Интервью без допуска

***

Утро в квартире наступило мягко. Юра проснулся не от будильника и не от Потиного топота, а от... странного, тёплого запаха. Он сонно приоткрыл один глаз, потом другой, нахмурился. Пахло чем-то невероятно вкусным — сладковатым, домашним, таким уютным, что казалось, будто он снова ребёнок, просыпающийся у дедушки в деревне. Он сонно открыл глаза, зевнул, потянулся так, что хрустнула спина, и с тяжёлым, ленивым вздохом выбрался из-под одеяла. Прошаркал босыми ногами через коридор. Проходя мимо гостиной, он машинально скосил взгляд на диван — пустой, аккуратно заправленный. Одеяло было сложено в уголке, подушка лежит рядом. И тогда Юрий пошёл дальше — на кухню. И там его сердце сделало странный рывок. Лиза стояла у плиты. В своей одежде, поверх — его фартук, чуть великоватый. Она уверенно держала сковородку, ловко переворачивая золотистые блины и складывая их в аккуратную стопку на тарелке. Волосы были немного растрёпаны, одна прядь упала на лицо, и она сдувала её беззвучным движением губ. Плисецкий на мгновение застыл в дверях. В груди что-то мягко кольнуло. Он вдруг представил, как было бы легко сейчас подойти к ней. Подкрасться. Осторожно обнять за талию. Уткнуться носом в её шею, вдохнуть её запах... Нежно поцеловать её туда, где начинается линия волос. И ему безумно захотелось сделать именно это. Но Юра сдержался. Он стиснул зубы, на секунду закрыл глаза, словно сдерживая себя. Повернулся на пятках и молча пошёл в ванную. Там, плеская на лицо прохладную воду, ругал себя молча. Он почистил зубы, умылся, чтобы хоть немного прийти в себя — и только после этого вернулся на кухню. Вернувшись на кухню, он нарочито бодро хлопнул себя ладонями по щекам и сказал: — Доброе утро, шеф-повар! Елизавета обернулась через плечо и улыбнулась ему — такая простая, тёплая, словно всегда была здесь, в его жизни, с этой сковородкой, фартуком и блинами. — Доброе, Плисецкий, — отозвалась она весело. — Ты вовремя. Ещё пара блинов — и завтрак готов. Юный фигурист подошёл ближе, облокотился на дверной косяк, скрестив руки на груди: — А чего это ты блины решила с утра настряпать? С чего вдруг такая забота? Лиза, сосредоточенно переворачивая очередной блин, пожала плечами: — Просто захотелось. Ты вчера меня приютил. Так что вот. — Она указала лопаткой на блины. — Плата за гостеприимство. Юра фыркнул: — Отрабатываешь? Ты что, гость или батрак? Дунтен рассмеялась: — Скорее благодарная гостья с навыками обращения со сковородкой. Он хмыкнул, не сводя с неё взгляда. Журналистка рассмеялась, сняла очередной блин на тарелку и протянула её ему: — Держи. Твой завтрак, чемпион. Юноша взял тарелку, будто это было нечто гораздо более ценное, чем просто еда. Они устроились за небольшим кухонным столом, поставив между собой тарелку с блинами, две кружки горячего чая и баночку мёда. Девушка ловко подцепила блин, полила его мёдом и начала заворачивать в аккуратный рулетик, а парень, глядя на неё с ленивой ухмылкой, просто свернул свой блин напополам и откусил кусок, не заморачиваясь. — Ты, конечно, ешь эстетично, — пробурчал он с набитым ртом, — но теряешь кайф. Надо сразу нападать! Молодая журналистка прыснула от смеха: — Ну да, как викинг на пиршестве. С мясом в одной руке и кувшином в другой. Юра расправил плечи, изображая гордого варвара: — Именно. Это моя истинная природа, Дунтен. В глубине души я — полудикий житель Севера. — Угу, — хмыкнула Лиза, откусывая от блинчика. — Только вместо топора у тебя ролики и фигурные ботинки. Юрий фыркнул: — И это тоже оружие. Не недооценивай мои боевые навыки. Они ели, шутя и перебрасываясь лёгкими подколами, смеясь над мелочами, будто знали друг друга тысячу лет. Елизавета иногда замирала, поглядывая на Юру — растрёпанного, чуть помятого после сна, с яркими глазами и лёгкой улыбкой на губах — и чувствовала, как что-то в её груди становится особенно тёплым. После третьего блина, Плисецкий, откинувшись на спинку стула, задумчиво размешивал ложку в чае, потом спросил, как бы невзначай: — Слушай... — Он поднял на неё глаза. — А какие у тебя планы после работы сегодня? Дунтен удивлённо моргнула: — Сегодня? Да никаких особенных. Работа до шести. Потом, наверное, домой. Почему спрашиваешь? Юра пожал плечами, делая вид, что вопрос был просто так: — Да так. Думаю, может, пересечёмся ещё? Где-нибудь... не знаю. Мороженое, кино, прогулка... — Он чуть смутился, потом добавил, нарочито легкомысленно. — Или ещё раз устроим заезд на роликах, если хочешь снова понабивать синяков. Лиза рассмеялась, опустив глаза: — Слушай, после вчерашнего я, пожалуй, на ролики пока посмотрю со стороны... Юный фигурист шутливо вскинул руки: — Ладно, ладно. Жизнь без риска, так жизнь без риска. — Потом, уже тише, добавил. — Просто хочется тебя увидеть. Ещё. Девушка на секунду замерла и её улыбка стала чуть мягче. — Посмотрим, Плисецкий, — сказала она с озорной искоркой в глазах. — Если ты будешь хорошо себя вести — может, я подумаю. Юноша ухмыльнулся, будто принял вызов: — Тогда готовься. Сегодня я буду идеальным. После завтрака они ещё немного поболтали — ни о чём и обо всём сразу. О погоде, о новых новостях, о смешных мемах в телефоне. Но время неумолимо бежало вперёд, и вскоре Елизавета взглянула на часы и вздохнула: — Мне пора. Иначе опоздаю. Юра кивнул, поднялся с места и сразу потянулся за телефоном. — Такси сейчас вызову, — бросил он через плечо, как нечто само собой разумеющееся. Лиза с благодарной улыбкой накинула свою куртку и поправила волосы перед зеркалом в прихожей. Она выглядела немного растрёпанной, с румянцем на щеках после тёплого утра — и, пожалуй, ещё красивее, чем обычно. Парень, стоя чуть позади, украдкой на неё смотрел. Он быстро набрал заказ, бросил взгляд на экран: — Машина через пять минут. Дунтен повернулась к нему, застёгивая куртку. — Спасибо тебе за всё, Юра. За вчерашний день. За завтрак. За вообще всё. Она улыбалась мягко, но в её взгляде была лёгкая грусть. Тонкая ниточка сожаления о том, что это маленькое уютное утро заканчивается. Юрий хотел пошутить, как обычно. Сказать что-нибудь колкое, задорное. Сбить эту странную нежность, чтобы не показать, как сильно его цепляет её уход. Но не смог. Он шагнул ближе, засунул руки в карманы штанов, чуть неловко качнувшись на пятках. — Лиз... Она подняла на него глаза. Плисецкий хотел сказать что-то большое. Сказать, что ему с ней легче дышится. Что ему не хочется возвращаться к привычной жизни без неё. Что она — его самое правильное чувство за долгое время. Но вместо этого, он просто хрипло выдохнул: — Я рад, что ты была здесь. И улыбнулся — с какой-то удивительной теплотой и светлой грустью в глазах. Журналистка, всё понимая без слов, шагнула ближе. — Я тоже, Юра, — прошептала она. Лиза, ещё раз улыбнувшись ему, шагнула к двери. — До вечера? — спросила она, задерживая взгляд на нём. Юноша кивнул: — До вечера, Дунтен. Она ушла, оставив за собой шлейф лёгкого аромата и тепла. Парень ещё долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь.

***

Вечер над городом опускался мягкий и тёплый, с лёгким ветром, гонящим по улицам сухие листья. Петербург светился витринами магазинов и редкими огнями автомобилей, в воздухе пахло уже почти летней свежестью. Юра стоял напротив здания издательства, чуть поодаль, прислонившись к столбу. На нём была лёгкая чёрная куртка, капюшон сдвинут на затылок, руки в карманах. Он выглядел расслабленным, почти равнодушным со стороны. Но внутри его разрывало от нетерпения. Каждый раз, когда дверь здания распахивалась и кто-то выходил, он приподнимался на носках, вглядываясь. "Ну где ты, Дунтен..." Ему казалось, что время тянется мучительно медленно. И вдруг — она. Лиза появилась на крыльце, в лёгкой куртке, с сумкой через плечо, чуть усталая, но всё такая же сосредоточенная. Она оглянулась по сторонам и, увидев Юру, сразу заулыбалась. Юрий, поймав её взгляд, оттолкнулся от столба и пересёк улицу быстрыми шагами. — Ну наконец-то, — усмехнулся он, подходя ближе. — Я тут уже, знаешь ли, почти прирос к асфальту. Она рассмеялась: — Не драматизируй, Плисецкий. Я вышла вовремя. — Ага, вовремя, — буркнул он, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Как раз, чтобы я успел сосчитать все машины, что проехали мимо. Она подошла ближе, глядя на него снизу вверх: — Так, и что же мы делаем сегодня вечером, мистер Стратег? Юра хищно усмехнулся, щёлкнул пальцами: — А у меня для тебя план. — Он шагнул назад, картинно раскинув руки. — Кино. Только ты и я. И, ухмыльнувшись, добавил: — Попкорн будет. Мороженое — если будешь хорошо себя вести. А ещё... обещаю, что ни в один столб не врежусь. Девушка засмеялась, покачав головой: — С такими обещаниями тебе точно дадут "Оскар" за лучшую роль в жанре "Обещаю не влипать в неприятности". Юра, подхватывая её настроение, картинно поклонился: — Благодарю, благодарю. Посвящаю эту награду терпеливой зрительнице — журналистке года. Она фыркнула, едва удерживаясь от смеха, и сделала вид, что хлопает ему в ладоши: — Браво. Только давай уже двигаться, пока ты не начал устраивать пресс-конференцию прямо на тротуаре. Молодой фигурист, весело подмигнув, быстро подхватил её под локоть: — Так точно, мисс Дунтен. Вперёд — к новым культурным вершинам! Они пошли рядом, плечо к плечу, через освещённую улицу. Где-то вдали играла уличная музыка, над дорогой шумели ветки деревьев, и мир вокруг будто бы стал чуточку мягче, теплее. Юра краем глаза наблюдал за Лизой — за тем, как она смеётся над его дурацкими шутками, как щурится на вечерние огни города. Он крепче сжал ключи в кармане куртки, будто пытаясь удержать этот странно, новый для себя момент. — Только сразу предупреждаю, — лениво заговорил он, когда они свернули на боковую улицу, — если фильм окажется скучным, я начну тебя подначивать. Или комментировать вслух. Или засыпать у тебя на плече. Так что выбирай: либо хороший фильм, либо терпение уровня Будды. Лиза с видом глубокой серьёзности прищурилась: — Всё-таки тяжёлая ты ноша, Плисецкий. — Ноша? — Юра картинно изобразил смертельную обиду. — Да я, между прочим, золотой приз в мире приключений! Со скидкой на адекватность. Елизавета тихо рассмеялась, чувствуя, как лёгкость снова наполняет воздух между ними. И пока они шли по мокрым улицам Петербурга, под желтоватыми огнями фонарей, казалось, что впереди будет ещё много таких вечеров. Юрий первым направился к этажу с кинотеатром, держа Лизу за руку, чтобы не потерять в толпе. Поднявшись по эскалатору, они подошли к стойке с афишами. — Ну, выбирай, — великодушно протянул он, показывая рукой на огромный экран с фильмами. Дунтен задумчиво прищурилась: — Так... Может, что-то лёгкое? Комедия? Чтобы расслабиться после тяжёлой недели? Плисецкий тут же скорчил мученическую гримасу: — Комедия? Серьёзно? Где все смеются в лучших традициях "пукнул-упал"? Лиза прыснула от смеха: — Ну не обязательно такие! Есть нормальные! Юра демонстративно ткнул пальцем в другой постер: — А вот! Боевик. Машины, погони, взрывы, крутые перцы в кожанках. То, что доктор прописал для настоящего вечера. Она скрестила руки на груди: — Чтобы ещё больше напрячься? Спасибо. Я на работе и так вижу достаточно катастроф. Они переглянулись — ни один не собирался уступать. — А в жизни иногда надо, — философски заметил он. — Погнали на боевик! И, глядя на неё своими самыми наглыми глазами, добавил: — Обещаю купить тебе отдельный попкорн. Даже карамельный. Лиза сложила руки на груди, будто обдумывала торговлю века. — И мороженое? — прищурилась она. Юрий без колебаний кивнул: — Два! Елизавета закатила глаза: — Ладно, Плисецкий. Выкрутились. Идём на твою стрелялку. Юноша довольно хлопнул в ладоши, как ребёнок, которому купили новую игрушку, и потащил её к кассе. Он бодро купил два билета на боевик, потом уверенно зашёл в зону фастфуда, заказал себе большую порцию сырного попкорна, Лизе — карамельного, а ещё два здоровенных замороженных напитка — один малиновый, один кола. Девушка, получив свою еду, неловко переминалась с ноги на ногу: — Юр, ну я себя чувствую нахлебницей. Ты всё покупаешь... Юра, услышав это, резко остановился, повернулся к ней и с самым серьёзным видом ткнул пальцем в её лоб: — Слышь ты, экономная. — Он прищурился. — Я вообще-то твой персональный спонсор счастья на сегодня. Так что не порть картину нытьём. Лиза прыснула от смеха, слегка отшатнувшись: — Персональный спонсор? Вот так сразу? Юрий кивнул, самодовольно выпятив грудь: — Ага. Услуга бесплатная. Но без права возврата и жалоб. Он подхватил оба стакана с напитками, ещё и подмигнув в довесок: — Так что бери попкорн, мороженое и марш за мной, пока я ещё добрый. Дунтен покачала головой, улыбаясь, и послушно пошла следом. В зале было полутемно: уже шли рекламные ролики перед началом фильма. Они выбрали места ближе к центру — мягкие, удобные, с подлокотниками и подстаканниками. Плисецкий ловко усадился, тут же устроившись по-хозяйски: стакан в одну сторону, попкорн в другую. Журналистка аккуратно поставила свои запасы рядом. Он наклонился к ней, шепнув: — Если боевик окажется полным шлаком, будем считать это благотворительным вечером спасения от скуки. Лиза с трудом сдержала улыбку: — Договорились. Экран мигнул, свет приглушился — фильм начинался. Фильм шёл минут двадцать, и всё было почти прилично: взрывы, погони, крутые парни с квадратными челюстями и пафосными репликами. Но Юра долго молчать не мог. Когда на экране главный герой, залитый потом и грязью, пафосно вытащил из-под куртки крошечную аптечку и "чудом" залечил пулевое ранение за три секунды, Юрий тихо, но очень выразительно фыркнул: — Угу. Волшебная тряпочка от "Шрама и смерти". Лиза едва не поперхнулась карамельным попкорном. Она ткнула его локтём в бок, пытаясь удержать смех. Юноша не угомонился. Через несколько минут на экране снова началась абсурдная сцена — главный злодей зачем-то рассказывал план захвата мира в прямом эфире. Парень, не выдержав, склонился к Лизе и зашептал: — Шах и мат, Джеймс Бонд. Теперь у всех психов стримы на Ютубе. Елизавета уткнулась носом в стакан с напитком, чтобы не расхохотаться вслух. — Юра! — шипела она, зажимая его рот ладонью, пока сама еле сдерживала истеричный смешок. Юный фигурист, ухмыляясь глазами, покорно замер под её ладонью, изображая невинность. Но стоило Лизе опустить руку, как он снова прошептал, едва шевеля губами: — Спасайся, пока не начали монологи о тяжёлой судьбе злодея в детдоме. Дунтен снова захихикала, зажмурившись от усилия не гоготать в полный голос. Её плечи дрожали от сдерживаемого смеха, а глаза блестели в полумраке зала. Юноша смотрел на неё с таким видом, будто это была его главная победа вечера: не боевик, не попкорн, а именно этот её живой, настоящий смех. И ему было плевать на кино. Он бы слушал этот смех вечно. Сеанс наконец закончился. Свет в зале плавно включился, осветив ряды кресел. Люди начали вставать, переговариваясь. Юра и Лиза тоже поднялись со своих мест, прихватив стаканы и опустевшие коробки из-под попкорна. — Я официально заявляю, — важно сказал он, выходя в коридор, — это был величайший шедевр "квадратных челюстей" и "психов с прямым эфиром". Лиза фыркнула: — А меня особенно тронула сцена, где он уклонялся от пуль, катаясь на офисном стуле. Юрий театрально приложил руку к сердцу: — А ведь именно такие сцены делают кино великим. Они весело переговаривались, спускаясь на эскалаторе вниз, когда она почувствовала вибрацию телефона в кармане. Она вытащила его, глянула на экран — и её лицо тут же озарилось облегчённой улыбкой. — Что там? — сразу насторожился Юра. — Аванс пришёл, — радостно сказала Лиза. Она тут же, почти автоматически, зашла в приложение банка. Пальцы быстро забегали по экрану: 10 тысяч — перевести маме. 1 500 — на оплату коммуналки. Оставшиеся 8 500 она оставила на продукты и проезд. Юноша, наблюдая за ней из-за плеча, недоверчиво приподнял брови: — Подожди... это всё? Елизавета кивнула, убирая телефон обратно в карман: — Ага. Обычное дело. Мне хватает. Ну... более-менее. Юрий ошарашенно смотрел на неё пару секунд, прежде чем выдохнуть: — Ты прикалываешься? Дунтен пожала плечами: — Нет. Я уже привыкла. Главное — всё планировать. Без лишнего. Юра провёл рукой по волосам, всё ещё не веря: — Жесть, Лиз... — Он замолчал, потом буркнул, хмурясь. — Как ты вообще так живёшь? Лиза слегка улыбнулась — не горько, не обиженно, а с какой-то усталой теплотой: — Просто... живу. Другого варианта всё равно нет. Плисецкий молча смотрел на неё, и в груди у него снова что-то болезненно сжалось. Он хотел что-то сказать. Как-то исправить, помочь, подставить плечо — но слова застряли где-то в горле. Поэтому он просто сунул руки в карманы и сказал своим самым дерзким голосом: — Ну всё, Дунтен. Считай, с этого дня у тебя тайный спонсор шоколадок и кофе. Журналистка тихо рассмеялась, чуть качнув головой: — Только попробуй купить мне что-то без моего ведома, Плисецкий. Лишу тебя права голоса в нашем киносовете. Юноша лукаво усмехнулся: — Тогда буду действовать тайно. Через Потю. Девушка расхохоталась, а Юра смотрел на неё и думал, что, возможно, это и есть настоящее счастье — видеть её смех. И знать, что он рядом. Они вышли из торгового центра на вечернюю улицу. Воздух был свежим, пахнул асфальтом после дождя и нагретыми витринами. Лиза и Юра медленно шли вдоль проспекта, болтая ни о чём. Парень рассказывал какую-то забавную историю о тренировке, где один из фигуристов вместо тройного прыжка случайно сальто сделал — и она смеялась так искренне, что у Юры сжималось сердце от счастья. Но вдруг она, всё ещё улыбаясь, бросила с лёгкой, шутливой интонацией: — Ты знаешь, Плисецкий... — она повернулась к нему боком, чуть прищурившись. — Ты так часто куда-то водишь меня, всё время платишь за еду, кино... Мне уже начинает казаться, что ты влюблён в меня. Слова прозвучали легко, с шуткой — но внутри между ними что-то сразу изменилось. Юноша на секунду застыл. И, к удивлению Лизы, его уши вспыхнули алым. Он резко отвёл взгляд в сторону, по-мальчишески буркнув, с натянутой ухмылкой: — Не придумывай, Дунтен. Чё за фигня... — Слова прозвучали грубее, чем он хотел, и тут же зазвенели у него в ушах неприятным эхом. Молодая журналистка почувствовала, как в груди сжалось. Она тоже на секунду потеряла лёгкость. Тихо вздохнув, поправила сумку на плече: — Мне пора домой. Юра сразу напрягся: — Да ну, Лиз... Давай ещё погуляем? Или кофе захватим? Он пытался скрыть это в обычной лёгкости, но в его голосе звучало то самое — тихая, почти детская просьба: "Останься." Лиза мягко, но твёрдо покачала головой: — Правда, Юр. Завтра тяжёлый день. И вообще... — Она на секунду замялась. — Спасибо большое за вечер... Юрий опустил голову, сцепив пальцы в карманах куртки. Он не спорил. Только кивнул. И проводил её до самого дома, молча. Иногда их руки случайно касались, но она осторожно отступала на полшага назад. Когда они подошли к старой парадной её общежития, Елизавета повернулась к нему. — Спасибо за сегодня, Юр, — тихо сказала она. Он смотрел на неё, не зная, что сказать. Хотел сказать "Останься", хотел сказать "Не хочу прощаться", но выдохнул только короткое: — Увидимся. Лиза кивнула, быстро, словно боясь передумать. — Увидимся. Она скрылась за тяжёлой дверью, оставив его стоять на крыльце. Юра ещё минуту смотрел на закрытую дверь, потом тяжело вздохнул, застегнул куртку до подбородка и вызвал такси. Он уехал в ночь, с лицом у окна, чтобы никто не видел, как сильно ему сейчас хочется остаться там — рядом с ней. А она, стоя за дверью, сжав кулаки в карманах куртки, пыталась убедить себя, что всё правильно. Что так нужно. Что она не имеет права давать ему надежду. Потому что за их смехом и прогулками всё ещё стояло то, что нельзя было забыть: ей нужна статья. Официальное интервью. Работа. А Плисецкий был слишком настоящим. И она боялась разбить ему сердце, если позволила бы себе забыть, зачем пришла в его жизнь.

***

Прошло два дня. Утро на катке шло своим привычным чередом: холодный воздух, звон коньков о лёд, сухие команды Якова Фельцмана. — Больше амплитуды в заходе! — крикнул с бортика Яков Фельцман. — И следи за вылетом, Юра! Юный фигурист, скрипнув зубами, снова взлетел в тройной аксель, стараясь выполнить всё идеально. Приземлился чуть жестче, чем хотел, но устоял. Утро на катке шло своим привычным чередом: холодный воздух, звон коньков о лёд, сухие команды Якова Фельцмана. — Руки выше, Плисецкий! Где скорость? Где агрессия? — ворчал Яков, стоя у бортика. Юрий молча стиснул зубы, снова набирая разбег. Его тело, как отлаженный механизм, выполняло всё на автомате — прыжки, вращения, дорожки. Но мысли были где-то далеко, вспоминая Лизу, её смех, её взгляд у подъезда... Он выбросил это из головы резким движением плеч, и вкатился в серию прыжков. В этот момент на каток вошёл Виктор Никифоров. Яркий, как всегда: светлая куртка, лёгкая улыбка, волосы растрепаны после дороги. — О, звёзды уже на льду! — протянул он игриво, махая рукой. Яков недовольно хмыкнул, но ничего не сказал. Легенду льда давно привыкли терпеть — он был Виктором Никифоровым. Попросту вне категорий. Юра закончил прокат, тяжело дыша. Встал, снял перчатки и подошёл к бортику. Никифоров обнял его одной рукой за плечи, легко и по-свойски. — Ну наконец-то! — протянул Виктор, улыбаясь во весь рот. — Как же тут без меня скучно. — Ты откуда свалился? — буркнул он. — Из Японии, — с блеском в глазах сообщил мужчина. — Решал кое-какие вопросы... И, представь себе, в аэропорту сразу увидел твоё фото на новостной ленте. Он скинул сумку на скамейку, облокотился на борт и, хитро прищурившись, добавил: — Представляешь, вся спортивная пресса обсуждает, что ты наконец-то дал интервью! Маленькое, конечно, — Старший фигурист приложил палец к большому и указательному, показывая микроскопическое расстояние, — но всё-таки интервью. И столько фоток выложили — красота, да и только! Юноша насупился: — Не я выкладывал. — Это не важно! — рассмеялся Виктор. — Важно, что ты наконец-то не как призрак на соревнованиях. Народ в восторге! Ты снова на слуху. И... Он подмигнул: — Всё благодаря одной очень упорной девушке. Парень почувствовал, как уши снова начинают предательски краснеть. — Лиза молодец, — продолжил он, искренне. — Умеет быть незаметной, но в нужный момент — взять именно то, что нужно. Вот бы всем журналистам так работать. Юра шмыгнул носом и спрятал взгляд в сторону. Никифоров, не теряя времени, сунул руки в карманы и, как бы между прочим, спросил: — Слушай, а дашь мне её номер? Хочу сам с ней связаться. Она классно работает с тобой. Умудриться взять у тебя интервью — это талант, честно. Поговорить о паре идей для будущего... если она не против поработать ещё и со мной. Юноша сжал пальцы в кулак. Его первая реакция была: "Нет. Не дам." Что-то внутри протестовало. Лиза казалась ему чем-то личным. Особенным. И мысль о том, что Виктор тоже начнёт вокруг неё кружить, вызывала странное, неприятное жжение в груди. Он всё ещё сомневался. Но Елизавета сама хотела стать хорошим журналистом. Ей нужны были возможности. И если он сейчас промолчит — это будет только из-за его эгоистичной ревности. А она заслуживала больше. Он молчал с минуту, глядя на лёд. Потом нехотя пробормотал: — Ладно. Только скажи ей, что я разрешил. И чтоб не пугалась. Старший фигурист рассмеялся: — Договорились. Не переживай, Юрочка. Я аккуратно. Юра молча кивнул и, сняв с перчатки телефон, неохотно продиктовал номер. Потом отвернулся, снова натягивая перчатки. Он не хотел, чтобы кто-то видел, как дрожит его правая рука.

***

Утро было тихим. В кабинете, как обычно, пахло кофе и пылью от старых книг. Слабый свет из окна ложился на её рабочий стол, заваленный заметками, флажками жёлтых стикеров и кружкой с выцветшим логотипом университета. На экране монитора — открытая панель ретуши: Лиза скрупулёзно вычищала фон на снимке, сделанном пару дней назад в квартире Юрия. На фото он сидел на полу. Свет из окна мягко подсвечивал его волосы, а в глазах отражалась лёгкая усталость, перемешанная с миром и чем-то по-домашнему тёплым. Это был совсем не тот Юрий Плисецкий, которого знали фанаты и спортивные журналисты. Дунтен прищурилась, поправила резкость, убрала случайную тень у края ковра. В этих снимках было что-то личное, интимное, настоящее. Телефон на столе завибрировал. Елизавета вздрогнула от неожиданности, оторвалась от экрана и посмотрела на незнакомый номер. С замиранием сердца она взяла трубку: — Алло? — Добрый день. Это Елизавета Дунтен? — прозвучал мягкий, вкрадчивый мужской голос. — Говорит Виктор Никифоров. Думаю, вы меня знаете. Я звоню от Юры. Лиза оторопела. Сердце пропустило удар. — Д-да, это я... — выговорила она, сев ровнее. — Юра дал мне ваш номер, — продолжил седовласый мужчина с лёгкой улыбкой в голосе. — Я хотел поблагодарить вас. Вы — единственная, кому удалось взять у него интервью. Причём без шума и драмы. Это дорогого стоит. И фотографии... — он сделал небольшую паузу. — Очень хорошие. Дунтен почти не дышала. Виктор Никифоров. Тот самый. Она слышала о нём от Рогова — его называли легендой. Пять чемпионатов мира подряд, Финалы Гран-при, золото Европы, техника на грани искусства. После скандала с Юри Кацуки он словно исчез. И теперь звонит ей. Самолично. — Я в восторге от того, как вы смогли подать Юру. Я бы хотел предложить вам поработать и со мной. Может, напишете материал? Подумаем, как подать всё после долгого молчания. И, если не против, я бы не отказался от пары новых снимков. Без постановки. Просто — живые кадры. Вы умеете их ловить. Молодая журналистка не верила своим ушам. Сам Виктор Никифоров. Он не просто знал о её существовании — он хвалил её работу. Она проглотила ком в горле. Пальцы вцепились в край стола. — Я... конечно! Да, с радостью. Это будет… честь. Спасибо вам! — Вот и отлично, — добродушно сказал Никифоров. — Тогда я напишу вам детали. И спасибо, что сразу согласились. До скорой связи. — До встречи, — прошептала Лиза. Звонок оборвался. Комната снова погрузилась в тишину. Елизавета положила телефон, посмотрела на экран монитора, на фотографию Юры — и вдруг рассмеялась, тихо, почти нервно. — Что, чёрт возьми, происходит... Она поднялась, прошлась по комнате, приложила руки к щекам. Виктор Никифоров. Позвонил ей. Попросил написать о нём. Это было даже не признание — это было подтверждение: она не зря старалась, не зря терпела всё — усталость, общежитие, подработки, сомнения в себе. Кто бы мог подумать, что её путь, её имя, её голос — могут быть услышаны такими людьми. В редакции стоял привычный шум: кто-то стучал по клавиатуре, кто-то разговаривал по телефону, а из приоткрытого окна доносился запах горячего кофе и городской пыли. Лиза, вернувшись после звонка Виктора, буквально светилась. Она пробиралась между столами, стараясь не выдать бурю эмоций, но её глаза сияли, а на лице всё время играла улыбка. — Эй, Дунтен! — окликнула её Катя, одна из молодых журналисток. — Ты чего такая счастливая? Выиграла в лотерею? Девушка только покачала головой, прижимая к груди папку с черновиками, и направилась в кабинет редактора. Аркадий Михайлович Рогов, с седеющей бородкой и цепким взглядом, сидел за огромным деревянным столом, уставленным бумагами и старыми кружками. Когда она постучала и заглянула внутрь, он жестом подозвал её: — Заходи, Дунтен. Чего там? Елизавета подошла и, стараясь держаться спокойно, положила папку на стол: — Аркадий Михайлович... Мне сегодня звонил Виктор Никифоров. Рогов приподнял бровь: — Виктор Никифоров? Сам тебе позвонил? — Да, — быстро кивнула Лиза. Редактор задумчиво покачал головой, а потом сузил глаза: — И как, интересно, скромная журналистка, только начавшая карьеру, вдруг очаровала сначала Плисецкого — а теперь и Никифорова? Журналистка слегка замешкалась. Рогов задумчиво потер подбородок: — Интересно... Никифоров, конечно, парень своенравный, но на кого попало не выходит. И Плисецкий... — он на секунду замолчал, пристально глядя на неё, — а этот, как известно, вообще ни с кем не водится. Елизавета невольно напряглась. — Всё чисто, Аркадий Михайлович, — быстро сказала она. — Просто рабочие отношения. Я взяла интервью, он оказался не таким уж страшным... Аркадий Михайлович хмыкнул, барабаня пальцами по столу: — Работа — это хорошо. Но, знаешь, Дунтен... — он пристально посмотрел на неё. — Когда человек вроде Плисецкого, который бегает от прессы, вдруг не только даёт интервью, но ещё и раздаёт твой номер другим... Это говорит не о работе. Это говорит о доверии. Очень личном доверии. Лиза опустила глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этих слов. Доверие. Личное доверие от Юрия Плисецкого. Её горло пересохло, и она сжала пальцы на папке, стараясь сохранять спокойствие. Аркадий Михайлович, наблюдая за ней, чуть смягчился. В его голосе за прозвучавшей строгостью проскользнула нотка заботы: — Это большая ответственность, Дунтен. И большая возможность. С такими связями можно далеко уйти. Только запомни: журналистика — это не дружба. И не романтика. Тут либо ты профессионал, либо тебе быстро обломают крылья. Она глубоко вдохнула, кивнув: — Понимаю. Я буду осторожной. Рогов откинулся в кресле, скрестил руки на груди: — Ладно. Что там Никифоров предлагал? — Он хочет, чтобы я написала о нём статью. И сделал бы для него серию свежих фотографий, — чётко доложила Лиза, возвращая голосу деловитость. — Он сказал, что после истории с Юри Кацуки ему важно восстановить контакт с публикой. И он выбрал меня. В глазах Аркадия Михайловича мелькнул живой интерес: — Статья о Никифорове... Это может быть бомба. Он на секунду задумался, потом твёрдо сказал: — Берись. Только помни: это не фанатский пост в блоге. Это должно быть умное, глубокое интервью. Чтобы и его уважить, и редакцию не подвести. Справишься? Елизавета подняла голову. В груди всё трепетало от волнения, но она твёрдо ответила: — Да, справлюсь. Рогов ухмыльнулся уголком губ: — Вот и отлично. Работай, Дунтен. Он жестом отпустил её, уже переключаясь на следующую папку на столе. Лиза аккуратно закрыла за собой дверь кабинета Аркадия Михайловича и на секунду остановилась в коридоре, чтобы перевести дыхание. В груди по-прежнему бурлило волнение, смешанное с радостью и страхом. Но теперь оно обрело чёткую форму: это был её шанс. Настоящий. Она быстро зашагала к лестнице, ведущей на второй этаж, где находился их отдел. Лестничный пролёт пах старым деревом, узкие окна пропускали тусклый свет пасмурного дня. На каждом шагу каблуки Лизы глухо стучали по деревянным ступеням, отмеряя её внутреннюю решимость. Когда она поднялась на второй этаж и свернула в длинный коридор, привычные звуки редакции снова окутали её: шелест бумаги, ритмичное постукивание по клавишам, негромкие разговоры у кулера. Дунтен миновала несколько кабинетов — отдел новостей, корреспондентов, рекламщиков. В комнате пахло кофе, свежей бумагой и слегка — пылью от старых журналов. Её стол стоял у окна. На нём аккуратной стопкой были разложены черновики, стоял монитор, а рядом — кружка с недопитым чаем. Девушка положила папку на стол, повесила сумку на спинку кресла и наконец позволила себе сесть, зажмурившись на мгновение. Только теперь до неё по-настоящему дошло: Она будет писать о Викторе Никифорове. Для настоящего выпуска. Для реальной аудитории. Где-то внутри взметнулся страх: "А вдруг я не справлюсь?" Но вместе с ним была и тихая, упрямая сила: "Ты справишься. Ты уже прошла путь до сюда." Лиза включила компьютер, щёлкнула мышкой, выводя рабочий стол, и быстро сделала пометку: "Подготовить вопросы для интервью с В.Никифоровым".

***

Вечер был наполнен тихой суетой. Елизавета сидела на полу своей крошечной комнаты, окружённая техникой, аккуратно проверяя каждую деталь. Старая лампа на письменном столе отбрасывала тёплый круг света, подсвечивая её сосредоточенное лицо. Рядом стояли две раскрытые сумки: одна — тяжёлая, переполненная проводами, стойками для света и парами софтбоксов с потёртыми, но ещё рабочими чехлами; вторая — под фотоаппарат и оптику. Девушка бережно протёрла корпус камеры, проверила работоспособность вспышки, пересчитала запасные аккумуляторы — один, два, три. Всё заряжено. Карты памяти она аккуратно рассортировала по кармашкам, как драгоценности. В руке она вертела свой любимый объектив — старенький, с парой царапин на корпусе, но дающий идеальную резкость. "Надо взять и его, и портретник", — решила она, укладывая оба в мягкий отсек сумки. На кровати рядом лежала сложенная форма: удобные джинсы, свободная чёрная кофта с длинными рукавами и куртка — на катке холодно, а работать нужно будет подолгу. В комнате стояла тишина, прерываемая только её деловитыми движениями и едва слышным скрипом пола. Где-то за стеной кто-то глухо смеялся, хлопали двери — обычные звуки старого общежития. Но для Лизы сейчас весь мир сузился до этих двух сумок и предстоящей съёмки. Она поднялась с пола, ещё раз обошла комнату, проверяя: ничего не забыто? Карты? Батарейки? Отражатели? Маленькая тряпка для протирки линз? Всё на месте. Оглядев собранные вещи, Лиза села на кровать, обхватив колени руками. Сердце стучало быстро, будто она уже стояла на катке перед Никифоровым. Фотосессия с Виктором Никифоровым. Не просто интервью. Не короткая заметка для раздела спорта. Она будет снимать легенду льда. И от того, как она справится, может зависеть её будущее. В голове одна за другой проносились идеи: портреты на фоне пустого льда, динамичные кадры в движении, контровой свет, мягкие тени на льду. Она представляла, как Виктор легко скользит по зеркальной поверхности, а она ловит его в объектив, каждое движение — чистая, лёгкая линия. Журналистка выстраивала в уме композиции: ближе, ниже, поймать отблеск прожекторов в волосах, акцентировать внимание на взгляде... Время шло, но заснуть она так и не могла. Лежала в темноте, уставившись в потолок, мысленно прокручивая сценарий завтрашнего утра. Волнение переплеталось с радостью, а радость — с лёгким страхом. Не подвести. Справиться. Сделать так, чтобы он увидел: он не ошибся, выбрав её. Под утро, когда за окном только начал сереть небо, Лиза всё-таки задремала, с лёгкой улыбкой на губах и мечтой — пусть робкой, но уже настоящей — о большом пути, который, возможно, начинался прямо завтра.

***

На катке стояло привычное утреннее безмолвие. Воздух был холодным и свежим, полупрозрачный иней тонкой плёнкой лежал на перилах у бортиков. Юра, привычно зевая, закинул спортивную сумку на плечо и направился в раздевалку, перебирая в голове план тренировки. Открыв дверь, он на секунду замер на пороге. У зеркала, неспешно и с каким-то театральным изяществом, стоял Виктор Никифоров. Он внимательно поправлял волосы, слегка встряхивал светлую прядь у виска, любовно приглаживал воротник тонкой водолазки. Рядом на скамейке были аккуратно сложены перчатки и поблёскивали свеженатёртые ботинки для катания. Юрий поморщился и, проходя мимо, не удержался от язвительного замечания: — Чего это ты тут, как павлин? Щеголяешь. Никифоров рассмеялся — легко, искренне, даже не обижаясь: — Смешной ты, Юрочка, — протянул он, поправляя воротник так, чтобы он идеально лежал. Потом с хитрой улыбкой добавил: — Ко мне твоя Лиза едет. Будет фоткать меня. Нужно же выглядеть на все сто. Плисецкий запнулся на полушаге. Сначала смутился от слов "твоя Лиза" — будто Виктор вслух озвучил то, чего Юра сам боялся признать. А потом пришло второе осознание: Лиза едет... к Виктору. Будет фотографировать его. Смеяться его шуткам. Смотреть на него в объектив. Какая-то неприятная, тягучая волна накатила на Юру изнутри. Он нахмурился, бросил сумку на лавку и буркнул, опуская голову: — Не моя она... — Он потёр шею ладонью, словно оправдываясь, и добавил, ещё тише. — Она просто... прилипла ко мне. Вот и всё. Виктор, не торопясь натягивая перчатки, хмыкнул, будто не поверил ни единому слову. — Конечно, конечно, Юрочка, — с явно насмешливым тоном протянул он, — прилипла. Как магнит к холодильнику. Юноша зыркнул на него исподлобья, но промолчал. Спорить не хотелось. Да и было бы глупо — старший фигурист и так всё понял без слов. Юный фигурист только стиснул зубы и стал переодеваться, молча злясь на себя, на Виктора и на какое-то новое, жгучее чувство в груди, которое никак не хотел называть по имени.

***

Лиза осторожно вытащила из такси две тяжёлые сумки и, вздыхая, поправила ремень на плече. Утренний воздух был прохладным, пахло сыростью асфальта и льдом из глубины катка. Лёгкая дрожь пробежала по телу — от волнения больше, чем от холода. Она толкнула тяжёлую стеклянную дверь и вошла внутрь. Вестибюль встретил её знакомым запахом льда и старого спортинвентаря. Свет горел тускло, полы блестели от натёртого кафеля. И первым, кого она увидела, был Юра. Он стоял, привалившись к стене у турникета, руки в карманах толстовки. При виде неё его лицо чуть заметно осветилось — мелькнула настоящая радость, которую он тут же попытался спрятать за привычной отстранённой гримасой. — О, звезда приехала, — буркнул он, подходя ближе. Елизавета тепло улыбнулась: — Привет, Юр. Плисецкий подошёл ближе и, чуть помедлив — словно борясь сам с собой, — неуклюже предложил: — Давай помогу донести. А то грохнешься тут вместе с барахлом своим. На самом деле, он просто хотел провести с ней хоть пару лишних минут. Побыть рядом. Но сказать это вслух не решался. Он сказал это насмешливо, но в голосе звучало странное напряжение. Лиза на секунду замялась — она-то привыкла справляться сама — но, глядя в его серьёзные, настороженные глаза, всё же кивнула. — Спасибо большое... Юноша быстро перехватил одну из сумок — ту, что потяжелее. Они шли по длинному коридору вглубь катка. Дунтен украдкой поглядывала на Юру, удивляясь: обычно он был прямолинейным до грубости, а сейчас выглядел странно... как будто хотел что-то сказать, но сдерживал себя. Эта напряжённость повисла между ними невидимой ниточкой, слегка тревожа Лизу, но она списала всё на усталость — всё-таки раннее утро, тренировки, нагрузки. Они дошли до бортика катка. Юра поставил сумку и сунул руки в карманы, не уходя далеко. Журналистка, опустившись на колени рядом, начала доставать оборудование: раскрыла сумку с софтбоксами, аккуратно проверяя провода, стойки, свёрнутые отражатели. И в этот момент за её спиной послышались лёгкие шаги. — Доброе утро, Елизавета, — раздался тёплый бархатистый голос. Она резко обернулась — и едва не опрокинула одну из стойкок. Та с глухим стуком упала на пол. Перед ней стоял Виктор Никифоров — высокий, лёгкий на движениях, в серой водолазке и с улыбкой, которая могла бы растопить арктический лёд. — Ой, простите! — пискнула Лиза, покраснев, бросаясь поднимать стойку. Но Никифоров был быстрее. Он ловко нагнулся, подобрал её и с лёгкой улыбкой подал Лизе. — Ничего страшного, — сказал он мягко. — Если честно, я сам иногда так волнуюсь перед съёмками, что всё валится из рук. Он подмигнул ей так по-доброму, что молодая девушка почувствовала, как её щеки мгновенно заполыхали. — Спасибо... — пробормотала она, принимая стойку. Виктор держался очень вежливо, ни капли не свысока — скорее, будто говорил с равной себе. Но тут, не выдержав, рядом раздался раздражённый голос Юры: — Ой, ну конечно. Никифоров включил свою коронную "мальчик с открытки". Виктор, не оборачиваясь, лишь рассмеялся под нос, а Дунтен вспыхнула ещё больше, не зная, куда деть глаза. — Завидуешь, Юрочка? — лениво бросил Виктор через плечо. — Ага, завидую, — фыркнул Юра. — Особенно тому, как ты пафосно свои три волосины перед зеркалом поправляешь. Лиза украдкой взглянула на Юру. Он стоял, сунув руки в карманы, нахмуренный, с насупленным видом — но в глазах у него плясало что-то обиженное и ревнивое. Елизавета поспешно принялась раскладывать оборудование, опустив глаза, чтобы скрыть смущение. Руки у неё слегка дрожали, но она старалась сосредоточиться: штативы, вспышки, аккумуляторы — всё на своих местах. Никифоров с лёгкой улыбкой присел на край скамейки у бортика, наблюдая за её движениями. — Елизаветочка, не торопитесь, — сказал он мягко. — У нас полно времени. Хочу, чтобы вы спокойно подготовились. Его спокойствие передавалось даже через расстояние: казалось, что рядом с ним всё становится проще и легче. А вот Юрий, стоя в стороне, выглядел так, словно готов был взорваться. Он то поправлял край рукава, то крутил замок на молнии, то шумно выдыхал, ни на секунду не сводя глаз с Лизы и Виктора. Когда журналистка поднялась с колен, вытирая ладони о джинсы, мужчина легко встал, подошёл ближе и спросил: — Как хотите построить процесс? Я готов кататься, позировать, стоять в кадре — всё что нужно. Девушка, всё ещё краснея, выдохнула: — Д-давайте начнём с нескольких статичных портретов... потом — немного движений на льду. Просто, естественно. Я подскажу, если что-то нужно будет подправить. — Отлично! — ободряюще улыбнулся Виктор. Он отступил на лёд, плавно скользя вперёд буквально с двух шагов, как будто лёд был его родной стихией. Лиза подняла камеру и, поймав первый кадр в объектив, на мгновение затаила дыхание: старший фигурист стоял в луче света от прожектора, чуть склонив голову, с лёгкой полуулыбкой — образ безмятежности и силы одновременно. Щёлк. Первый кадр. Сзади, от бортика, донеслось ворчание Юры: — Тоже мне, фотомодель... Журналистка сделала вид, что не услышала. Она сосредоточилась на съёмке, отдавая все силы работе. Но каждый раз, нажимая на кнопку затвора, она чувствовала на себе напряжённый взгляд Юры. Он стоял неподалёку, не вмешиваясь, но и не уходя, словно охранял её. Или, может быть, ревновал. Виктор легко скользил по льду, словно родившись на нём. В движении он был потрясающе красив: плавный поворот корпуса, свободная посадка, мягкие, едва заметные усилия в каждом толчке. Лиза сжала камеру в руках, выбрала фокус и начала снимать. — Чуть левее, пожалуйста... Отлично! Теперь улыбнитесь — нет, чуть мягче... Да, вот так! — звенящим голосом командовала она, увлечённая процессом. Никифоров охотно подыгрывал: то игриво расправлял руки, будто приглашая к танцу, то вставал в элегантную линию с приподнятой головой и лёгкой полуулыбкой. Его серебристые волосы ловили свет, отражаясь бликами в холодной глади льда. Лёгкий пар шёл от его дыхания в утреннем холоде — и это добавляло снимкам какой-то сказочной нежности. Всё было бы идеально... Если бы где-то неподалёку не вертелся Юра. Он делал вид, что тренируется: то разгонялся в сторону, то вдруг вставал в стойку для прыжка, то резко тормозил, поднимая брызги льда. Каждый раз, проносясь мимо Лизы и Виктора, он обязательно отпускал какую-нибудь колкость: — О, гляньте, принц на балу... Или, когда старший фигурист особенно старательно позировал: — Ты бы ещё розу в зубы взял, Никифоров. Дунтен пыталась сохранять серьёзность, но уголки её губ постоянно дёргались. Виктор, наоборот, относился к этому с бесконечным терпением — только снисходительно улыбался и, подыгрывая, иногда добавлял движений ещё эффектнее, будто дразня Юру. — Может, мне ещё сальто сделать, Юрочка? Или лёд поцеловать? — Давай, — хмыкнул подросток. — Или можешь меня в задницу поцеловать. И снова с ледяным шорохом пронёсся мимо. Он сделал резкий заход в тройной тулуп прямо в зоне съёмки, намеренно прокатившись в кадре в тот самый момент, когда Елизавета уже нажимала кнопку спуска. Кадр, конечно, был испорчен: размазанная тень Юры пересекла половину изображения. Лиза опустила камеру, удивлённо моргнув. Мужчина лишь беззлобно усмехнулся: — Юра... Ты бы хоть тренировался чуть подальше... Юный фигурист, будто ни в чём не бывало, катился дальше, громко бросив через плечо: — Вы ж тут всё равно весь лёд заняли. Не мои проблемы. Журналистка прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и вновь подняла камеру. — Давайте попробуем ещё раз, Виктор, — спокойно сказала она. Фигурист кивнул и вновь встал в изящную позу: одна рука на бедре, лёгкий разворот корпуса, взгляд — живой, игривый, как будто он шепчет что-то ледяному ветру. Свет софитов отражался в его волосах золотыми искрами. Он менял позы с лёгкостью опытного артиста: скрестил руки на груди, потом чуть поднял подбородок, потом слегка наклонился, будто слушая музыку, звучащую только для него одного. И снова — в кадр влетела фигура. На этот раз Юра, катящийся спиной вперёд, "случайно" заехал в фон съёмки. Лиза опустила камеру и, наконец, не выдержала: — Юрий! Тот обернулся через плечо, сделав вид, что удивлён: — А что? Я тренируюсь. Виктор тихо смеялся, глядя, как Дунтен, покраснев, пытается сохранить профессиональный вид. Она тяжело вздохнула, но собрала всю волю в кулак: — Ладно, — твёрдо сказала она. — Давайте сделаем ещё пару серий. А потом... потом перерыв. Она специально сказала это так, чтобы Юрий понял: если будет мешать — съёмка затянется, а не закончится быстрее. Плисецкий фыркнул, кивнул и отъехал подальше к другому бортику, всё ещё скользя так, чтобы Лиза краем глаза видела его присутствие. Он был как колючая тень на краю её поля зрения: вроде не мешает, но ощущается каждым нервом. Дунтен снова подняла камеру, настроила фокус. — И... отлично, Виктор! Замрите! — звонко скомандовала она. Никифоров, смеясь глазами, принял ещё одну красивую позу: чуть опустил плечи, расслабился, но сохранил ту самую лёгкость в каждой линии тела. Будто не стоял на холодном льду, а парил над ним. Молодая журналистка щёлкала кадр за кадром, чувствуя, как волнение уходит, уступая место настоящему вдохновению. Она ловила каждый отблеск света, каждую эмоцию в его лице: лёгкую насмешку, задумчивость, улыбку — ту самую "настоящую" улыбку, за которую фанаты по всему миру обожали Виктора Никифорова. Наконец, после десятков щелчков затвора и смен поз, Лиза опустила камеру и с облегчением выдохнула. — Всё, — сказала она, улыбаясь. — Думаю можно на сегодня закончить. Спасибо вам огромное, Виктор. Фигурист с лёгкостью съехал к бортику, снял перчатки и, смеясь, протянул ей руку для рукопожатия: — Это тебе спасибо, Елизаветочка. Он слегка наклонился вперёд, заглядывая ей в глаза, и с искренним теплом добавил: — Ты просто умница. Я давно не чувствовал себя так легко на съёмке. Елизавета чуть смущённо сжала его руку, пряча улыбку. Тепло его слов согрело её до кончиков пальцев. А в нескольких метрах от них Юра сжал челюсти, наблюдая за всей этой сценой. Его словно кипятком окатило изнутри. — Вы ещё засоситесь тут давайте! — кинул он, пролетая мимо. Виктор, тем временем, весело продолжил: — Я расчитываю на дальнейшую работу с тобой. Если что, знай: я всегда за сотрудничество, — подмигнул он, отпуская её руку с лёгким, почти невесомым жестом. Девушка рассмеялась, смущённо убирая выбившуюся прядь волос за ухо: — Было бы здорово... Спасибо вам ещё раз. В этот момент юноша, который уже минут пять пытался не вскипеть на месте, резко подошёл ближе. Его шаги по льду были чуть громче, чем нужно, словно он намеренно давал о себе знать. — Ты всё, да? — резко бросил он, обращаясь к Лизе. Она удивлённо посмотрела на него, а он, не дав ей ответить, продолжил с нарочитой небрежностью: — Ну тогда собирай свои причиндалы. Я тебя подвезу. Мужчина вскинул бровь, глядя на Юру с лёгкой усмешкой: — Подвезёшь? Ого, какие мы сегодня заботливые. — Чё не так? — огрызнулся Юра. — Вещей у неё полно, сама не утащит. Или ты, может, хочешь ещё фотосет у парковки устроить? Лиза растерялась. Виктор, конечно, мог бы отвезти её без проблем, но, почувствовав лёгкое напряжение в воздухе, с улыбкой сделал шаг назад. — О, ну если у тебя есть персональный водитель, — подмигнул он Лизе, — я, пожалуй, не буду мешать. Дунтен быстро бросила взгляд на Юру. Он стоял, упорно не глядя ни на неё, ни на Виктора — словно это был просто его "долг" предложить помощь, а не желание провести с ней ещё немного времени. Тонкий укол пробежал по её сердцу. Она медленно кивнула: — Ладно, если не сложно... — Не сложно, — тут же буркнул он, подходя к её сумкам. Он молча закинул одну через плечо, вторую взял в руку и бросил через плечо: — Пошли. Девушка на секунду замялась, повернулась к Виктору и чуть поклонилась: — Ещё раз спасибо. Я пришлю вам фотографии, как только обработаю. — Буду ждать, — улыбнулся он с тем самым своим, фирменным, лёгким блеском в глазах. Когда журналистка догнала Юру в коридоре, он шагал быстро, будто боялся, что она передумает. Сумки глухо стучали о его спину, но он не обращал внимания. — Юр... — осторожно начала Лиза, — ты правда не обязан был... Юра шёл молча, глядя прямо перед собой, тяжело стуча кроссовками по полу коридора. На её тихие слова он только крепче сжал ремни сумок в руках и резко перебил: — Молчи уже, Дунтен. Голос его звучал хмуро, грубовато. Но в нём было что-то не опасное — скорее, отчаянное. Как у человека, который слишком боится выдать лишнее. Елизавета на секунду опешила. Она хотела было сказать ещё что-то — мягкое, благодарное — но, увидев, как напряжены его плечи, передумала. Просто пошла рядом, в шаге от него. Тишина между ними гудела натянутой струной. Когда они вышли на улицу, в лицо ударил свежий утренний воздух. Асфальт под ногами был влажным от недавнего дождя, воздух пах сыростью и ранним Петербургом. Парень молча поставил сумки на тротуар, сунул руку в карман и достал телефон чтобы вызвать такси. Юрий быстро ткнул пальцем в экран, вызвав машину, потом сунул телефон обратно в карман, так и не взглянув на Лизу. Он стоял, сутулясь, словно пытаясь скрыться в собственных плечах от эмоций, что бурлили внутри. Дунтен молча наблюдала за ним. Сумки стояли между ними, как барьер. Она чувствовала — за внешней грубостью пряталось что-то другое. Нервное, болезненное. И это было связано с ней. Молча они ждали. Мимо проезжали машины, сверкали фарами лужи, где-то вдали слышался шум города, начинающего новый день. Наконец, к бордюру подкатила машина. Чёрная, с поблёкшими дверцами и характерной надписью "Такси" на крыше. Юра быстро подхватил сумки, открыл заднюю дверь и чуть грубовато сказал: — Садись. Лиза подчинилась. Она устроилась на сиденье, аккуратно прижимая оборудование к себе, чтобы не мешать. Плисецкий тоже сел рядом, захлопнув дверь так, что таксист обернулся через плечо с недовольным взглядом. Но никаких слов не последовало. Только глухое ворчание двигателя и плеск колёс по лужам. Минуты тянулись в вязком молчании. Девушка то и дело украдкой поглядывала на Юру: он смотрел в окно, отгородившись от неё холодной стеной. Но губы его были плотно сжаты, а пальцы нервно сжимали край куртки. Он злится? На Виктора? На неё? На самого себя? — терялась в догадках она. Наконец, она не выдержала: — Юра... я не хотела тебя раздражать. Если я что-то сделала не так... Юноша медленно выдохнул, глядя вперёд, на мелькающие за окном дома: — Да понял я. — Его голос был хриплым, чуть раздражённым, но совсем без злости. После короткой паузы он пробурчал, уставившись в окно: — Просто... видеть Виктора было противно, поняла? Лиза опустила глаза на свои руки, сжимая ткань пальто. Она хотела ответить, сказать что-то тёплое, правильное, но промолчала. Такси повернуло направо, и вдали показалось здание их редакции — высокий кирпичный дом с облупленной вывеской и знакомым входом, у которого всегда стояли два бетонных вазона с облетающими цветами. Таксист затормозил. Юра быстро расплатился — Елизавета даже не успела предложить разделить стоимость — и, не говоря ни слова, вышел первым. Схватил её сумки с оборудованием, словно они ничего не весили, и широкими шагами направился к дверям редакции. Девушка торопливо выбежала за ним, пытаясь угнаться. — Юр, ты можешь не тащить всё сам, — тихо попыталась возразить она. Парень бросил на неё короткий взгляд поверх плеча: — Могу. И зашёл внутрь первым, придерживая для неё дверь. Вестибюль редакции встретил их привычным шумом: стук клавиш, запах бумаги, телефонные разговоры в полголоса. Юрий донёс сумки до её кабинета на втором этаже, поставил аккуратно у стены и, всё так же молча, развернулся на каблуках. — Юра! — нерешительно окликнула его Лиза, пока он не ушёл. Он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Спасибо тебе... — искренне сказала она. Плисецкий на мгновение задержался, словно борясь с собой, потом буркнул: — Не за что. И ушёл быстрым шагом по коридору, пряча лицо от неё и от самого себя. Дунтен осталась стоять одна посреди комнаты, в окружении тяжёлых сумок и нового, странного ощущения в груди.

***