Интервью без допуска

***

Конец июля. Жара, шумные улицы, чужие лица. А у Лизы — внутри было тихо. После всего — после операции Тимофея, после смеха и поцелуев, после того, как Юрий прижал её к себе и назвал самым тёплым своим поступком «просто помогу — и всё» — она приняла решение. Она не будет писать сенсацию. Не будет рыться в чужой жизни, даже если это «ради семьи». Она сделает то, что может, в рамках совести, и не предаст его. Ни взгляд, полный тепла, ни голос, которым он шептал «я всё равно помогу», ни ту тишину, что возникала между ними и больше не пугала. Она не сдаст Юру. И Рогов пусть делает, что хочет. Конец августа? Пусть. Она работала молча, без лишнего пафоса. Исправляла тексты, верстала обложки, ездила на задания, фотографировала события, в которых не было скандалов — только жизнь. Настоящую. Простую. Её работу теперь хвалили коллеги, и Рогов больше не вызывал — просто молчал, когда проходил мимо, будто знал: не дожмёт. Не выжмет. И не заставит. А Плисецкий… Юный фигурист был другим. Он стал больше молчать, но это молчание было наполнено. Он катался иначе — не в злости, а в концентрации. Стал спокойнее, строже к себе, терпимее к другим. Даже Яков несколько раз, пересматривая тренировочные записи, морщил лоб: — Что-то с ним? Не психует. Руки ж не дрожат. — Может повзрослел? — пробормотал кто-то из команды. Юра всё так же подкатывал к Лизе с кофе и невинной насмешкой: — Ты снова не спала? — А ты снова без завтрака? — фыркала она. Он ждал. Ждал, когда она сама всё скажет. Когда не будет тени в её глазах. Когда она сможет быть рядом — по-настоящему, без тревоги. А она просто была рядом. Просто работала. Просто продолжала быть той, что не сдалась. Не сломалась. Не предала. Потому что, как бы ни сложилось — она выбирала быть человеком. Она сама этого не сразу поняла. Всё было медленно. Почти неуловимо. Как тёплая вода, которая вначале кажется прохладной — а потом вдруг осознаёшь, что тебе в ней хорошо. Она по-прежнему жила в своей маленькой комнатке в общежитии, работала, писала, редактировала, пила кофе по утрам. Но всё чаще — ловила себя на мыслях. Не о статьях. Не о дедлайнах. О Юре. Сначала это были вспышки — воспоминания. Как он смеётся. Как смотрит исподлобья, с этим упрямым блеском. Как хмурится, когда волнуется. Как поправляет волосы, когда злится, и как почти по-взрослому утирает капли воды со лба после тренировки. Потом — взгляды. Встречи. Она всё чаще ловила себя на том, как её взгляд задерживается на его плечах. На его руках. На движениях — точных, отточенных, хищных. На том, как он теперь стал говорить — не только резко, но и мягко, когда был рядом с ней. Он взрослел. Не стремительно. Но неоспоримо. И вместе с ним взрослели её чувства. Когда-то она воспринимала его, как вспыльчивого мальчишку. Слишком юного, чтобы что-то чувствовать «всерьёз». Слишком резкого, чтобы быть рядом. А теперь… Теперь он стоял за неё перед злобными фанатками. Помог её брату. Он не говорил громких слов — но был рядом. Постоянно. Надёжно. И однажды вечером, когда Елизавета уже лежала в кровати, за окном моросил ленивый дождь, а на столе ещё тлел свет настольной лампы — она поймала себя на том, что представляет: А что, если он возьмёт её за руку. Сейчас. Просто так. Без слов. Без шума. Она бы не отдёрнула руку. Более того — она вдруг поняла: ей бы этого очень хотелось. Эти мысли не испугали. Они, как будто, уже давно жили в ней, просто раньше она не разрешала себе их замечать. Теперь — замечала. Как он дёргается, когда она смеётся. Как всегда подаёт ей пальто первым. Как не смотрит ей в глаза, когда взволнован. И как иногда — на доли секунд — смотрит так, будто в нём нет ни капли мальчишки. Только мужчина. Ещё не до конца сложившийся, ещё с заусенцами характера, с ранимостью, которую он скрывает под колкостями, но мужчина. Она ничего не говорила. Не показывала. Только позволяла себе думать. И каждый вечер, прежде чем уснуть, Дунтен смотрела на экран телефона. И мысленно говорила: "Пиши первым, Плисецкий. Я жду."

***

Через три дня Юру пригласили в престижное модельное агентство — сделать серию фотоснимков для обложки модного молодёжного журнала. Это было не просто: престиж, статус, публикации во всероссийских сетях. Для Юры это был шаг в мир не только спорта, но и имиджа. Мир, где внешность и харизма значили не меньше, чем прыжки и дорожки шагов. Лизу неожиданно отправили туда же — от редакции. Снимки обещали быть громкими, и «Невский Вестник» не хотел упустить шанс заполучить материал первым. Она не сразу согласилась, но в итоге — пошла. Отчасти потому что это работа. Отчасти — потому что это Юноша. Съёмка проходила в огромной белой студии с панорамными окнами, где свет заливал пол до самого дальнего угла. По помещению бегали стилисты, осветители, фотографы и ассистенты — в воздухе пахло пудрой, парфюмом и кофе. Молодая журналистка вошла внутрь, повесила пресс-карту на шею. Девушка стояла в стороне с камерой, делая репортажные снимки и наблюдая, как Юру окружили стилисты, визажисты и ассистенты. Юрий стоял у гримёрного зеркала, пока над ним колдовала костюмер — высокая, стройная блондинка с ярким макияжем, короткими ногтями и каким-то слишком уж уверенным в себе видом. Она легко касалась его плеча, поправляла ворот, что-то шептала и смеялась. Парень усмехался в ответ. Не так, чтобы «флирт», но достаточно тепло. И у Лизы внутри что-то сжалось. "Ну и что, он просто улыбается. Она — костюмер. Это её работа. Он же не…" Но когда блондинка отряхнула с его плеча невидимую пыль, наклонившись ближе, чем нужно, и задержалась — журналистка почувствовала, как по спине прошёл горячий, противный укол. Она отвернулась и сделала вид, что проверяет фокус на камере. Но в голове уже звучало: "Пф... Слишком яркая. Слишком худая. Да и вообще..." Юра заметил её почти сразу. Он поднял глаза, и когда увидел Лизу у входа, взгляд его мгновенно изменился. Улыбка стала мягче, теплее — искренней. Он хотел было шагнуть к ней, но костюмерша снова подалась вперёд, касаясь его руки и выравнивая подол пиджака. — Так, держи спину, Плисецкий, — сказала она слегка приказным тоном, — Ты у нас хищник, а не булочка. — Я хищная булочка, — фыркнул Юрий, всё же бросая взгляд на Лизу. Она стояла с камерой в руках, делая вид, что увлечена кадром лампы. Но он знал — она смотрела на них. И знал, что чувствовала. Он усмехнулся про себя. "Ревнует? Может, всё-таки… да?" В этот момент Елизавета взглянула на него снова — и поймала его взгляд. Он смотрел прямо на неё. С лёгкой насмешкой. С тем самым выражением «я знаю, что ты злишься, и мне это немного нравится». Дунтен скривилась. Плисецкий смотрел в её сторону дольше, чем следовало бы. И Молодая журналистка знала — он это сделал специально. Юрий не сразу вышел из-за ширмы. Его переодевали в строгий костюм — чёрный, с узкими лацканами, подчёркивающий плечи, высокий воротник плотно облегал шею. Он казался старше. И опаснее. Свет от софитов заострил линии его скул, глаза отливали сталью. Елизавета уже не фотографировала. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, будто прикрывая себя от чего-то. Или от кого-то. Камера безвольно висела на ремне, взгляд был прикован к юноше. Плисецкий шагнул к центру зала, встал в нужную точку. Фотограф дал команду — и началось. Щёлкали затворы, двигались лампы. Он смотрел в камеру дерзко, с холодной грацией, с той хищной точностью, что делала его на льду неотразимым. Но иногда — лишь иногда — его взгляд соскальзывал в сторону. На неё. Девушка чувствовала это кожей. Он позировал — а смотрел на неё. В какой-то момент она не выдержала. Отошла в сторону, будто бы ближе к ассистенту с планшетом. На самом деле — просто хотела выбраться из под прицела его взгляда. Но куда бы она ни отступила — он всё равно находил её глазами. Через пол часа в студии объявили перерыв. Вспышки погасли, шум стих, ассистенты начали разбирать фоны и кабели. Юный фигурист что-то обсуждал с главным фотографом, лениво потягивая воду из бутылки. Он был в своём элементе — уверенный, светящийся изнутри, сильный. Потом юноша ушёл за ширму — переодеться, снять пиджак, вытереть пот со лба. А журналистка, пока не подошёл никто из других журналистов, машинально прошла к одному из больших гримёрных зеркал у стены. Сначала — просто мимоходом, по инерции. Но потом остановилась. Посмотрела. И не смогла оторваться. Взгляд сам собой зацепился за большое зеркало у гримёрного стола. Прямоугольник с лампочками по краям, в котором отражалась не модель, не журналист — а просто уставшая девушка в потёртых джинсах, серой кофте и с чуть осевшими кудрями, которые она не успела уложить с утра. Она подошла ближе. Мельком, будто нехотя. Но — подошла. Кожа бледная, под глазами — лёгкие, но заметные тени. Волосы пушатся, неопрятно спадают на лицо. Никакой косметики, кроме едва уловимого блеска на губах. Одежда — удобная, но мешковатая, ничего не подчёркивающая. На фоне студийной красоты и модельных костюмов… она выглядела будто из другого мира. Слишком простая. Слишком серая. "Серая мышь", — вдруг подумалось. — "Вот кто я здесь. И рядом с ним… точно не подхожу." Девушка перевела взгляд от лица на своё отражение целиком. Не полная. Нет. Но живот — слегка заметен. В талии хотелось бы минус пару сантиметров. Бёдра широкие. Всё вроде бы женственное, но не ухоженное. Слишком «обычное». Лиза инстинктивно провела пальцами по волосам, будто могла мгновенно уложить их, затем — по щеке. Зачем? Она и сама не знала. Просто вдруг захотелось быть красивой. Для кого? Вопрос был риторическим. "Ты чего, Лиза..." — пробормотала она себе под нос, отводя взгляд. — "Он красивый юноша. У него вся жизнь впереди. А тебе двадцать три скоро. Ему семнадцать. Он твой друг. Близкий. Всё. Точка." Но сердце не хотело никаких точек. Оно щемило. Щемило каждый раз, когда он смеялся. Когда смотрел на неё с искренним интересом. Когда касался её локтя — будто невзначай, но задерживал пальцы чуть дольше, чем надо. Но взгляд всё равно остался в зеркале. Словно в нём она видела себя не такую, как привыкла. А ту, которую прятала. Уставшую. Одинокую. И страшно уязвимую. У той в отражении не было красивой одежды, но было сердце — которое очень, очень хотело, чтобы кто-то его выбрал. Её выбрал. Настоящую. И в этот момент она услышала позади знакомый голос: — Ты что там, фотогеничность проверяешь? Парень вернулся. В другой рубашке, волосы немного растрёпаны, глаза сверкают от лёгкой усталости. Он подошёл ближе и стал рядом в зеркале. — М-м… — он наклонил голову, прищурился. — А зря ты тут стоишь. Теперь зеркало треснет — красоту не выдержит. Елизавета усмехнулась и отвела взгляд. — Угу. Очень смешно. Но голос её звучал глухо. Юра заметил. И стал смотреть не в зеркало — на неё. Прямо. — Лиз... Всё норм? Он стоял рядом, в зеркале отражался — спокойный, красивый, с этим вечным прищуром, будто весь мир для него — лёд, и он готов его обкатать. Но сейчас в его взгляде было что-то другое. Тонкое. Ожидающее. Он почувствовал перемену в ней. Дунтен стояла рядом. Молчала секунду, две. Потом медленно повернула голову и посмотрела прямо на него. Её глаза были усталыми, но не пустыми. Они были полны того, что уже слишком долго копилось. — Тебе честно? — спросила она. — Или в стиле "всё хорошо"? Голос прозвучал почти шепотом. Не потому что слабый — потому что ей не хотелось кричать. Хотелось просто, чтобы он услышал. Юрий на секунду опешил. Как будто не ожидал, что она так прямо. Он кивнул. Осторожно, но уверенно. — Честно, — сказал он. — Только честно. И взгляд его стал серьёзным. Без иронии. Без подколов. Он действительно ждал правду. Молодая журналистка отвела глаза. В груди сжалось. Она вдохнула — коротко, будто перед прыжком. И медленно выдохнула, всё ещё глядя в пол: — Тогда… Я не чувствую себя красивой. Не чувствую себя нужной. Я смотрю на всех этих идеальных девочек, на тебя — такой ты сильный, свободный, яркий… и думаю: «Я здесь вообще зачем?» Я чувствую, что с каждым днём становлюсь всё незаметнее. Даже для себя. Она посмотрела на него, чуть приподняв брови, будто размышляя: а выдержит ли правду Плисецкий? А потом — еле заметно улыбнулась. Устало. С горечью. — Я стою тут уже десять минут и думаю, когда стала выглядеть, как человек, который не нужен. Ни себе, ни кому-то ещё. Вот и всё. Юра застыл. И воздух между ними стал плотнее, как будто замкнулся в одном дыхании. Юный фигурист стоял как вкопанный. Его рука, всё ещё державшая бутылку воды, медленно опустилась. Он смотрел на неё — и в груди что-то скручивалось в тугой, болезненный ком. Не из-за того, что девушка что-то сказала. А из-за того, что она это чувствовала. — Не нужен? — переспросил он тихо, будто боялся, что ослышался. Журналистка опустила глаза. Улыбнулась уголками губ — та самая, горькая, маскирующая слёзы. — Да ну. Не бери в голову, — быстро добавила она. — Просто что-то с утра... навалилось. Устала, не выспалась, выгляжу как мятая простыня… А рядом ты. Модный, красивый, желанный всеми. На тебя костюмерши вот так вешаются, — она щёлкнула пальцами, — а я сижу в углу как технический персонал. Вот и всё. Она попыталась отмахнуться от эмоций. Повернулась к зеркалу и начала поправлять свои кудри, будто надеясь, что если привести их в порядок — сердце тоже затихнет. Но юноша подошёл ближе. Встал рядом. Отражение теперь показывало их двоих. — Ты видишь одну картинку, — сказал он медленно. — А я вижу совсем другую. Лиза скосила на него взгляд, в глазах читалась капля надежды. — И что же ты видишь? Он посмотрел на неё в зеркале. Прямо. Нежно. С той самой серьёзностью, которую она раньше в нём не умела читать. — Я вижу девушку, из-за которой у меня срываются тренировки. Из-за которой я злюсь, когда кто-то ей пишет. Из-за которой я учусь быть взрослым. Из-за которой я себя лучше чувствую. Я вижу ту, кто делает самый сильный глинтвейн и говорит честно, даже когда больно. Я вижу Лизу. Не серую. Не мятую. А — настоящую. Он отступил на шаг. Не с обидой — с уважением. Потому что Юрий Плисецкий научился сдерживать себя, когда речь шла о ней. Елизавета подошла к зеркалу. Видела в отражении себя. И его. Его за её спиной. — Просто мне нужно немного… привыкнуть к мысли, что кто-то может видеть во мне больше, чем вижу я сама. Парень кивнул. И больше не стал ничего говорить. Просто подошёл, взял её за руку — и сжал. Крепко. И Дунтен, вместо ответа, сжала его пальцы в ответ. А потом — прозвучал голос ассистента: — Плисецкий, готов к следующей съёмке? Юра выпрямился, отпустил её руку не сразу — с усилием. И на секунду задержал взгляд. — Смотри. Я сегодня твой. Целый день. Не упусти кадры. — Не упущу, — тихо улыбнулась Молодая журналистка. — Ни одного.

***

На следующий день Юрий катался на льду, как заведённый. Каток был почти пустой — раннее утро, ещё до основной тренировки. С потолка падал холодный свет, в зале стояла чуть влажная прохлада, лезвия скользили по льду с мягким свистом. В ушах — плотно сидели наушники. Он включил плейлист, не особо выбирая, и та самая песня хлынула в голову, словно кто-то читал его мысли вслух. "Что же ты наделала? Теперь нету выбора... Теперь либо любить тебя, либо мне сгорать дотла..." Плисецкий резко толкнулся, разогнался и вылетел в тройной флип. Почти идеально. Почти. Он раздражённо выдохнул. Голову ломило не от физической усталости — от всего этого внутри. Его тело двигалось в темпе песни — резкие повороты, переходы, прыжок. И тут же — ошибка. Приземление с перекатом. Он не упал, но качнулся. Остановился. Тяжело дышал. Склонился вперёд, опираясь на колени. Закусил губу. "На первый взгляд кажется безвредная, а потом в голове чушь несусветная..." Он посмотрел в дальний конец катка. Словно видел Лизу. Её глаза. Голос. Её смех, когда она примеряла те самые джинсы. Её «прости», её слёзы. Её голос, когда она запрещала ему говорить те слова… и то, как он хотел их всё равно сказать. "Будь аккуратен, будь начеку... Съест твоё сердце прямо в аду..." Он закрыл глаза — на мгновение — и увидел её лицо. Елизавета. С тем мягким взглядом, когда держит в руках камеру. С той чуть нахмуренной бровью, когда спорит. С тем поцелуем в висок — не настоящим, не про любовь, а случайным, нежным, почти детским. Но который он помнил до дрожи. "Моя голова винтом Когда я перед собой вижу тебя наяву Сердце моё полно веществом Я говорю: "Нет", а оно: "Люблю"!" Он крутнулся на льду, отпрыгнул от борта и пошёл в связку — вращение, шаги, прыжок. Но всё время перед глазами — она. Как в зеркале. Как в обнимку с фотоаппаратом. Как в том костюме с примерки. Как спящая на его плече. — Твою мать... — выдохнул он, скинув капюшон и сжав кулаки. Песня продолжалась, будто добивала: "И сколько б не лечился, и сколько б не молился... И, думал, отцепился, но снова возвратился..." Он остановился у борта, тяжело дыша, опёрся локтями на холодный металл. В груди жгло. Признания, которые так и не сказал. Слова, которые застряли в горле. Желание просто сказать ей: «Я с ума схожу от тебя». Но вместо этого — молчал. Ждал. Терпел. Говорил себе «нет». "Я говорю: "Нет", а оно: "Люблю"!" Юный фигурист снял наушники, уставился в лёд под ногами. Он знал — его рвёт изнутри. Не от боли. От любви. И никакая тренировка не могла этого заглушить.

***

Прошёл почти месяц после той съёмки. Месяц тишины без признаний, но с каждым днём — всё меньше молчания. Юрий и Елизавета будто учились быть рядом по-новому. Они не называли это «отношениями». Они не говорили вслух «мы». Но что-то между ними росло. Медленно, осторожно, как цветок сквозь камень. Он приходил к ней в редакцию с кофе. Иногда ждал возле подъезда с пакетом пирожков. Писал сообщения ни о чём, но всегда с заботой: "Ела сегодня?" "У тебя голос вон там на эфире — как у уставшего ёжика. Спи нормально." "Прогулка. Сегодня. Без отговорок." А она не отталкивала. Девушка не спешила. Она будто сама удивлялась, как легко Юрий Плисецкий — фигурист, скандалист, чемпион — становится частью её повседневности. Она не говорила «ты мне нравишься», но замечала, как тянется к нему взглядом, как улыбается, когда он рядом. Как ищет в толпе его голос. Как сердится, когда он рискует, падает на тренировке, спорит с журналистами. Она медленно, очень медленно задавала себе вопрос: "Это дружба?" "Это просто благодарность?" "Или всё-таки… нечто большее?" А юноша — он держался. Он боялся. Не страха перед болью. Нет. Он справлялся с падениями, с травмами, с прессой. Но признаться ей… Признаться, что думает о ней по ночам, что хочет касаться её руки не как «просто друг», а как мужчина… Это пугало. Он видел разницу. Шесть лет. Двадцать три и семнадцать. "Она старше. Умнее. Целеустремлённая. Она — настоящая женщина, а я?" Он корил себя за каждый взгляд на её губы. За желание поцеловать, когда она смеётся. За то, как сердце стучало, когда она просто клала голову ему на плечо. "Она не может любить меня. Не такого. Не сейчас…" И в этом молчании он вдруг вспомнил. — Пятнадцатого… — пробормотал он сам себе. — Пятнадцатого августа… День рождения. И решение пришло сразу. Юра хотел подарить ей что-то особенное. Не просто цветы. Не книжку. Что-то, что покажет: «Я тебя вижу. Я тебя ценю. И хочу, чтобы тебе было хорошо.» Он вспомнил её старенький телефон. Сбитый угол, тусклый экран, камера, которая запускалась по три секунды. И не став спрашивать — просто пошёл вечером в магазин техники. Парень ходил по магазину техники с видом человека, готового потратить всё, лишь бы улыбка на лице Лизы была искренней и тёплой. Сначала он взял в руки смартфон — точь-в-точь как его. Современный, быстрый, красивый. Но потом его взгляд скользнул в сторону новейшей модели, чуть крупнее, мощнее, с более ярким дисплеем и лучшей камерой. Телефон на поколение выше. С тонким корпусом, жемчужным оттенком, потрясающей камерой и максимальным объёмом памяти. Цвет — холодный серебристо-голубой, как её глаза. Консультант удивлённо переспросил дважды: — Точно его берёте? — Да, точно, — отрезал Юра, не раздумывая. Он вышел из магазина, держа коробку в пакете, как что-то сокровенное. И направился в ювелирный. Вошёл туда с лёгкой нерешительностью. Девушка-продавец подошла с улыбкой, но когда поняла, что он — это тот самый Юрий Плисецкий, сдержанно замерла. Фигурист долго бродил между витринами, смущённо кашлял, переглядывался с продавщицей, которая сначала решила, что он выбирает что-то для мамы. — Вам помочь? — Да, — Юрий чуть почесал затылок. — Мне нужно... что-то особенное. Цепочка. И кулон. — Для девушки? — с профессиональной мягкостью уточнила продавщица. — Да, — коротко кивнул он. — На день рождения. Ей скоро двадцать три. Она — не про гламур. Умная. Настоящая. И глаза у неё… серо-голубые, с жёлтым в центре. — Он замолчал, вдруг осознав, как много сказал. Девушка расплылась в лёгкой, искренней улыбке. — Давайте попробуем что-то подобрать. Белое золото или жёлтое? — Белое. Её оттенок. Они вместе перебрали десятки вариантов. Что-то было слишком вычурным, что-то — слишком простым. Плисецкий морщился, качал головой, сомневался. Продавщица терпеливо показывала новые варианты, вытаскивала маленькие подушечки с аккуратно разложенными цепочками, советовала. И вдруг… Он заметил его. Кулон. Маленькая планета. Миниатюрная сфера, будто собранная из матового голубо-серого камня, обрамлённого тонким кольцом белого золота. Камень играл при свете — в нём отражались и свет, и глубина. Цвет был точь-в-точь как глаза Елизаветы: мягкий, туманный, с внутренним сиянием. Юный фигурист замер. — Вот он, — сказал он тихо, почти себе. — Вот этот. Только этот. Продавщица подала украшение на бархатной подложке. — Очень редкий экземпляр. Авторская работа. Хотите примерить на подставке? — Нет, — усмехнулся он. — Я знаю, как это будет смотреться. И на ком. Юрий купил цепочку из белого золота с этим кулоном без колебаний. Красивую коробочку обернули в нежную серебристую бумагу, перевязали тёмно-синей лентой. Он посмотрел на неё в последний раз, прежде чем убрать в пакет. "Это не просто подарок. Это ответ. На все её "почему". На её отражение в зеркале. На её "не чувствую себя нужной". На её страх быть незаметной." Выходя из салона, он уже думал о другом, остановился у фонаря, сел на скамейку и задумался. "Куда её пригласить?" Хотелось чего-то настоящего. Не громкого. Но чтобы она почувствовала: это важно. Что она — важна. Не как коллега. Не как фотограф. Как Журналистка. Как та, кого он..... Юноша, держа коробочку с кулоном в кармане и тщательно упакованный новенький телефон в пакете, шёл по Невскому, словно держал в руках не подарки — а ключи к самому важному вечеру в её жизни. "Она ведь никогда не позволяла себе ничего по-настоящему праздничного..." — думал он, вспоминая, как Лиза с робкой улыбкой крутилась в новой блузке в примерочной, как долго отказывалась от кофе в модной кофейне только потому, что "слишком дорого". Он зашёл в кафе, сел у окна, заказал чай — и достал телефон. Он не был романтиком в классическом смысле — не писал стихов и не знал, как «правильно» устраивать свидания. Но он знал Лизу. Знал, как редко она позволяет себе что-то большее, чем "должна". Как экономит. Как не покупает себе шикарные платья, как не заказывает десерты в кафе, если это «не в счёт». Как живёт, будто постоянно должна кому-то доказать, что справится. И в нём всё сжалось от одной только мысли — что 15 августа она проснётся в своей тесной комнате и будет думать не о себе, а о других. Снова. "Нет," — решил он. — "Не в этот раз." И он начал искать. Панорамные рестораны. Виды на Неву, крыши Питера. Никакого пафоса — только уют, тёплый свет, свечи на столах и чистое небо, если повезёт с погодой. И наконец нашёл. Ресторан на крыше высотного питерского дома, с видом на Неву, мосты и огни. Кирпичные стены, панорамные окна от пола до потолка, мягкий свет фонарей с улицы, лёгкая классическая музыка на фоне и главное — эта открытая, глубокая, бесконечная перспектива Петербурга, разлитая за окнами в серо-синем сиянии. 15 августа. 17:30. Столик на двоих. — Она это запомнит, — прошептал Парень себе под нос, пока бронировал столик. Он выбрал стол у окна, чтобы Елизавета могла видеть весь город. Попросил заранее подготовить свечи и клубничный чизкейк с надписью "С днём рождения, Елизавета" — он настаивал на полном имени, потому что оно звучало гордо. И — мягко намекнул администратору, что не будет против, если под конец вечера заиграет что-то романтичное. В голове уже складывался план. Позвать её. Не напрямую. Просто сказать: "Слушай, там будет красиво. Надень что-нибудь классное. Ради меня, а?" Прийти за ней лично. Дождаться, пока она выйдет, вся смущённая, в новом платье. Ужин. Разговоры. Смех. Не спешить. А потом... "Хочешь, заедем ко мне? Там есть кое-что..." И дома, где уже будет коробка с телефоном, и та самая бархатная коробочка с кулоном, он всё ей вручит. Не сразу. Сначала — чай. Или фильм. Или просто сидеть рядом. А потом — подарки.

***

15 августа началось неожиданно спокойно. За окном лениво шуршал ветер, солнце мягко пробивалось сквозь пыльное окно в комнате, пахло утренним городом и вчерашним кофе. Дунтен проснулась без будильника — просто открыла глаза и на минуту не двигалась, ловя редкое чувство тишины внутри. И в эту тишину ворвался звонок. «Мама» — высветилось на экране. — С днём рождения, доченька!!! — донеслось с той стороны, как только она нажала «принять». На экране — лицо мамы, уставшее, но светлое. А рядом — взлохмаченный Тимофей, с торчащими во все стороны волосами и зубастой улыбкой. — Ли-и-иза-а-а! — закричал он. — Ты теперь почти старая! — Тимофей! — возмутилась мама. — Ну ладно, не старая… но тебе уже 23, ты знала? — Спасибо, я как бы в курсе, — рассмеялась Молодая журналистка, прикрывая глаза рукой. Они болтали долго, обсуждали еду, какие сериалы смотрят, что происходит в деревне. Младший брат, сияющий и бодрый, уже начал тараторить, рассказывая о новой настольной игре, о коте, который украл сосиску, и о том, как он "сильно-сильно скучает" по ней. Разговор затянулся. Почти два часа. Они говорили о делах в деревне, о школе, о том, как мама наконец-то купила себе новое пальто ("со скидкой, представляешь?"), о здоровье Тимофея, который теперь выглядел живым, здоровым, почти невозмутимым в своей энергии. И было что-то в этом разговоре по-настоящему светлое. Как будто весь ужас последних месяцев отступил. Девушка смеялась, гладила экран пальцами, поджимала губы, чтобы не разреветься от нежности. Когда звонок закончился, на сердце было тепло. Журналистка пошла в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на своё отражение — чуть припухшие от сна глаза, лёгкая улыбка. Вернувшись в комнату, она бросила взгляд на телефон, оставленный на кровати. Экран мигал: 3 пропущенных. А в тот же момент — ещё один вызов. Юра. Она машинально провела пальцем по экрану, отвечая. — Алло? — Наконец-то, — Юрий выдохнул, и по тону было ясно: он волнуется. Лиза усмехнулась. — Ну привет, паникёр, — проговорила она, не скрывая улыбки. — Я недавно проснулась. Или ты думал, я сбежала с другим? — Ха! Смешно, — пробурчал парень, но в голосе уже слышалась улыбка. — Я просто… Я думал, ты уже на ногах. У тебя же сегодня день рождения. Праздник. Ты должна быть в сиянии, как новогодняя ёлка. — Извини, — Елизавета чуть улыбнулась, сев на кровать. — Мама с Тимохой звонили. Мы зависли почти на два часа. — Ну ладно, если они — прощаю, — фыркнул он. — Но слушай внимательно. Сегодня ты должна быть в одном очень важном месте. В красивом виде. — Звучит подозрительно, — Дунтен подняла бровь. — А если я спрошу, куда именно? — Не узнаешь. Это сюрприз. — Юра… — Да, да. Я знаю. Ты не любишь сюрпризы. Но... поверь, этот ты запомнишь. Будь готова в пять. Нарядная. И не смей опаздывать, ясно? — Есть, товарищ капитан, — хихикнула Молодая журналистка. — Всё, отключаюсь. И не вздумай собираться в джинсах, слышишь? Он отключился. Журналистка сидела, глядя на экран. Её пальцы всё ещё держали телефон, как будто он был горячим. Она вздохнула, потом медленно встала и подошла к шкафу. Открыла дверцу и оглядела немногочисленные наряды. Сердце билось чаще. «Что-то красивое» — звучало просто. Но для Елизаветы это было сложно. У неё не было ничего, что подходило бы под «вечер». Всё было либо «удобно», либо «дёшево», либо «сойдёт». Но она вспомнила то самое платье, которое они как-то купили вместе. То самое, что она всё никак не решалась надеть. Бледно-голубое, чуть ниже колена, с мягкими складками на талии и лёгкими полупрозрачными рукавами. Оно висело на плечиках в глубине шкафа — почти забытое, почти чужое, и всё же… именно сейчас оно казалось тем самым. Тем, в котором не нужно было притворяться. Не роскошное. Но — красивое. Настоящее. Елизавета взяла его аккуратно, словно это была драгоценность, и приложила к себе, повернувшись к зеркалу. — Ну что, — пробормотала она отражению. — Попробуем быть красивой? Телефон в руке Лизы едва успел «остыть» после звонка Юры, как снова завибрировал. Входящий вызов: Виктор Никифоров. Она моргнула. Подняла брови. Ответила с осторожной улыбкой: — Алло? — Елизаветочка Дунтен! — воскликнул знакомый голос с тем самой легкой хрипотцой. — С днём рождения, солнце питерской прессы! Девушка засмеялась, слегка удивлённая: — Виктор… Спасибо Вам! Но как вы... откуда… — А ты думала, твоя дата рождения останется тайной? — хмыкнул он. — Я как профессиональный разведчик всё узнаю. Правда, тут помог один белокурый паренёк… — Юра? — улыбка на её лице стала чуть мягче. — Конечно. И не только дату твоего рождения, — с лукавинкой сказал Никифоров. — Так что скоро к тебе постучится кое-что красивое. Убедись, что ты не в халате. — Виктор… Что вы опять придумали? — Всего лишь поздравить. Элегантно. В своём духе. Жду фотоотчёт. Кстати, Юри просил передать тоже «огромное спасибо за статью». Он сказал: "Теперь в Японии думают, что я романтик. Спасибо вам за это." — Мужчина смеялся легко и открыто. — Я рада, что статья понравилась. Спасибо вам, правда. И за то, что вы не забываете. — Как я могу забыть девушку, благодаря которой наш дуэт снова стал хитом? — сказал он с теплотой. — Ладно, отключаюсь. Но подарок уже едет. И, пожалуйста, не забудь — ты его заслужила. Через полчаса в дверь позвонили. Журналистка, растерянно выглянула в глазок. Там стоял курьер с огромной коробкой и букетом, который больше напоминал маленькое дерево, чем флористическую композицию. — Для Елизаветы Дунтен, — с улыбкой произнёс парень. — С днём рождения от Виктора, — добавил, взглянув на записку. На карточке: «Светлым людям — светлые подарки. Оставайся настоящей. Твой Витя.» В коробке оказалась отборная клубника в бельгийском шоколаде, украшенная золотыми посыпками и съедобными цветами. А букет был с акцентом на белые пионы, лаванду и анемоны, связанными в тонкую серебристую ленту. Лиза, стояла посреди комнаты и не знала — смеяться или плакать. Наверное, и то и другое. Ближе к полудню, когда Елизавета уже успела поставить цветы от Виктора в вазу, вытереть слёзы от переполняющей нежности и переодеться во что-то повседневное, в Telegram пришло уведомление. Новое голосовое сообщение от: Юри Кацуки Она моргнула. Пальцы замерли над экраном. С любопытной улыбкой Дунтен нажала "воспроизвести". Из динамика донёсся чуть смущённый, аккуратный голос с характерным японским акцентом, но на русском и осторожной интонацией: — Э-э… Елизавета-сан, здравствуйте… Это… это Юри Кацуки. С днём… с днём рождения! Очень добрый человек… Э-э… да! Он запнулся, слышно было, как кто-то на заднем плане засмеялся — возможно, Виктор. — У вас день… хороший. До свидания! Сообщение закончилось на этом, а Молодая журналистка невольно приложила руку к губам, сдерживая тёплый смех. Это было так искренне, так по-настоящему мило, что сердце защемило. Девушка сидела, держа телефон у груди. Её губы расплылись в нежной улыбке. Голос Юри был таким искренним, трогательным и на удивление личным. Она тихо пробормотала в экран: — Спасибо тебе, Юри. Ты самый настоящий. А потом долго ещё сидела с телефоном в руках, чувствуя, как этот день становится не просто «ещё одним днём рождения», а чем-то очень важным. Чуть позже комната наполнилась тихим звоном косметики, шелестом ткани, звуками заколки, защёлкнутой в волосах. Она уложила кудри, как могла — не идеально, но аккуратно, слегка подчеркнув щёки румянами и накрасив губы прозрачным блеском. Не ярко. Но в зеркале смотрела уже не "уставшая редакторка из общежития". А — девушка, которая позволила себе быть красивой. Туфли — старые чёрные, почти не ношеные. Не модные, но элегантные. Когда часы на телефоне показали 16:58, она уже стояла около парадной. Лёгкое платье чуть колыхалось, каблуки — пусть и небольшие — придавали осанке грациозность, а в руках она сжимала маленькую сумочку. Сердце колотилось. Именно в этот момент у подъезда раздался короткий гудок. Такси плавно подъехало к общежитию, и сердце Лизы ударилось о рёбра. Это был не обычный эконом, а аккуратное белое авто бизнес-класса, из которого в следующую секунду вышел Юрий. Фигурист стоял, опершись на дверцу, в чёрной рубашке с закатанными рукавами и классических брюках. Без излишков. Но с каким-то внутренним блеском, с тем самым выражением лица, которое говорило: «я волнуюсь, но я здесь». Он поднял глаза, будто почувствовал её взгляд, и застыл. Потом — медленно, широко улыбнулся. Без слов. Без шуток. Он встретил её взглядом. Заметил, как она чуть смутилась, как опустила глаза, как скользнула рукой по волосам, будто что-то поправляя. — Ну... — выдохнул Плисецкий. — Офигеть. — Что, плохо? — пошутила она, чтобы скрыть дрожь. — Плохо? — Парень качнул головой. — Это... это вообще преступление — быть такой красивой. Он протянул ей руку. И в этот момент — всё будто замерло. Суета города, звуки машин, разговоры на тротуарах — всё отступило. Осталась только она — Елизавета, стоящая в лёгком голубом платье, с сияющими глазами, и он — Юрий Плисецкий, юноша с лёгкой улыбкой и дрожью в пальцах, протягивающий руку не просто как приглашение, а как признание. Журналистка сделала шаг вперёд. И вложила руку в его. И пальцы Плисецкого дрогнули — от прикосновения, от нахлынувшего, от всего, что он так долго держал в себе. Он не сказал «ты прекрасна» — но в том, как он сжал её ладонь, как посмотрел в глаза, было гораздо больше. — Готова? — спросил он, не отпуская. — Всегда, — тихо ответила она. Они сели в машину. Внутри было тихо, прохладно. Свет вечернего Петербурга просачивался сквозь окна, а воздух казался густым от ожидания. — Мы куда? — наконец спросила журналистка, глядя на него с лёгкой улыбкой. — Сначала просто едем. Потом ужинаем. А потом... — он повернулся к ней, — потом ты поймёшь, почему я неделю репетировал, как это устроить. Она рассмеялась. — Репетировал? — Ну... я ведь не Никифоров. Я не умею легко. Я — всерьёз. Ресторан на крыше встретил их мягким светом, открытыми окнами, видом на сияющие воды Невы и пульсирующие огни мостов. Музыка была едва слышной — лёгкий джаз, живой, интимный, как их вечер. Официант провёл их за столик у самого стеклянного края. Скатерть — белая, свеча — в стеклянном фонарике. Вокруг — только редкие пары и неяркий свет фонарей. Питер казался волшебным. Глубоким. Их. — Ты с ума сошёл, — шепнула Лиза, когда они сели. — Это слишком... — Это — ровно то, что ты заслуживаешь, — перебил её Юрий. — Ни больше. Ни меньше. Он не строил из себя взрослого. Он просто был собой. Тот самый парень, который покупал пирожки у метро и злился на фанаток. Но сегодня — в нём было что-то совсем другое. Спокойствие. Сила. Настоящее восхищение. Плисецкий сделал вид, что читает меню, но на самом деле — следил за тем, как она улыбается, как смотрит по сторонам, как украдкой поправляет прядь у виска. — Ты сейчас выглядишь как героиня из французского кино, — тихо сказал он. — Честно. — А ты как… — Елизавета задумалась. — Как человек, которому можно доверять. Даже если он всё ещё делает вид, что не умеет в романтику. — Эй! — фыркнул он. — Я сегодня целых два раза был романтичным. Это уже подвиг. Поначалу они говорили о привычном. О работе. О съёмках, об очередной истерике редактора, о том, как Юрий чуть не опоздал на тренировку из-за того, что проспал. Дунтен смеялась, а он смотрел на неё так, будто слышал этот смех впервые — и хотел слышать снова, и снова. — Помнишь, как я в Саппоро разозлился на оператора? — говорил он, облокотившись на стол и подвинув чашку с чаем. — Ты тогда смотрела на меня так, будто собиралась вылить мне кофе за шиворот. — Потому что я серьёзно собиралась, — усмехнулась она. Они ели не спеша: салат с рукколой и сыром, лёгкие креветки, лимонад с мятой. Всё было ненавязчивым, тонким, будто ресторан знал: акценты — не в еде, а в настроении. Елизавета рассказывала о брате — как он снова начал рисовать, как сделал подарок на день рождения своими руками. Юноша внимательно слушал, не перебивая, только иногда задавал уточняющие вопросы. И в его глазах было то особенное выражение, которое она знала по себе — он в этот момент не думал ни о чём другом. Только о ней. А потом, когда принесли десерт, появился чизкейк с надписью: «С днём рождения, Елизавета». Она на миг застыла. Затем — медленно прочла, коснулась букв пальцем. — Полное имя? — спросила она с улыбкой. — Потому что оно звучит… как ты. Чётко. Уверенно. Красиво, — ответил он. Главное было — в тишине. В этих паузах между словами, когда они встречались взглядами. Когда он чуть дольше, чем нужно, смотрел на её губы. Когда она касалась бокала и смущённо прятала глаза. И парень всё чувствовал. Чувствовал, как внутри него поднимается это странное тепло, почти обжигающее. Он не знал, можно ли это называть любовью — вслух. Но он знал: если бы кто-то спросил его сейчас, кого он выберет — он бы даже не подумал. Её. Всегда её. Когда ужин подошёл к концу, Юрий расплатился — и, выйдя из ресторана, повёл её в сторону такси. — Ещё не всё, — сказал он, немного сжав её ладонь. — Куда мы? — Дунтен приподняла бровь, но не остановилась. — Домой. Ко мне. Только… не бойся. Просто чай. И кое-что... важное. Они ехали молча. Такси двигалось плавно по вечернему городу, фары машин отражались на мокром асфальте, Петербург переливался огнями мостов, витрин и редких летящих капель дождя. Внутри салона было тепло и тихо — слышалось лишь глухое дыхание вентиляции да приглушённое сопение радиостанции, где ведущий что-то рассказывал о погоде на завтра. Елизавета смотрела в окно, будто в экране. Огни города скользили по её глазам, по щеке, по рукаву голубого платья. Она молчала, но её плечи были расслаблены, губы — приподняты. Легкая, искренняя улыбка пряталась в уголках. Юра сидел рядом, чуть развернувшись в её сторону. Он краем глаза видел, как она держит ладонь на коленях — свободно, без напряжения. Сердце у него билось с бешеной скоростью. Несколько раз он будто собирался заговорить, но не решался. И только потом, в один короткий момент внутренней смелости, он медленно, осторожно опустил свою ладонь поверх её. Не резко. Не смело. А почти неуверенно — как будто касался чего-то хрупкого. Пальцы его слегка дрожали, но, как только коснулись её кожи, дрожь стала тише. Он не сжал её ладонь. Просто… положил сверху. Чтобы быть рядом. Чтобы она почувствовала — он рядом. Елизавета не посмотрела. Не обернулась. Не сдвинула пальцы. Она просто продолжала смотреть в окно. Но её губы… чуть дрогнули. И он увидел — эту улыбку. Ту, которую она не хотела показать. Тихую, нежную, почти невидимую. Но она была. И Плисецкий тоже улыбнулся. Не громко. Не торжествующе. Просто счастливо. Они вышли из такси, и прохладный воздух с нотками ночного Питера сразу обнял их. Молодая журналистка поправила прядь волос, стараясь скрыть волнение, а Юрий расплатился с водителем, не проронив ни слова. Он взглянул на неё, коротко кивнул — и, молча, повёл к подъезду. Она уже бывала здесь. Больше шести раз. Но сегодня — всё было по-другому. Возле двери лифта он нажал кнопку. Лифт ехал долго. Или просто казалось. Всё вокруг словно замедлилось. Когда кабина наконец открылась, они зашли внутрь. Юрий встал ближе к кнопкам, она — чуть поодаль, у зеркала. И оба смотрели не на друг на друга. Елизавета поглаживала сумочку кончиками пальцев, глядя в отражение — на своё лицо, на его плечо за спиной, на цифры этажа. Юрий стоял тихо, почти не шевелясь, но взгляд его в отражении всё-таки поймал её — на секунду, быстро отвёл. На двенадцатом этаже двери открылись. Он снова вышел первым, подождал её, и когда она поравнялась, коротко выдохнул: — Почти дома. Только не смей опять разуваться у порога, будто в музее. — У тебя же чисто, — усмехнулась она. — Ну и не пачкай, — буркнул он в ответ, отпиная дверь. Плисецкий открыл замок, толкнул створку и пропустил её внутрь. Она вошла, как в знакомое — но любимое — место. Зашла чуть вперёд, и на секунду остановилась. Квартира Плисецкого была всё такой же. Без глянца. Без дизайна. Но живая. Полки с книгами и разбросанными мелочами, фигурки котов — подарки от фанатов, тренировочные коньки в углу, мягкий тёплый плед, свисающий с подлокотника дивана. Свет в прихожей был тёплым, чуть приглушённым. Всё вокруг будто дышало его характером. — Садись, — пробормотал он, уходя на кухню. — Сейчас принесу. Сначала прошла по комнате, будто в первый раз. Остановилась у книжной полки. Медали. Несколько фотографий с ледовых арен… И одна — выбивающаяся из ряда. Она. Из-за кулис, со съёмки в Саппоро. В тот день она смеялась, отведя глаза, а он стоял где-то за спиной. Снимок был чуть размыт, но живой. Настоящий. Он её сфотографировал, когда она не знала. В этот момент фигурист вернулся. В руках — поднос. Серый заварник, две кружки, два маленьких кусочка шоколада, и аккуратный белый пакет. Он поставил всё на стол перед ней. Присел рядом. — Это тебе, — сказал просто. Без пафоса. Журналистка взяла пакет. Осторожно, медленно раскрыла. И затаила дыхание. Телефон. Новый. Стильный. Холодно-серебристый, чуть мерцающий. Цвет её глаз. Камера — потрясающая. Лёгкий, удобный. Лучший из тех, что она даже не мечтала иметь. — Юр… — прошептала она. — Это… ты не должен был… — Не спорь, — сказал он тихо. — Ты слишком долго ходила с этой развалюхой. Это не «подарок». Это… то, что ты должна была иметь. Просто чтобы чувствовать себя не хуже других. Елизавета сидела молча, сжимая в руках коробку от телефона. Новый, сияющий, холодно-серебристый, словно отражение её глаз, лежал перед ней на столе, такой невероятный, что её пальцы будто боялись прикоснуться к нему. Она всмотрелась в глянцевую поверхность экрана, как будто там можно было увидеть что-то важное. Что-то о себе. О нём. О том, что между ними сейчас происходило. И вдруг, она резко поднялась. Шаг. Второй. Юрий даже не успел среагировать, как она уже стояла перед ним — и крепко обняла. Обвила руками за шею, прижалась всем телом, зарылась лицом в его плечо, не сдерживая себя больше ни на секунду. — Спасибо... — прошептала она, едва слышно. — Спасибо тебе, Юноша… Я не знаю, чем я это заслужила… Я просто… Юра почувствовал, как дрожит её голос. Как горячие капли касаются его кожи сквозь ткань рубашки. Она плакала. Тихо. Искренне. Не от грусти — от того, что кто-то увидел, понял, позаботился. Он застыл на секунду. Потом медленно обнял её в ответ. Неуверенно, но надёжно. Парень чуть склонился к её уху и пробормотал с привычной колкостью, пряча в ней своё волнение: — Я тебе телефон дарил, чтоб ты фотки делала и мне улыбалась... А не чтобы тут в сопли размазывалась, Дунтен. Лиза всхлипнула и рассмеялась. Всё ещё в объятиях. — Прости. Не могу иначе, — выдохнула она. — У меня просто... сердце не помещается. Он улыбнулся краешком губ, легко сжав её в ответ. — Ну тогда держи двумя руками. Пока я рядом. И тут Юра достал вторую коробочку. Бархатную. Маленькую. Почти не дыша, передал ей. — Это я выбирал дольше, чем всё остальное, — признался он, опустив глаза. Елизавета открыла коробочку. Цепочка. Белое золото. Тонкое, деликатное. И кулон — планета. Маленький, округлый камень — сине-серый, словно утреннее небо над Невой, матовый снаружи, но с каким-то светом внутри. Как её глаза. Или, может, как её душа — немного затуманенная, но светлая. Елизавета замерла. На секунду перестала дышать, будто в руках у неё оказалось что-то гораздо большее, чем украшение. Кулон лежал в бархатной коробочке, как капля вселенной, застывшая во времени. Матовый, с чуть мерцающим внутренним светом, окружённый тонким кольцом белого золота. Такой простой и такой говорящий. Она провела пальцем по металлу, осторожно, будто боясь нарушить магию момента. — Это... — её голос был едва слышен. — Это похоже на меня. Юрий отвёл взгляд. Сжал ладони. — Я хотел, чтобы оно было не просто красивым. Чтобы оно было про тебя. Он замолчал, затем добавил почти шёпотом: — Не гламур. Не дешёвый блеск. А — настоящее. — Он поднял глаза. И впервые — не отвёл взгляд. — Потому что ты настоящая. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сейчас сделал, — прошептала она, прижавшись лбом к его плечу. Плисецкий чуть напрягся от этого тепла. От слов. От того, что чувства — слишком близко. — Блин, Дунтен… — пробормотал он, неловко касаясь её спины. — Ну только не реви опять, а? Я серьёзно. Я тебе украшение не для слёз выбирал. Оно, типа, под свет твоих глаз, а не под слезоточивый эффект. Она всхлипнула — и рассмеялась, уткнувшись в него сильнее, склонилась к нему и медленно, всем телом, обняла, не произнося ни единого слова. Это было не просто «спасибо». Не просто реакция на подарок. Это был жест признания. Доверия. Смелости. Будто она наконец позволила себе — не прятаться. Не сомневаться. Просто быть рядом. Он чувствовал, как её щёка коснулась его плеча, как её руки замкнулись у него за спиной. Как она вздохнула — глубоко, спокойно, словно выпустила из себя всё напряжение последних месяцев. Юный фигурист ответил не сразу. Сначала просто сидел, опустив ресницы, чувствуя, как в груди сдавливает от чего-то слишком большого. Потом — медленно обнял её в ответ. Тихо. Осторожно. Но крепко. Так, как обнимают не просто девушку. А ту, кого ждёшь всю жизнь. — Знаешь… — пробормотал он чуть хрипло, в её волосы. — Если ты сейчас ещё раз начнёшь реветь — я сброшу тебя с балкона. Правда. И прекращу твои мучения. Она рассмеялась сквозь ком в горле. И ещё крепче прижалась. И Юрий Плисецкий, этот семнадцатилетний упрямец с колючим характером, окончательно понял: он может быть опорой. И быть нужным — по-настоящему. Чуть позже они уже сидели на уютной кухне у Юры — с тёплым светом под лампой, с чашками чая и остатками купленных по пути пирожных. Вечер за окном медленно тлел, превращаясь в ночь, но внутри было по-домашнему тепло. Юноша что-то рассказывал — с огоньком, как всегда, увлекаясь, жестикулируя, вспоминая смешной момент с тренировки, когда он едва не влетел в бортик из-за новой музыкальной нарезки. Елизавета слушала, улыбалась, и в какой-то момент, задумчиво помешивая ложкой чай, пробормотала, словно вслух своим мыслям: — А вот у меня имя же… Елизавета. Благородное, красивое… — она вздохнула с лёгкой улыбкой. — А все меня зовут Дунтен, Молодая журналистка… Лизка. Как будто... не я. Парень замолчал, слегка наклонив голову. Смотрел на неё с интересом. — Обидно даже немного, — добавила она, усмехаясь. — Только Виктор меня приятно зовёт: Елизаветочка. Прямо как в викторианском романе. Она хихикнула — но в голосе был оттенок грусти. Чуть-чуть. Юра молча отставил чашку. Смотрел на неё пару секунд. Потом мягко, почти ласково, произнёс: — Елизавета. Она подняла на него глаза. Взгляд удивлённый, но тёплый. — Елизавета, — повторил он, уже увереннее, с лёгким акцентом на последнем слоге. — Красивое. Очень твоё. Юрий смотрел ей прямо в глаза. Без иронии. Без шуточек. — Ну всё, теперь ты как Виктор, — усмехнулась она, слегка прикрываясь рукой от взгляда. — Манерный. — Нет уж, — покачал он головой. — Я хотя бы не педик. — Юр... Они всё ещё сидели на уютной кухне — чай остыл, лампа над головой излучала мягкое жёлтое свечение, в тарелке оставался последний кусочек эклера, а на столе лежала коробка от подаренного телефона. Вечер окончательно стал ночью, но Лизе не хотелось уходить. Совсем. Она тихо усмехнулась, глядя на чайную ложку, и вдруг сказала: — А ещё… Сегодня мне позвонил Виктор. Плисецкий вскинул бровь, бросив на неё выразительный взгляд из-под лба. — Ну конечно. Как же без нашего театрального принца, — буркнул он. — Поздравил, — продолжила Елизавета, игнорируя тон. — Назвал меня солнцем питерской прессы, сказал, что я "ослепительно взрослая". А потом — угадай? — прислал курьера с огромным букетом пионов и коробкой клубники в бельгийском шоколаде. С золотой пудрой, между прочим. Там даже записка была. От Вити. Юный фигурист медленно отставил чашку, не сводя с неё глаз. Челюсть слегка сжалась. — Ага. Ещё скажи, что на лошади подъехал и вальс под окно включил. Какой романтик, чёрт бы его побрал. — Нет, — невинно сказала Девушка, стараясь удержаться от смеха. — Но я уверена, если бы мог — устроил бы. Он ведь такой… харизматичный, взрослый, обольстительный… — О, не начинай, — отрезал Юноша. — Этот твой Витя харизматичный только когда воздух портит. Журналистка фыркнула. Взгляд её искрился — она поняла. Он ревнует. По-настоящему. И это было мило. Очень. — А ещё, — продолжила она с притворной задумчивостью, — Юри Кацуки записал мне голосовое. На русском. С акцентом. Представляешь? Сказал: "Очень добрый человек… э-э-э… с днём вас!" — и так стеснялся, такой… трогательный. Парень закатил глаза, откинувшись на спинку стула. — Ну всё. Осталось только, чтобы Крис Тан записал тебе стриптиз под поздравление, и можно считать, что у тебя идеальный день. Лиза захихикала, прислонив пальцы к губам, чтобы не расхохотаться. — Юр, ты случайно не… — она выдержала паузу, — ревнуешь? Он фыркнул. Слишком быстро. Слишком резко. — Я? До них? Да пусть твой Витя дальше с фанатами обнимается. Я в отличие от него хоть не накрашенный павлин. Елизавета склонила голову и с абсолютно серьёзным выражением лица сказала: — Ну знаешь, в павлинах есть шарм. Может, и тебе стоит попробовать блеск для губ? Юра в изумлении уставился на неё. — Ты вообще с ума сошла, Дунтен? — Ладно, ладно, — рассмеялась она, отодвигая чашку. — Но ты такой забавный, когда ревнуешь… почти очаровательный. Он смотрел на неё в упор. Глаза щурились, губы сжались, но краешек всё-таки дрогнул. — Продолжишь — съем твой последний эклер. И не подавлюсь. Дунтен хихикнула. А внутри — светилось. Потому что он ревновал. Не всерьёз. Не яростно. А по-настоящему. По-мальчишески. И очень трогательно. Молодая журналистка всё ещё хихикала, расправляя подол платья, а Юрий сидел напротив, щурясь, как кот, которого дразнят, но он уже продумал план возмездия. Он отпил глоток остывшего чая, поставил чашку, опёрся локтем о стол и, глядя на неё чуть исподлобья, лениво бросил: — Кстати. А костюмерша в студии-то... помнишь? Девушка тут же перестала смеяться. — Какая костюмерша? — Ну та, — протянул он с откровенно притворной задумчивостью. — Блонди, в узкой юбке, с фиолетовыми ногтями и голосом, как у диктора с рекламы духов. Та, что мне воротничок поправляла и всё "Юрий, спинку держите, вы же хищник"… Он специально сказал "хищник" с лёгкой хрипотцой. Почти карикатурно. Журналистка подозрительно прищурилась. — И что? — Да ничего, — пожал плечами он, с самым невинным выражением лица. — Просто вспомнил, как она на мне повисла, чуть не поправляя пиджак зубами. Он выдержал паузу и, сдавив губы, добавил: — Ты тогда так мило в сторону отвернулась. Прямо светилась. Завистью. Елизавета резко повернулась к нему, прищурившись. — Я не завидовала. Это был… просто жар. От софитов. — Ага, — кивнул он. — И ещё ты проверяла фокус на лампе, стоящей справа от нас. Только вот смотрела строго влево. На нас. На неё. На её когти. — Ну, — она выпрямилась, скрестив руки на груди. — Может, я просто боялась, что она тебе когтями ухо проколет. Забота, знаешь ли. — Забота? — Плисецкий кивнул с притворной серьёзностью. — А я думал, ты вот-вот подскочишь и скажешь: «Извините, мадам, это мой объект фоторевности. Руки убрали!» Лиза вскинула брови. — Да уж. Объект. Размечтался. Но уголки её губ дрогнули, и она отвела глаза — слишком быстро. Юный фигурист ухмыльнулся и, довольный эффектом, добавил с вызовом: — Знаешь, Дунтен... Если ещё раз будешь намекать на Виктора с его пудрой и пионами — я найду ту костюмершу. И скажу, что ты хочешь совместную фотосессию. С ней. И со мной. В обнимку. — Юноша! — Елизавета хлопнула его по плечу, уже смеясь. — Ты подлый! Мелкий, мстительный и подлый! Парень встал. Медленно. С той самой ледяной сосредоточенностью, с какой он выходил на лёд перед программой. Только в глазах — не злость, а лукавое, хищное сияние. Он выпрямился, отодвинул стул, молча закатал рукава рубашки повыше, словно готовясь к схватке века. Медленно прошёлся вдоль стола, будто вымеряя траекторию атаки. И остановился прямо за спиной у Елизаветы. — Мелкий, да? — прошептал он ей на ухо, приглушённо, но с таким хладнокровием, что у неё тут же по спине побежали мурашки. — Ну всё, Дунтен. Теперь ты точно попалась. Дунтен успела только обернуться, как Плисецкий молниеносно подхватил её на руки — как фигурист поднимает партнёршу в парном номере. Легко. С ловкостью хищника и точностью снайпера. Она взвизгнула, вскрикнула, начала отбиваться, но он лишь сильнее прижал её к себе, не переставая ухмыляться. — Ой, смотрите, кто теперь не такая дерзкая, когда парит над землёй, — протянул он, и у него даже голос чуть дрожал — от сдерживаемого смеха. — Юра, поставь меня! — воскликнула она, дергаясь в его руках, но уже смеясь во весь голос. — Немедленно, ты ненормальный! — Неа. Теперь у меня в заложниках сама "Елизавета". Почти королева. Сейчас пойду и объявлю всей квартире, что она — моя. Он сделал шаг к дверному проёму — будто собирался выйти с ней так в коридор. — Только попробуй! — Молодая журналистка замахнулась на него кулаком, а он легко перехватил её запястье и посмотрел прямо в глаза. Близко. Слишком близко. — Попробую, — прошептал он. — Но если ты пообещаешь больше не звать меня мелким. — Тогда… не обещаю, — ответила она дерзко, но в глазах горел тот самый огонёк. Тот, который он любил. Юрий продолжал держать её на руках, притворно тяжело дыша, будто нёс героическую ношу сквозь бурю. А потом вдруг остановился у входа в ванную и окинул её многозначительным взглядом. Елизавета сразу насторожилась. — Подожди… — нахмурилась она. — Ты чего задумал? Он прищурился, и уголок его губ предательски дёрнулся вверх: — Помнишь, как ты на мой день рождения избила меня подушкой? Он склонил голову чуть ближе, словно делился тайной: — А я вот… добрый. Я не бью. Я… мщу с изяществом. Прежде чем Девушка поняла, что именно он имел в виду, Плисецкий резко развернулся и с ней в руках — помчался по коридору. Сквозь её протестующие крики и смех он открыл дверь в ванную, распахнул створки душевой, а потом — на лету включил освещение и... — ЮРА! — закричала Елизавета, уже предчувствуя катастрофу. — Даже не думай! Я в платье! У меня макияж! — А у меня джакузи. И повод, — отрезал он. С громким хлопком он запрыгнул прямо внутрь ванны, держа её на руках, и тут же щёлкнул по сенсору включения. Шум. Вода. Брызги. Все форсунки включились одновременно — фонтаны разбрызгали тёплую струю со всех сторон. Поток воды тут же ударил по ним, одежда моментально промокла, платье прилипло к Лизе, волосы намокли, макияж потёк, как и её голос, захлебнувшийся в вопле. — Ты идиот! — Журналистка била его по плечу. — Ты псих! Ты ненормальный! Юный фигурист уже смеялся в голос, продолжая удерживать её, несмотря на то, что она отчаянно барахталась в его руках. — Я тебя предупреждал! Месть — дело мокрое! — крикнул он сквозь шум воды. Она наконец вывернулась, встала на ноги, вся насквозь мокрая, платье струилось по фигуре, волосы прилипли к щекам, капли стекали с ресниц. Она смотрела на него с выражением «я сейчас тебя убью», но... Юноша стоял перед ней, такой же мокрый до нитки, с рубашкой, ставшей прозрачной, и каплями на носу. И смех в его глазах — настоящий, живой, как в детстве. Они замерли. Смотрели друг на друга. Под рев джакузи. Под дождь из собственных безумств. А потом оба рассмеялись. В полный голос. Она — с хрипотцой, хватаясь за стенку, он — с хриплым смешком, вытирая мокрые волосы со лба. — Ты точно чокнутый, Юра… — выдохнула Лиза, от смеха и воды уже опускаясь на край ванны. Он усмехнулся, вяло развёл руками, и склонился к ней чуть ближе: — Зато твой чокнутый. И в этой водяной неразберихе, среди мокрых волос и платьев, в ванне, полной хлёсткой воды и смеха, ей вдруг стало так ясно, как никогда прежде — он и правда был её. Мир вокруг будто сжался до звука воды, стекающей по стенкам джакузи. Елизавета стояла, тяжело дыша, вся мокрая, с растрёпанными прядями, прилипшими к щеке. Смех ещё плыл в воздухе но внутри него — уже гудело нечто другое. Намного глубже. Намного громче. Юра смотрел на неё — а она смотрела на него. Глаза в глаза. Слишком близко. Слишком долго. Водяные капли скатывались с её ресниц, по подбородку, по груди — но он не отрывал взгляда от её лица. Потому что в этот момент она была для него всем: светом, жизнью, смыслом. Елизавета чувствовала, как дрожат колени. Как сердце стучит прямо в горле. Как будто всё, что она так долго держала внутри — рвалось наружу. Слов больше не было нужно. Она просто поцеловала его. Медленно, но так жадно, будто не поцелуй — глоток воздуха. Ласково, но с огнём внутри. На секунду. На крошечный миг. Но в этот миг она вложила всё: страх, волнение, привязанность, благодарность, нежность. Всё то, что давно держала при себе. Губы Лизы соприкоснулись с его — тёплые, мягкие, дрожащие. Юрий застыл. Весь. Вдох сорвался. Время — умерло. Он не знал, как дышать. Не знал, как быть. Всё, что только что было — веселье, вода, поддразнивание — испарилось. Осталась только она. Её прикосновение. Её поцелуй. И сердце, которое грохотало так, что он едва не пошатнулся. Но уже в следующую секунду Дунтен резко отпрянула. Паника захлестнула её, как волна. — Ой... Юра... Я не... Извини… — её голос дрожал, она прижимала пальцы к губам. — Я не знаю, что случилось… это было… я… это просто… я от переизбытка чувств, я не хотела, вернее хотела… вернее… блин! — она путалась, задыхалась от волнения. — Извини, пожалуйста! Она пыталась что-то ещё сказать — оправдаться, объяснить — но он не слышал. Юрий стоял, всё ещё ощущая её губы на своих. Он не двигался. Только смотрел. Только дышал — часто, как будто после забега. Она сбивалась, запиналась, бормотала что-то ещё, сама не понимая, как заглушить бурю внутри себя. А он — не слышал. Ни одного слова. Потому что весь был — в этом мгновении. Он поднял руку, медленно, словно не верил, что она — своя. Коснулся подушечками пальцев своих губ. Лёгкое движение. Едва ощутимое. Но там всё ещё было её прикосновение. Его первый поцелуй. Не случайный. Не "на слабо". А от неё. От девушки, за которую он готов был рвать, мчаться, падать, подниматься. От той самой, за которую он готов был врезаться в борт, ссориться с фанатками, сражаться хоть с полмиром. Из-за которой билось его сердце быстрее. Юный фигурист стоял, глядя в одну точку, не двигаясь, не дыша — и внутри у него будто треснуло что-то тонкое, осторожное, и на его месте расцвело: восхищение, благодарность, осознание. Мокрые струи всё ещё стекали по лицу, волосы прилипли ко лбу, а сердце колотилось где-то в солнечном сплетении, не зная, сбиться ли в страх — или взлететь от счастья. Юноша расплылся в глупой, по-настоящему мальчишеской улыбке. Губы сами растянулись, глаза заискрились. Он стоял в джакузи, как идиот, промокший до нитки, с трясущимися пальцами и совершенно дурацким лицом. Но счастливым. Потому что… она его поцеловала. По-настоящему. Сама. Без предупреждения. Он начал приходить в себя — медленно, будто просыпаясь. И только тогда начал слышать её голос: — Юр… Юра, пожалуйста, не злись… Я больше так не буду, обещаю. Не думай ничего плохого, ладно? Это… Это была случайность. Просто… просто всплеск. Ты мой друг. Всё хорошо. Прости меня, правда... Её голос дрожал. Она запиналась, кусала губы, и не смотрела в его сторону. А в нём что-то опустилось. Улыбка медленно сползала с его лица. Плечи чуть опустились. В глазах промелькнула тень. Разочарование. Словно его, как щенка, позвали за лакомством, а потом резко захлопнули дверь. "Ты мой друг." Это резануло. Он даже не знал, чего ждал. Подтверждения? Её слов: "Да, я чувствую то же"? Или хотя бы взгляда, который бы говорил больше, чем слова? Но… всё, что он получил — это «извини» и попытку забыть. Как будто ничего не было. Елизавета, заметив, как его лицо изменилось, заметив, как исчез блеск из глаз, как он опустил взгляд — тут же ещё сильнее перенервничала. — Юра, я… — начала она, но не закончила. Она быстро выскользнула из его объятий, запнувшись подолом платья о край джакузи, вылезла, чуть не поскользнувшись, и, не оглядываясь, пошла прочь — прямо в сторону его спальни. С плеч её стекала вода, платье облепляло ноги, пряди липли к лицу. Но она бежала. Словно спасалась. А он остался. Юрий стоял в джакузи ещё минуту. Молча. Неглубоко дышал, будто после короткой, но болезненной программы. Смотрел на брызги на плитке, на её следы, на пустоту перед собой. "Случайность." "Ты мой друг." Он закрыл глаза, выдохнул. "Так вот оно как." Плисецкий медленно наклонился, выключил воду, звук затих, оставив в ванной густую тишину. Мокрый, тяжёлый, он выбрался из джакузи, не вытираясь. Постоял, глядя в пол, а потом — пошёл. Медленно. В сторону спальни. В сторону неё. В спальне было тихо. Только мягкий сквозняк шевелил шторы у распахнутой балконной двери, и в воздухе висел запах дождя — свежий, сырой, как будто сам город решил вздохнуть вместе с ней. Потя — ленивый, пушистый, будто всегда знающий, куда ему нужно — уже забежал внутрь. Кот шмыгнул мимо Юры, не обращая на него внимания, и устроился на подоконнике, тихо зевая, будто всё происходящее было просто ещё одной главой в бесконечной книге человеческих недоразумений. А она стояла на балконе. Елизавета. Свет из квартиры падал на её спину. Сквозь вечерний воздух виднелись лишь её очертания — чуть опущенные плечи, медленно дрожащие руки, мокрое платье, прилипшее к телу. Она стояла в самом конце балкона, возле решётки, и не двигалась. Только ветер трепал её волосы, спутанные, влажные, прилипшие к лицу. Руки закрывали лицо. Ладони сжаты. Пальцы дрожат. Она плакала. Беззвучно. Без истерик. Медленно. Словно каждая слеза была каплей в чашу, которая давно уже переполнена. Он не видел её лица — только движения. Сначала едва заметные, потом чуть сильнее. Время от времени она чуть сжималась, как будто волна чувств накрывала изнутри. И снова ладони — крепче к глазам, к щекам, словно можно было спрятаться от всего. Юный фигурист застыл в дверях. Влажный, босой, с тяжёлым дыханием. Он стоял, не делая шагов. Не решаясь. Лишь смотрел. И понимал, что вот она — его Елизавета. Такая настоящая. Такая живая. Такая… уязвимая. Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как холод от мокрой одежды ползёт по коже. Но сердце горело. И всё, что он хотел в этот момент — не выяснять. Не спорить. Не требовать объяснений. Юноша вышел на балкон, как всегда — не торопясь, но с какой-то своей особенной прямотой. Влажные пряди волос всё ещё прилипали к вискам, мокрая рубашка липла к телу, но он будто этого не замечал. Он просто подошёл — тихо, но уверенно. Остановился рядом. Не смотрел прямо на неё — уставился куда-то в сторону, на крыши, на ночной Петербург, мерцающий за балконной решёткой. Засунул руки в карманы брюк. Повёл плечами. Молчал с полминуты. А потом, как бы между прочим, буркнул с обиженным тоном, в котором пряталась неуверенность подростка, мечущегося между уязвимостью и упрямством: — И чё ты ревёшь… Так сильно не понравилось целовать меня? Тихо. Почти шёпотом. Но с этой характерной ноткой, как будто он старался звучать грубее, чем чувствовал. Елизавета резко шмыгнула носом, вскинула на него заплаканный взгляд. На лице ещё оставались следы слёз, ресницы слиплись, но в глазах — искренность. Глубокая, как омут. — Вовсе нет… — пробормотала она, запинаясь. — Я… я не… Я просто боюсь, что ты… не захочешь со мной общаться после этого. Юрий резко повернулся к ней, глаза распахнулись, и он посмотрел так, будто она только что предложила ему выпрыгнуть с балкона. — Лиз… — проговорил он, нахмурившись. — Ты дура, или как? — Чего? — она всхлипнула. — С хрена ли я должен из-за этого переставать с тобой общаться? — Его голос стал громче, но в нём не было злости. Только недоумение и боль. Парень выглядел так, словно она унизила не его, а саму себя этим предположением. И он не знал, как на это реагировать, кроме как по-юношески — резко, сбивчиво, но искренне. Молодая журналистка отвела взгляд. Плечи снова съёжились. — Ну… это же… личное пространство… — пробормотала она, чуть дрогнув. — Я не должна была… Я не знаю… Она подняла взгляд. Глаза снова блестели, и Юра сразу понял — она вот-вот разрыдается по-настоящему. — Ты просто… столько хорошего для меня сделал… Я… Он цокнул языком, закатил глаза и на шаг подошёл ближе. — Да заткнись ты уже, — бросил он с нажимом, но без злости. — И не парься. Он выдохнул — коротко, будто сбрасывая с себя груз её тревог. Потом шагнул ближе, почти впритык. — Иди сюда, дурында, — пробормотал он уже совсем тихо. И обнял её. Неуклюже сначала. Слишком резко для нежности. Но так, как обнимают тех, кого боятся потерять. Юрий прижал её к себе, склонив голову, положил подбородок на её макушку. Тёплая, дрожащая, вся промокшая, но — своя. Он обнял её крепко, по-мужски. Как будто хотел этим объятием дать понять: «Ты не одна. И не будешь.» Девушка сначала чуть вздрогнула — от неожиданности, от близости. А потом медленно, почти нерешительно, обняла его в ответ. Пальцы вцепились в его спину, и Плисецкий почувствовал, как сильно она дрожала. Юный фигурист чуть крепче сжал Елизавету в объятиях, задержал дыхание — и медленно выдохнул. Где-то в этом выдохе было всё: усталость, нежность, растерянность, тихая злость на самого себя и… желание, чтобы её глаза больше не были такими заплаканными. — Да уж… — пробормотал он. — Не хотел я, чтобы ты плакала в твой день рождения… С этими словами он чуть наклонился и поцеловал её в макушку. Лёгко. Без напряжения. Не потому что влюблён. Не потому что страсть. А просто по-человечески. По-дружески. Как будто говорил: «Я здесь. И я с тобой. Хоть сейчас, хоть потом.» — Пойдём, — сказал он, чуть хрипловато. — Тут прохладно. А ты мокрая — замёрзнешь. Он аккуратно отпустил её, взял за руку, и мягко, но уверенно повёл с балкона в спальню, сам закрывая за ними дверь. Потя, всё ещё сидевший на бетонной плите балкона, недоумённо посмотрел им вслед, слегка подёрнув ушами. Он, кажется, ожидал, что его тоже позовут — но дверь захлопнулась, оставив кота наедине с панорамными окнами, видом на Питер и звёздами. В комнате было тепло. Шторы слегка колыхались, от лампы в углу шёл мягкий янтарный свет. Журналистка шагнула внутрь босиком, платье тяжело шуршало по полу, цепляясь за ноги. Она по-прежнему дрожала. Юноша взглянул на неё. Тёплый взгляд. Заботливый. Усталый, но добрый. — Тебе надо переодеться, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл к своему комоду. Открыл ящик. Начал перебирать футболки. Как и в те разы, когда она ночевала у него или оставалась после поздних съёмок. Те самые жесты, в которых больше заботы, чем в тысяче слов. Он вытянул серую просторную футболку с надписью "You’re not lost — just exploring", чуть помял её в руках, поднёс к носу — проверил, чистая ли. — Сойдёт, — пробурчал сам себе. Потом достал спортивные штаны. — Эти точно не свалятся. Он обернулся и протянул ей одежду. — На, Елизавета. А то реально будешь хлюпать соплями не от чувств, а от простуды. Сказано было в его стиле — колко, но с теплом. Лиза аккуратно взяла из рук Юры его футболку и штаны. Вещи были тёплые, мягкие, пахли им — чем-то свежим и домашним, чуть сладким, с лёгким запахом его парфюма, впитавшимся в ткань. Она сжала одежду в руках и робко посмотрела на него, но Плисецкий уже резко отвернулся и сел за свой рабочий стол. Не потому что хотел что-то проверить. А потому что не хотел на неё смотреть. Не сейчас. Не когда в груди жгло. Он щёлкнул мышкой, открыл какую-то вкладку на экране, сделал вид, что увлечён. Плечи напряжены. Челюсть чуть сжата. Внешне — равнодушие. Внутри — непрошеная обида. Он был тем, кого она поцеловала. Но всё ещё "другом". Позади него послышался шелест ткани. Елизавета переодевалась. Парень не оборачивался. Не дышал громко. Смотрел в монитор — в пиксели, не имеющие никакого значения. — Юр… — прозвучало сзади, тихо, неуверенно. — Я это… можно спрошу кое-что личное? Он чуть напрягся. Скулы едва заметно дёрнулись. — Угу, — отозвался он коротко, не оборачиваясь. Дунтен замолчала на пару секунд. — Юра… я просто переживаю… надеюсь, ты… у тебя не в первый раз же… ну, поцелуй. Юра вздрогнул. В груди будто кто-то провёл царапающей линией — глубоко. Он покраснел мгновенно. До ушей. Но Молодая журналистка не видела этого — стояла за его спиной. Да, это был его первый поцелуй. Быстрый. Случайный. Но первый. С той, кто для него — не случайна. Он сжал кулаки на коленях.ьИ вместо правды — выбрал маску. Сделал вид, что это ничего не значит. Что это легко. Что он — не ранимый парень, которому впервые доверили губы. А опытный. Откинулся на спинку своего игрового кресла, заложил руки за голову и хмыкнул с притворным самодовольством: — Да не парься. У меня этих поцелуев было… ну… тысяча. Даже не помню всех. Он усмехнулся. Но глаза его оставались пустыми. И не отрывались от монитора. Внутри всё сжалось. Он предал себя. Но зато не дал ей почувствовать, насколько сильно она важна. — А… Ясно… — проговорила девушка чуть тише. Она заканчивала переодеваться, и в голосе прозвучала странная нотка. Расстроенная. — Ну, я рада… Всё-таки ты… ну, красивый. Спортсмен. Не удивительно… Юрий молчал. А внутри у него будто что-то опустилось. Тяжело. Потому что правда, которую он хотел ей однажды сказать, сейчас сам же похоронил под глупой бравадой. Он всё ещё сидел в кресле, глядя в пустой монитор, пока Журналистка застёгивала последний шнурок на спортивных штанах. Воздух между ними стал странно плотным, почти вязким — словно что-то важное только что просочилось сквозь пальцы. Она уже собиралась поблагодарить его за одежду и выйти, когда услышала: — Ща, тоже переоденусь, — пробормотал он и, не отводя взгляда от экрана, начал снимать мокрую рубашку. Лиза резко обернулась. Плисецкий уже стянул с себя рубашку, и на свету обнажилась его сухая, поджарая фигура — сплошные мышцы, не перекачанные, но плотные, подтянутые, как у настоящего спортсмена. Он спокойно сбрасывал одежду, будто был один. Не торопясь. Без капли стеснения. — Э-э-эм... — только и выдала Елизавета, и, покраснев до ушей, резко развернулась. — Я... я на кухню. Чайник поставлю. Юрий едва заметно усмехнулся себе под нос — не ехидно, скорее устало. И поспешно выскользнула из спальни, будто за ней гналась стая тигров. Дверь не хлопнула — только тихо щёлкнула, когда она вышла. А через несколько секунд Юный фигурист, всё ещё стоя босиком на полу, покачал головой и тихо усмехнулся себе под нос. — Девчонка… Юноша только натянул сухие домашние брюки, когда из-за двери балкона донеслось протяжное "мя-я-яу!" — настойчивое, возмущённое, будто кто-то предъявлял претензию всему человечеству. Он вскинул брови и резко обернулся в сторону источника звука. Второе "мяу" было ещё громче — с явным укором. — Чёрт. Потя. Парень подошёл к балконной двери, резко дёрнул ручку — и в следующую секунду на него с грацией обиженного императора выпрыгнул кот. Потя прошёл мимо него, задрав хвост, не глядя, как будто хотел этим подчеркнуть, что да, ты меня запер, и я не забуду этого никогда. — Ну прости, царь Петербурга, — буркнул Юрий, отступая в сторону. Потя важно прошёл через спальню, фыркнул, встряхнулся — и гордо направился в сторону кухни, будто собирался нажаловаться Лизе. Кот, не торопясь, с достоинством проследовал мимо Юры, будто специально цокая когтями по полу, чтобы подчеркнуть обиду. Он даже не посмотрел на Плисецкого — только мельком хлестнул его хвостом по ноге, как бы мстя за вынужденное заточение. Юра проводил его взглядом, покачал головой и с издёвкой бросил вслед: — Ну да, конечно. Я — враг народа, ты — узник балконный. Драму потом Невскому поставим, ага? Потя не отреагировал. Уже на полпути к кухне, он выпустил ещё одно, нарочито трагичное "мяу", как будто собирался немедленно доложить Лизе о происшествии. Юрий вздохнул, провёл рукой по лицу, слегка усмехнулся — и пошёл следом. Он знал, что на кухне Дунтен. Знал, что, скорее всего, она всё ещё переваривает вечер — и, возможно, всё ещё чувствует вину. А может, делает вид, что всё в порядке. Он шагнул в проём кухни и увидел: Молодая журналистка сидела за столом, подперев щеку рукой, всё ещё в его спортивной кофте — та была ей велика, закрывала ладони почти до пальцев. На плите тихо подогревалась вода в чайнике, а Потя, уже устроившийся у её ног, терся об её щиколотки, рассказывая о своей балконной трагедии с драмой, достойной сцены. Плисецкий остановился на пороге. — Он уже успел пожаловаться, да? Девушка подняла на него глаза. В уголках — всё ещё чуть-чуть смущения. Но и улыбка была — настоящая. Теплая. Уставшая. — Ага, — кивнула она. — Сказал, ты его бросил на произвол судьбы. Чуть не замёрз. Юный фигурист фыркнул, откинулся плечом на косяк и сложил руки на груди. — Скажи ему, пусть подаёт на меня в суд. Балконный. Потя в ответ лишь фыркнул и отвернулся хвостом к Юре, уткнувшись мордой в Лизину ногу. Журналистка на секунду замялась. Потя уже свернулся клубком у её ног, тихо мурлыча, а в кухне стояла та самая полуплотная тишина, какая бывает между людьми, когда хочется сказать многое — но не знаешь, с чего начать. Она провела пальцем по краю чашки, сделала вдох, словно на решающий шаг, и тихо, почти не глядя на него, сказала: — Юр… Если ты хочешь поговорить об этом… Мы можем. Юрий сидел напротив, откинувшись в стуле, одну руку положив на спинку, вторую — на стол. Он смотрел в окно, как будто рассматривал огни ночного Петербурга, и будто его это действительно интересовало больше, чем неловкость, повисшая в воздухе. Он не сразу ответил. Только спустя пару долгих секунд медленно повернул голову к ней и коротко сказал: — Говорить не о чем. Его голос был спокойным. Ровным. Без агрессии, без обиды. Но и без намёка на то, что он хочет открыться. Лиза кивнула. Медленно. Без попыток настаивать. Её губы дрогнули, но она сдержалась. И просто сделала глоток чая. Так и сидели. Молча. Пили чай. Потя слегка перевернулся у её ног, потянулся, тихо зевнул. А в кухне стоял мягкий свет лампы, запах мёда и лимона, и два человека напротив друг друга — сдержанные, уставшие, взрослые не по возрасту. Они не говорили. Но в этой тишине тоже было что-то общее.

***