаться от коварного васаби, смерила его взглядом: — Ах ты... — начала она, но парень уже беспардонно ржал, отклонившись на спинку стула. — Всё, — поднял он руки в притворной сдаче. — Легендарная воительница васаби повержена! Она щурилась на него с самыми недобрыми намерениями... И тут же, хитро улыбнувшись, задумала коварную месть. Незаметно выудила из коробки самый острый ролл — тот, что был с халапеньо — и аккуратно, как ни в чём не бывало, пододвинула его поближе к Юре. — Ладно, чемпион, — сладко пропела она, — твоя очередь блеснуть. Юрий, конечно, ни о чём не подозревая, с самодовольным видом воткнул вилку в предложенный ролл и, не глядя, отправил его в рот. Прошла одна секунда. Потом ещё. И внезапно глаза Юры расширились. Он дёрнулся на месте, распахнул рот, словно хотел что-то сказать, но вместо этого только захрипел и затряс головой. Лиза уже захлёбывалась от хохота, глядя, как он, задыхаясь, тянется к стакану с водой: — Что такое, Юрочка? — с притворной заботой спросила она, давясь от смеха. Юра наконец ухватил воду, сделал несколько отчаянных глотков и, отдышавшись, простонал: — Ты... ты убийца! — Спецоперация "Месть васаби" удалась на сто процентов! — весело сообщила она. Он посмотрел на неё исподлобья, всё ещё дыша, как дракон после битвы: — Всё. Официально. С сегодняшнего дня ты в моём чёрном списке. — Зато теперь ты знаешь, что значит быть "воительницей васаби", — подколола его Лиза, ухмыляясь во весь рот. Плисецкий фыркнул, вытирая рот салфеткой: — Ещё раз попробуешь меня так подставить — запишу тебя на недельный курс тренировок у Якова. Без выходных. Лиза театрально вздрогнула, заставив Юру снова расхохотаться. Молодой фигурист, рывком найдя в пакете салфетки, вдруг чуть наклонил голову — и его взлохмаченная чёлка снова сдвинулась, открывая багровеющий синяк у виска. Елизавета, заметив это, тут же нахмурилась. Она поставила свою кружку на стол, встала, подошла ближе. Юра поднял на неё глаза, лениво приподняв бровь, но не успел ничего сказать — журналистка уже аккуратно сдвинула его мокрые пряди в сторону. Её пальцы были осторожными, почти невесомыми, когда она едва коснулась его синяка. — Блин... — пробормотала она тихо. — Мы же хотели лёд приложить... я совсем забыла. Она выпрямилась, скрестив руки на груди и наигранно строго глядя на него: — Этот синяк быстро не пройдёт. Дня три минимум будешь красоваться. Юноша хотел что-то дерзко отшутиться, как обычно... Но вдруг — без предупреждения, без слов — просто подался к ней вперёд и обнял. Просто так. Без пафоса. Без лишних движений. Он обнял её крепко, всей душой. Прижал к себе так, словно боялся, что стоит ему ослабить хватку — и она исчезнет. Прижался лицом к её груди, вдыхая её запах — тёплый, немного сладкий, живой. Её дыхание, её сердце, её ладони — всё было здесь, рядом. Лиза на секунду опешила, замирая в его объятиях. Она чувствовала, как его горячие пальцы сжимают ткань её худи на спине. Как его плечи чуть дрожат — от усталости или от чего-то большего, чего он не умел ещё назвать. Она провела рукой по его волосам, так, будто это было единственно правильное движение. — Да не расстраивайся ты так из-за какого-то синяка... — тихо прошептала она, её голос был мягким, почти ласковым. Юра не расстраивался. Он вообще в этот момент не думал ни о каких синяках, ни о голове, ни о льде, ни о глупом падении. Всё, что он чувствовал — это её тепло. Её руки, осторожно скользящие по его волосам. Её дыхание, едва ощутимое, где-то над макушкой. Её сердце, бьющееся тихо, но отчётливо. Он закрыл глаза, позволяя себе секунду слабости, секунду тишины. Не громкое, не взрывное, не шумное — а тёплое, уверенное, глубоко прорастающее внутри чувство. До дрожи в пальцах. До замирания сердца. До полного, бесповоротного желания быть рядом. Юрий влюбился. Не в идеал. Не в мечту. В эту настоящую Лизу — с её мягким голосом, смешным морщащимся носом от васаби, с её сильными руками, которые умеют поддержать даже тогда, когда весь мир валится из-под ног. Он медленно прижался к ней крепче, будто боясь, что если ослабит хватку — всё это окажется сном. Лиза тем временем чуть сжала его плечо ладонью, продолжая мягко гладить его волосы, как маленького уставшего урагана. И сама не заметила, как её дыхание стало глубже, а в груди потеплело — так, как теплеет, когда рядом кто-то родной. — Глупый, — шепнула она почти неслышно, чуть наклоняясь, чтобы скользнуть губами по его макушке. — Кто ж так врезается... Плисецкий ещё пару мгновений держал Лизу в объятиях, словно собирая силы отпустить. Потом медленно, очень неохотно отстранился, проведя рукой по её рукаву, будто не до конца веря, что стоит отпускать. Он криво усмехнулся, пряча настоящие чувства за привычной дерзостью: — Всё, а то ещё привыкну... потом не отвяжешься. Его голос был чуть хриплым, но он быстро спрятал это за лёгкой ухмылкой. Он наклонился к пакету, вытащил наконец салфетки и с видимым усилием переключился на обычные дела. Они снова сели за стол и доели оставшиеся роллы, уже без прежнего ажиотажа, лениво переговариваясь между кусочками. Юра, энергично вытирая руки салфеткой, вдруг встал и начал собирать весь мусор — пустые коробочки, соевые соусы, обёртки. Елизавета потянулась, чтобы помочь, но он строго посмотрел на неё и, хмыкнув, сказал: — Сиди. Ты у нас сегодня гость. Чемпион сам всё уберёт. — Чего ж так официально-то, — тихо усмехнулась она, всё-таки отступая. Фигурист только фыркнул, склонившись над столом, и с каким-то нарочито деловитым выражением продолжил убирать всё в пакет. Дунтен, воспользовавшись этой передышкой, медленно пошла обратно в гостиную. Остановилась у одной из стен — невольно задержалась взглядом на аккуратных полках, уставленных наградами. Медали на атласных лентах. Кубки разных размеров. Стеклянные статуэтки с выгравированными датами. Маленькие и большие — каждая вещь хранила в себе кусочек чьей-то борьбы, труда, победы. Лиза провела пальцами вдоль стеклянной полки, осторожно, боясь потревожить порядок. — Это всё твоё? — тихо спросила она, не оборачиваясь. За её спиной послышались лёгкие шаги. Юра подошёл, закинул руки за голову, лениво потянулся, глядя туда же: — Моё, — просто подтвердил он. — Ну, почти всё. Журналистка повернулась к нему, чуть улыбнувшись: — Расскажешь про какую-нибудь? Парень прищурился, словно выбирая. — Ладно, — кивнул он. — Только предупреждаю: я могу начать занудствовать. У меня этих историй — на пару вечеров хватит. Девушка усмехнулась: — Я готова. Главное — без кроссвордов и контрольных вопросов в конце. Юрий фыркнул, коротко улыбнувшись ей — так, что в его взгляде снова промелькнула та лёгкая, тёплая нежность, которую он старательно прятал. Он подошёл к одной из полок, легко снял небольшую серебристую медаль на синей ленте и, крутя её в пальцах, начал: — Вот это... первая медаль за взрослые соревнования. Мне было четырнадцать. — Он усмехнулся. — Тогда Яков сказал, что я либо сдохну на льду, либо всех сделаю. Ну, я выбрал второе. Юра поднял глаза на Лизу. В его голосе звучала смесь гордости и той самой бесшабашной энергии, с которой он шёл по жизни. — Много тогда пережил, — добавил он тише. — Но знаешь... — он снова посмотрел на медаль, с тем особым светом в глазах, — она, наверное, самая важная. Даже если не самая красивая. Лиза смотрела на него — на этого упрямого, сильного парня, который с таким простым, настоящим теплом говорил о своём пути — и в груди у неё медленно росло что-то очень тёплое и очень правильное. Плисецкий, заметив, как она внимательно слушает, оживился — и, держа в руках свою серебристую медаль, вдруг шутливо вскинул бровь: — Ладно, раз ты попалась, будет тебе официальная экскурсия по музею великих достижений Плисецкого, — с самым важным видом заявил он, гордо задирая подбородок. Елизавета тихо засмеялась, скрестив руки на груди: — Только без экскурсионного сбора на входе, пожалуйста. — Для тебя бесплатно, Дунтен, — беззастенчиво подмигнул он и взял в руки следующий трофей — блестящий большой кубок с золотыми вставками. Он поднял его, театрально покачивая в руке: — Вот этот красавец — за гран-при в Канаде. — Он наклонился к Лизе поближе и шёпотом добавил. — На фотках потом почти незаметно фотошопил синяк на подбородке, потому что на награждении выглядел как с подпольного боя. Лиза прыснула от смеха: — Это было после драки за роллы? — Почти, — ухмыльнулся Юра. — После драки с собственным лицом об лёд. А лёд, между прочим, всегда побеждает. Он поставил кубок на место, подхватил следующий — невысокую, но тяжёлую стеклянную статуэтку в форме танцующего фигуриста. — А это — самая фиговая награда, — без тени стеснения сказал он. Девушка удивлённо подняла брови: — Почему? Юноша дёрнул плечами: — Потому что это была показуха. Политика. Все знали, что на самом деле лучше откатал другой парень, но "надо было наградить меня, чтобы спонсоры были довольны". — Он усмехнулся криво. — Смешно, да? Иногда тебе вручают что-то не за то, что ты лучший, а просто потому что кому-то так выгоднее. Дунтен молча смотрела на него, не улыбаясь. И в ней росло тихое уважение — за его честность, за то, что он не цеплялся за фальшь даже там, где мог бы гордиться пустой наградой. Плисецкий, словно почувствовав это настроение, отмахнулся: — Да и пофиг. Главное — своё знать. Он поставил статуэтку на место, махнул рукой на верхнюю полку: — А вон там — самая тяжёлая медаль. По весу, — уточнил он с ухмылкой. — После того турнира я чуть шею не свернул, когда её повесили. Лиза прыснула от смеха: — Страдалец ты наш. — Ещё какой, — гордо подтвердил Юра, закатывая глаза. — Почти святой мученик фигурного катания. Он перевёл на неё взгляд, лукавый, искрящийся: — Ну, чё? Впечатлилась моей коллекцией подвигов? Елизавета улыбнулась ему в ответ — тепло, искренне: — Впечатлилась тем, какой ты. Молодой фигурист замер на секунду, как будто эти слова попали куда-то глубже, чем он ожидал. Но быстро спрятал это за знакомой ухмылкой: — Ещё бы. Я ж лучший. Официально подтверждено кошачьими мурчаниями Потьки. И, прежде чем она успела что-то возразить, легко ткнул её пальцем в лоб: — Пошли на диван. Хватит экскурсии — музей Плисецкого закрывается на технический перерыв. Они устроились на диване, уютно укрывшись пледом, Потя снова уютно развалился у Лизы в ногах, как пушистый, недовольный охранник. Юрий, раскинувшись рядом, лениво щёлкал пультом, выбирая, что поставить. Девушка повернулась к нему, подложив ладонь под щеку: — Слушай, а ты же много где был за границей? — спросила она тихо. — Как тебе там? Юра пожал плечами, задумчиво уставившись в экран: — По-разному. Где-то круто, где-то не особо. Но Барселону я запомнил. — Его губы тронула тёплая, чуть ностальгическая улыбка. — Там я своё первое взрослое гран-при выиграл. Он посмотрел куда-то в панорамное окно. — Город... как открытка. Море, тепло, улицы такие — будто дышат историей. Каменные дома, балконы... И запах — кофе, холодный, морской воздух. Тогда, помню, вышел ночью после награждения один, просто шёл по городу... и впервые за долгое время почувствовал, что я что-то смог. Что не зря всё это. Он замолчал, уставившись куда-то в пространство, словно снова был там, среди узких барселонских улочек. Лиза слушала его, не перебивая. В её глазах плескалась тихая зависть — светлая, без обиды. Она вздохнула, скользнув взглядом по дождливому окну: — Я тоже всегда мечтала побывать за границей... хоть где-нибудь. Море увидеть. Тепло настоящее почувствовать. Не сквозь телевизор. Юноша перевёл на неё глаза — яркие, внимательные. — Ты ещё успеешь, — твёрдо сказал он. — У тебя всё впереди, Дунтен. Он говорил это просто, уверенно — так, будто и правда верил, что для неё нет закрытых дверей. Журналистка чуть улыбнулась, прижимая края пледа к подбородку: — Смешной ты, Плисецкий... Но спасибо. Плисецкий хмыкнул и лениво потянулся за пультом: — Запомни: я первый, кто позову тебя на роллы в Барселоне, когда туда выберемся. Или даже на крик с крыши. Там, говорят, крыши вообще шикарные. Она тихо засмеялась, представив их крики под испанским небом: — Ну что, значит, у меня уже есть гид по дурацким приключениям за границей? Юра расплылся в своей фирменной наглой улыбке: — Лучший в мире. Официально сертифицированный. После всей экскурсии, смеха и вечерней усталости, они понемногу начали зевать и клониться ко сну. Фигурист первым нарушил тишину, лениво потягиваясь: — Ну что, журналистка... спать? Дунтен кивнула, прикрывая рот от очередного зевка. Юра, глядя на неё с ленивой ухмылкой, шутливо протянул: — Я вообще не против опять спать вместе, как тогда, когда ночевал у тебя. — Он подмигнул. — Было душевно. И место экономили! Лиза фыркнула, смущённо закатывая глаза: — Ну тогда выбора не было. У меня комната маленькая была... А у тебя вон — двухкомнатная квартира, как футбольное поле! Я могу и на диване поспать. Юноша драматично всплеснул руками: — На диване буду спать я! Всё честно: хозяйка кровати — ты! — Нет, Юра, — упрямо ответила она, складывая руки на груди. — Я сама. Я не настолько принцесса, чтоб выгонять тебя с собственной кровати. Они упрямо переглянулись, как два барана на мосту. Парень, вздохнув как человек, несущий на плечах крест всего человечества, наконец сдался: — Ладно, ладно... твоя взяла. Только учти: если завтра с утра ты будешь ныть, что спина болит — я тебя больше не позову к себе. Журналистка рассмеялась: — Хорошо, постараюсь не ныть. Юрий широко ухмыльнулся, шлёпнул себя по бедру и, махнув рукой, встал с дивана. Он легко раскрыл диван — тот был новым, мягким и просторным, с приятной обивкой. — Ну, не так уж и плохо, — проворчал Юра, хлопая ладонью по спинке. — Как королевская ложа. Почти. Он ушёл в спальню и через минуту вернулся, нагруженный подушкой, одеялом и свёртком постельного белья. — Доставочка! — торжественно объявил он, кидая всё это на диван. Лиза, засмеявшись, начала помогать ему расстилать простыню. Плисецкий, как обычно, не удержался от комментариев: — Стелишь ты так аккуратно, будто бомбу обезвреживаешь. Он подглядывал через плечо и при этом сам умудрялся запутаться в уголках простыни. — Лучше так, чем потом ворочаться на криво застеленной кровати! — парировала она, вырывая у него ткань из рук. — А ты строгая, — поддел он, шутливо шепча. — Прямо диктаторша одеял. Опасная. — Осторожно, Плисецкий, — пригрозила она, — иначе сам останешься без одеяла. — И мёртвым, — трагически простонал он, хватаясь за грудь. — Ранила меня прямо в печень своей жестокостью! Она рассмеялась так, что едва не упала на уже застеленный диван. Юра поймал её за руку, удержал, и на мгновение их глаза встретились. Тёплый, родной взгляд. Без всякой игры. Он сразу отпустил её руку, будто испугавшись опять зацепиться за это чувство слишком сильно. — Всё, — буркнул он, отводя глаза. — Постель готова. Велкам в отель "Плисецкий Премиум". Лиза, смеясь, кивнула: — Спасибо, сэр. За ваше гостеприимство. Молодой фигурист, лениво потянувшись, махнул рукой: — Спокойной ночи, Дунтен. И без диванных революций там. — Постараюсь, — шепнула она, укутываясь в одеяло. Юрий мигом скрылся в спальне, но, закрывая дверь, всё ещё улыбался. Он закрыл дверь спальни, но ещё долго стоял, прислонившись к ней лбом. В груди всё еще шумело это странное тепло — лёгкое, беспокойное, щекочущее нервы, как после удачного проката на соревнованиях или… как будто он сделал первый прыжок в неизвестность без страховки. Плисецкий тихо выдохнул, тряхнул головой, как пёс, сбрасывая воду, и, наконец, пошёл переодеваться. Скинул худи, забрался под лёгкое одеяло, но сон не шёл. Он ворочался, слушая, как за стеной Елизавета шуршит одеялом, как Потя прыгнул на диван к ней и устроился у её ног. Юноша усмехнулся в темноте: "Предатель. Меня на неё променял". Но на самом деле ему было только теплее от этой мысли. Он закрыл глаза. И вместо тревог, вместо мыслей о тренировках, о планах, о жизни — перед ним снова вспыхнул её смех. Её теплая ладонь на его лбу. Её голос, смеющийся сквозь осторожность. Её взгляд — внимательный, живой. Юра зарывался лицом в подушку, будто так мог спрятать свою глупую, нелепую улыбку. "Чёрт возьми... Ты меня доконаешь, Дунтен," — подумал он.

***