Интервью без допуска

***

Прошло два дня. Два дня тишины — натянутой, тонкой, как леска на струне, которую вот-вот перережет первое неосторожное слово. Они не ссорились. Не спорили. И не избегали друг друга намеренно. Просто… не знали, как теперь быть. Юрий тренировался. Молча. Озлобленно. Гоняя каскады так, будто от этого зависела его душа. Юрий падал. Вставал. Ругался сквозь зубы. Но молчал о главном. Елизавета работала. Писала заметки, верстала ленты, правила чужие тексты, делала вид, что всё в порядке. Хотя каждая строка казалась чужой. Потому что мысли всё время возвращались к тому моменту. К тому, что между ними повисло — как недосказанное признание, как поцелуй, о котором они оба молчали. Но внутри всё кипело. Особенно в нём. Плисецкий не был создан для молчания. Плисецкий не умел ждать, когда чувства станут удобными. И, главное — он не мог притворяться. То, что он чувствовал, выжигало его изнутри. Резало. Давило. На третий вечер он сдался. Не от слабости. От невозможности жить в этом “почти”. В этом рядом, но в стороне. В этой изматывающей, обидной, упрямой тишине. Цветочный магазин у метро светился лампами под потолком. Внутри пахло сыростью, срезанными стеблями и чужими праздниками. Плисецкий стоял перед витриной, вглядываясь в букеты, как будто от них зависел исход его короткой, внутренней войны. Розы — вычурно. Пионы — чересчур. Юноша даже фыркнул: — Как у Виктора… Георгины. Сильные. Объёмные. Глубокие по цвету. Как Дунтен, когда злится. Или когда защищает. Или когда целует — искренне, без маски. К ним — альстромерии. Тонкие, светлые. Почти невесомые. Как её голос, когда она говорит «спасибо» не словами, а глазами. — Завяжите лентой. Но не красной, — пробормотал он флористке. — Пыльная бирюза. Если есть. На выходе проверил записку. "Для тебя. Просто потому что ты — это ты." Глупо, просто… но честно. И теперь он стоял. У входа в общежитие. Двор общежития был тих. Ленивый. Уставший, как вечер сам по себе. Липы шелестели над головой. Воздух был тёплым, но уже пах прохладой — той, первой, сентябрьской, от которой хочется кутается в рукава. Общежитие возвышалось, облезлое, с облупленными стенами и ржавым козырьком, как старый корабль, застрявший в камнях. Юноша стоял у подъезда. В чёрной толстовке. С капюшоном, сдвинутым на затылок. В руке — букет. В другой — телефон, который он уже в шестой раз проверил. Ни звука. Фигурист начал было думать, стоит ли вообще... и тут — увидел её. Елизавета шла со стороны метро, в повседневном: белая рубашка, серая юбка, рюкзак небрежно свисает с одного плеча. Уставшая, волосы собраны в нетугой хвост, походка — вразвалку, как у человека, который провёл весь день на ногах. Фигурист улыбнулся. Тепло. Настояще. Парень сделал шаг навстречу, уже открыл рот, чтобы окликнуть её — но в следующую секунду… всё изменилось. Из-за угла вынырнули три фигуры. Девчонки — те самые. Юра сразу понял. Они вынырнули из-за угла, как тень из прошлого. Одна — та, с которой Девушка уже сталкивалась — резко схватила её за волосы и с силой ударила по лицу. Раздался вскрик. Машинальный. Рваный. Журналистка, словно на автомате, отреагировала мгновенно: ударив соперницу локтем, она повалила её на тротуар и оказалась сверху, вскакивая на неё с рывком. Её глаза горели. В груди — сдавленное, тяжёлое дыхание. Она била. Гневно. Слепо. Без пощады. Оставшиеся две — от страха — попятились и бросились прочь. Цветы выпали из рук — рассыпались на асфальте, потеряли форму, смысл. Юрий мчался к ней, к ним, к тому, что происходило прямо перед его глазами — и что выворачивало всё внутри. — ЛИЗА! — сорвалось с губ. Она его не слышала. Дунтен сидела на девчонке, сжав кулаки, как будто отбивалась не от неё, а от всех сразу — от насмешек, унижений, нападений, одиночества. Лицо было чужим. В глазах — не страх, не боль. Ярость. Чистая, животная, накопленная месяцами. Парень подскочил, схватил её за плечи. — Лиза! — Юрий тряс её. — Лиза, всё! Всё, слышишь? Она больше не тронет тебя. Всё. Она не сразу его узнала. Глаза её были затуманены, дыхание сбивалось, губы дрожали, кулаки всё ещё сжимались. — Посмотри на меня! — Плисецкий говорил громко, твёрдо, но не кричал. Плисецкий держал её крепко, обнял сзади, будто бы своим телом пытался остановить бурю внутри неё. Журналистка ещё пыталась вырваться — силой привычки, инерции, а может, потому что просто не верила, что можно остановиться. Но Юрий не отпустил. Юноша сжал её крепче, прижал к себе, и наконец она затихла. Задыхаясь, врываясь дыханием в его грудь, она судорожно всхлипывала. А она просто смотрела на него — будто сквозь. В полном аффекте. Лицо её пылало, ладони дрожали, дыхание будто рвалось из груди. Только потом, через секунду-другую, взгляд её начал фокусироваться. Щёки горели, слёзы подступили, и она вдруг испугалась сама себя. — Юра… — прошептала она, срывающимся голосом. — Я… я не хотела… Плисецкий не стал раздумывать ни секунды. Фигурист просто подхватил Лизу за руку, другой прижал к себе и, почти на автомате, быстро повёл её к подъезду. — Быстро, пошли. — Его голос был твёрдым, резким, но тёплым. Парень даже не оборачивался, просто вёл. Они поднялись по лестнице — бегом. На пятый. Шаги гулко отдавались по пролетам, сердце девушки билось, как барабан, дыхание сбивалось. Она едва не падала на поворотах, но юноша держал крепко. Влетели в её комнату. Фигурист захлопнул за собой дверь и тут же запер замок. Несколько секунд — тишина, только их дыхание. И вдруг молодая журналистка опустилась на колени посреди комнаты и, обхватив голову руками, прошептала: — Меня посадят… Посадят… Я… Я её так отлупила… — Лиза, Лиза, стой, — Юрий сразу оказался рядом, сел на корточки перед ней, положил руки на её плечи. — Никто тебя не посадит. Ты защищалась. Ты не виновата. — Я… — её губы дрожали. — Я не смогла… Я не думала… я просто… Фигурист впервые разглядел, в каком она состоянии: на скуле уже наливался синяк, под глазом темнело, на шее — след от руки, а губа была слегка рассечена. Она дрожала, как оголённый нерв, и всё ещё шептала: — Я... Я монстр... Я не должна была… — Хватит! — Юноша обнял её, прижал к себе крепко, как только мог. — Ты не монстр. Ты человек. Человек, которого довели. Юра гладил её по голове, по плечам. Дыхание у него само сбивалось от ярости к этим девчонкам и боли за неё. — Я тебя не отдам. Никуда. Не бойся. Я рядом. Я с тобой, слышишь? Журналистка не отвечала. Она просто уткнулась ему в грудь и судорожно вдыхала, вдыхала, словно хотела наполниться хоть чем-то живым. Плисецкий сидел на полу, прижав Лизу к себе так крепко, будто только его объятия могли удержать её от распада. Юрий чувствовал, как дрожит её тело — не от холода, а от переизбытка — страха, боли, шока. — Я… я же не такая, — прошептала она хрипло, едва слышно. — Я не дерусь… Я всегда молчу, ухожу… А тут просто… щёлкнуло… Плисецкий обхватил её затылок рукой и, не отрывая от себя, шепнул: — Да хватит, Лиза… Хватит. Ты защищалась. Ты устала. Это не ты виновата — это они. Они довели. Тебя не посадят. Я сам, если надо, пойду в полицию и всё расскажу. — Ты не понимаешь… — всхлипнула она, — я видела её лицо, Юр. Я… я била. Не помнила, как. Не слышала. Я… мне страшно, что я вот так могу. Девушка впервые подняла на него взгляд — глаза покрасневшие, опухшие, лицо измождённое, но в этом взгляде — не страх. Там была стыдливость. Уязвимость. Как у человека, который боится, что его сейчас разлюбят. А юноша смотрел на неё — и чувствовал, как внутри сжимается всё. — Слушай. — Его голос был неожиданно спокойным, ровным, взрослым. — Ты думаешь, что теперь я отвернусь? Что подумаю: "Вот, Лиза — не та"? Нет. Я горжусь тобой. Да, ты слетела. Но ты не дала себя в обиду. Ты не убежала. Ты дала отпор. И это сильнее всего. Она снова всхлипнула, а он обнял её крепче, провёл рукой по её волосам, прижимая к себе, будто хотел своим телом заглушить всю эту боль. — Знаешь… — прошептала она сквозь слёзы. — Мне так стыдно. За всё. Что ты это видел… что ты… вообще оказался там. — А я наоборот рад, — выдохнул он. — Что оказался. Что был рядом. Потому что, если бы я пришёл на минуту позже… я бы не простил себе. Никогда. Молодая журналистка уже не пыталась говорить. Просто сидела на полу, сжавшись в его объятиях, как раненая птица. Юноша гладил её по спине, шептал что-то неслышное, тёплое. А потом осторожно произнёс: — Давай я помогу тебе умыться, переодеться. Посмотрим, надо ли что-то обработать. Она кивнула, чуть заметно. Устало. С доверием. А он встал, поднял её на ноги и, поддерживая под локоть, повёл к ванной. Фигурист держал её аккуратно, но крепко, как хрупкое стекло, которое вот-вот может снова разбиться. Его ладонь на её локте была тёплой, крепкой — она чувствовала, как в ней пульсирует его беспокойство. В ванной парень включил свет и воду. Неоново-холодный свет лампы резанул по глазам, обнажив все следы недавнего кошмара на лице девушки. — Сядь, — хрипло сказал он, указывая на край ванны. — Сейчас. Она послушно опустилась. Волосы прилипли к вискам. Платье чуть подсохло, но оставалось мятым и холодным. Юрий, нахмурившись, промочил чистое полотенце тёплой водой, присел перед ней на корточки и начал осторожно, почти нежно промакивать её лицо. Парень не говорил ни слова. Только сдержанно дышал. В его взгляде был весь внутренний конфликт — злость, тревога, забота, и тот самый характер, из-за которого он обычно всё копил в себе, не выпуская наружу. Но сейчас это было не важно. — Щека болит? — тихо спросил он, не глядя ей в глаза, пока вытирал капли воды со скулы. — Нет... ну... да. Немного, — выдохнула девушка, не в силах говорить громче. Парень взял бутылочку с перекисью из аптечки, заторможенно повертел её в руках. — Сейчас щипать будет, потерпи. Юра капнул немного на ватный диск, и пока подносил его к губе Лизы, его рука чуть дрожала. — Юр… ты… — Тихо, не дёргайся, — отозвался он чуть резче, чем хотел, но тут же мягко добавил: — Я аккуратно. Обещаю. Юрий коснулся рассечённой губы — и журналистка невольно зажмурилась. — Чёрт, — прошипел Юрий, — какого хрена ты так сильно пострадала… Плисецкий говорил это не злостью к ней, а от бессилия. Он злился, потому что не мог повернуть время назад. Потому что не защитил. Потому что видел, как она плакала на балконе. Он дышал чаще. Лицо напряглось, сглотнул, капая перекись на второй диск, уже для царапины на шее. — Потерпишь? — спросил он уже почти шёпотом. Елизавета кивнула. А Плисецкий медленно приложил ватку. На пару секунд комната наполнилась характерным шипением перекиси. А потом — снова тишиной. Парень опустил руки. Сел прямо на кафельный пол и выдохнул, уткнувшись лбом в своё предплечье. Замер. На пару секунд — просто замер. — Я... я думал, что с тобой всё будет нормально. Что всё наладится. Что ты хотя бы поживёшь без страха. А они... Юра не договорил. Елизавета молча опустила руку и погладила его по голове. Нежно. И очень тихо. Юноша вскинул на неё взгляд. Его глаза были почти влажными, но он ни за что бы в этом не признался. — Всё нормально, Юр. Ты рядом. И всё хорошо. Уже. Юрий вздохнул, шумно. Потянулся, встал и с деланным хрипом сказал: — Сейчас чай поставлю. А ты давай... не вздумай с этой ванной спать. Я тебя сюда не для этого привёл. Они вернулись в её комнату — медленно, в тишине, шаг за шагом, как будто боялись разрушить хрупкий покой, который наконец начал устанавливаться. Парень открыл дверь первым, пропуская её внутрь, и как только она прошла, быстро осмотрелся. Комната была такой же, как всегда — узкой, тесной, чистой, но в его глазах теперь — враждебной. Эти облупленные стены, хлипкий замок, старое окно, с которого виден асфальт, на котором её только что били. Всё казалось ему в этот момент проклятым. Плисецкий подошёл к чайнику, привычно налил воду, зажёг газ. Молча. Поставил кружку, добавил пакетик чая и резко, почти с грохотом, поставил её перед Лизой, которая села на кровать, кутаясь в плед. — Пей, — коротко бросил он. Дунтен подняла на него глаза. Его лицо было жёстким. Не злым — именно жёстким, сосредоточенным. Юноша стоял, опершись руками о подоконник, сжав пальцы в кулаки. — Собираем вещи, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Чего? — Молодая журналистка моргнула. — Переезжаешь ко мне. — Юр… — начала она мягко, — ты… ну… ты это сейчас всерьёз? — Вполне, — отозвался он. — Хватит. С меня. С этого района. С этого общежития, с этих баб. Я не собираюсь снова смотреть, как ты возвращаешься откуда-то с синяками. Ни-че-го. Не собираюсь. Ты тут одна. В этом чёртовом общежитии. Я видел сегодня, Лиз. Как тебя вырвало из нормального состояния в животный страх. Как тебя били. — Но я не могу... — Елизавета покачала головой. — У меня тут всё. Работа рядом. Документы. Удобно. Юра развернулся к ней. В его взгляде был лёд. — Ага. Прям удобно. Особенно когда тебя бьют возле входа. Прям комфорт, мать его. — Юр… — Я не спрашиваю, — перебил он, резко. — Я тебе не сосед по общаге. Я — тот, кто тебя сегодня держал, когда ты разваливалась на куски. Так вот. Ты едешь ко мне. Точка. Она открыла рот, чтобы возразить, но он не дал. — Будешь работать — прекрасно. Ходи на работу от меня. Хочешь — поставь свой стол, свой чайник, черта с рогами хоть в ванную принеси — мне всё равно. Но ты будешь под моей крышей. Где я знаю, что ты в безопасности. Где тебя никто не тронет. И чтоб я сам мог засыпать, зная, что ты — в порядке. В четырёх стенах, где тебе никто не сделает больно. Фигурист шагнул ближе, наклонился и, уже тише, но с той же упрямой решимостью, добавил: — Я не прошу. Я решаю. Я тебя туда не верну. Ни завтра. Ни послезавтра. Ни через месяц. Девушка сидела, сжав руки на кружке. В глазах — растерянность, страх, и… капля той самой тёплой благодарности, что переворачивает всё. — Ну... а если я начну тебя бесить? — слабо спросила она. Плисецкий хмыкнул и выпрямился. — Уже бесишь. Но ты моя. Значит — справлюсь. И впервые за весь вечер на его лице появилась эта знакомая, дерзкая, немного наглая ухмылка. Она всё ещё дрожала. Но в его голосе, в его взгляде было — домой. От его слов — «ты моя» — у Елизаветы внутри будто что-то щёлкнуло. Не громко, но отчётливо. Как если бы сердце на мгновение сжалось от слишком крепкого прикосновения, от слишком родной интонации. Не от страха, нет. От чего-то гораздо более глубокого. От того, что она так долго боялась услышать. Но она ничего не сказала. Не сделала ни одного резкого движения. Только опустила глаза в чашку, обхватила её ладонями чуть крепче и медленно кивнула. — Хорошо, — прозвучало почти шёпотом. И в этом «хорошо» было всё: её согласие, её усталость, её доверие. Скрытая радость — но без права выдать её вслух. Потому что это был не романтичный момент. Это был момент, когда её кто-то забирал с поля боя. Поднимал. Присваивал не как вещь, а как ответственность. Как любимое. Прошло всего пару часов, но за это короткое время многое изменилось. Комната Лизы в общежитии — та самая тесная, вычищенная до блеска клетка с тонкими стенами, где она жила столько лет, — теперь казалась чужой. Даже не своей. Будто всё, что было тут, закончилось. Журналистка сидела на краешке кровати, всё ещё немного отрешённая, но сжимала в руках старую толстовку — одну из немногих вещей, к которой действительно прикипела. Юноша стоял у шкафа и методично складывал её одежду в большие пакеты. Парень молчал, но взгляд его был твёрд. Уверенный. Юра действовал, как ураган — чётко, быстро, почти бесшумно. В нём не осталось ни раздражения, ни суеты. Только решимость. — У тебя этих футболок… как у меня носков, — пробормотал он, вытаскивая с полки аккуратно сложенный свитер. — Ты хочешь сказать — мало? — попыталась улыбнуться Дунтен, поднимаясь. Фигурист бросил на неё быстрый взгляд и, не сдержавшись, подошёл ближе. Осторожно коснулся её щеки, на которой всё ещё виднелась красная полоса от удара. — Я хочу сказать, что всё остальное тебе докупим. Всё, что захочешь. Поняла? Она кивнула. Тихо. Без споров. Через час вся её жизнь уместилась в два пакета: немного одежды, косметичка, ноутбук и старенький рюкзак. Когда они вышли во двор, уже начинало смеркаться. Та самая парадная, возле которой недавно разыгралась жуткая сцена, теперь был пуст. Только пара фонарей лениво светили в полумраке, и редкие машины гудели на дальних улицах. Парень открыл багажник такси и молча закинул пакеты. Елизавета на секунду оглянулась на общагу. — Не смотри, — тихо сказал Юрий, обойдя её и открывая переднюю дверь машины. — Там уже ничего нет. Она медленно села рядом с ним, и, когда двери захлопнулись, всё наконец отпустило. Машина плавно тронулась. По дороге они почти не разговаривали. Дунтен сидела, прижавшись к дверце, держала руки на коленях и смотрела в окно — на уличные огни, на отражения, на пролетающие мимо лица прохожих, которые не знали ни её, ни её боли. А Юрий сидел рядом, молча, но сжимая руку в кулак на бедре, будто борясь с собой. Юрий хотел сказать что-то важное, но чувствовал — не время. Пока достаточно того, что он рядом. Такси мягко остановилось у его дома. Привычная парадная, дом, где пахло деревом и мятой, где было тепло. Плисецкий вышел первым, открыл ей дверь. Не как джентльмен — как тот, кто уже отвечает. Кто уже берёт на себя груз. Кто не спрашивает «а ты точно хочешь?» — потому что знал: ей нужно это место. И он сам. Молодая журналистка вынырнула из машины, слегка сжав плечи от вечерней прохлады. Её пальцы сжали лямки рюкзака, будто от этого зависело равновесие. Она подняла глаза на дом. Юноша не был особенным. Но в нём было… спокойно. И это спокойствие сейчас было ей нужнее, чем всё остальное. Плисецкий закинул пакеты на плечо, коротко кивнул: — Пошли. Подъезд встретил запахом краски и чужих жизней за стенами. Но на лестнице, уже знакомой, Елизавета чувствовала: с каждым шагом она возвращается к себе. Или, может быть, уходит — от того, кем была до этого. Они поднялись на лифте без слов. Двенадцатый этаж. Его этаж. Юноша открыл дверь, впустил её первой. Свет был приглушённый, Потя лениво выскочил из спальни и, узнав её, фыркнул и потерся об её ногу, как будто знал: всё, теперь эта — тут. Она вошла. Остановилась. Вдохнула. И… что-то внутри обмякло. Сломалось не в плохом смысле, а как ломается напряжение — когда становится ясно: сейчас можно просто быть. Фигурист поставил пакеты у стены. Провёл рукой по затылку. Сказал просто: — Всё. Теперь это — тоже твой дом. Девушка сжала губы. Хотела что-то сказать. Поблагодарить, может быть. Обнять. Заплакать. Всё сразу. Но не сделала ничего. Только подошла к дивану. Села. Потя моментально прыгнул ей на колени. И это — будто последний штрих. И когда журналистка наконец подняла взгляд, тихий, усталый, но тёплый — Юрий тоже улыбнулся. Почти незаметно. И пошёл ставить чайник. Из кухни доносился негромкий звук закипающего чайника. Парень открыл шкаф, достал две любимые кружки — одну с надписью "Fight me", другую — чёрного цвета. Налил кипяток, бросил в чашки по пакетику чая, добавил немного сахара — для неё, как она любит — и взял обе кружки в руки. Развернулся, чтобы пойти в гостиную… Молодая журналистка была прямо за его спиной. — Ты серьёзно, ты за мной как хвост? — с искренним удивлением спросил он, бросив на неё взгляд. — Привыкай, — выдохнула она и робко улыбнулась. В глазах всё ещё оставался след беспокойства, но в голосе мелькнула живая нота. Плисецкий ничего не ответил. Только чуть хмыкнул, в глубине души чувствуя, как что-то сжимается — от понимания. От боли за неё. Фигурист пошёл в гостиную, неся кружки. И снова слышал её за собой — те тихие шаги, которые теперь воспринимались не как надоедливое преследование, а как крик души. И поставил кружки на журнальный столик и опустился на диван. Елизавета — тут же рядом. Быстро, как будто боялась, что он успеет уйти даже на сантиметр. Юрий удивлялся. Не знал, как реагировать. Не привык, чтобы кто-то так цеплялся за него — без слов, без просьб, просто всем существом. Ему, привыкшему быть на острие, грубому, колючему, это казалось почти чужим. Но оттого и волнующим. Тепло от этого — странное, настоящее — оседало внутри, будто растапливало лёд, с которым он жил всю жизнь. Они сели. Плисецкий взял свою, сделал глоток, обжёгся и тут же зашипел сквозь зубы. А вот Дунтен — только обняла руками свою чашку. Не пила. Смотрела в неё, как в окно. А потом — подмяла под себя ноги, села ближе. Гораздо ближе. И, будто всё это было самым естественным движением на свете, обняла его за руку. Осторожно, мягко. Как ребёнок. Не крепко — но с тем отчаянным доверием, от которого у него по коже пробежали мурашки. Она прильнула щекой к его плечу, спрятав лицо в серой ткани его толстовки, словно хотела затеряться в ней, исчезнуть от мира, но остаться с ним. Юноша застыл. Парень знал, знал, что ей страшно. Что сейчас она просто нуждается в опоре. Что это — не игра, не флирт. Но чёрт, как бы он ни пытался быть железным, он не мог не почувствовать этого ощущения. Приятного. Теплого. Сильного. Что он нужен. Что он — стена. Что в его руках — она. По коже побежали мурашки. Не от страха и не от смущения. От чего-то другого. Глубже. От той простой истины — она нуждалась в нём. Юра чувствовал это каждой клеткой. Юрий знал, что это объятие — не про романтику. Не про чувства. Но, чёрт возьми… Как же это было приятно. Как же это в него попадало — точно, больно, но сладко. Потому что вот она. Она пришла к нему. Спряталась в нём. Плисецкий — не просто «рядом». Он — опора. Стена. Спокойствие, к которому хочется прижаться, когда всё горит. Без капли смущения, но всё ещё осторожно, он вытянул руку из её объятий — лишь затем, чтобы тут же обнять её за плечи и мягко притянуть ближе к себе. Не отстраняясь, не пугая, а наоборот — открываясь ей, принимая её. Пальцы легли мягко, почти бережно. — Иди сюда, — выдохнул он почти шепотом, придвигая её ближе. Елизавета подалась, как будто только и ждала этого. Почти всем телом прижалась к нему, осторожно положив голову на его грудь — ближе к ключице. Там, где можно было услышать его сердце. Где биение было ровным, тёплым, живым. Фигурист чуть склонил голову, его подбородок едва коснулся её волос. Фигурист не шевелился. Не дышал глубоко. Будто боялся спугнуть это хрупкое состояние — тишину, тепло, эту доверчивую близость, которая казалась невозможной ещё пару дней назад. И в то же время — самой настоящей вещью на свете. Парень чувствовал, как она дышит. Мерно. Уже спокойнее. Как будто то, что пугало её час назад, осталось за пределами этой квартиры. За закрытой дверью. Она была здесь. В его руках. И он, черт побери, не хотел отпускать. — Юр, — почти неслышно прошептала она, не поднимая головы. Юра не ответил сразу. Только погладил её по плечу. — Спасибо, — так же тихо добавила она. — За то, что… всё это. Парень фыркнул, но даже в этом фырканье не было привычной колкости. — С ума сошла, что-ли, — пробормотал он. — Ты ж теперь вообще моя головная боль. — Угу, — выдохнула она, улыбнувшись, хоть и невидимо для него. — Но твоя. Юрий замер. Эти два слова — как ножом по нервам. "Твоя." Плисецкий хотел бы сказать что-то в ответ. Шутку, колкость, фразу в стиле "ещё не факт", но... не смог. Потому что в груди вдруг стало тесно. Потому что, чёрт, если она и правда его — даже не "девушка", даже не "любимая" — а просто его человек, его ответственность, его дом — то он готов рвать этот мир на части, лишь бы она больше не смотрела на него с таким страхом, как тогда на асфальте. Юноша снова чуть сжал её, подбородком коснувшись макушки. Прислонился щекой к её волосам. И прошептал: — Отдохни. Я рядом. Они сидели так ещё долго. Пока чай остывал, пока на улице темнело, пока кот Потя запрыгнул к ним на диван и свернулся калачиком у их ног. И в этой тишине, где не было громких признаний и клятв, где всё держалось только на плечах, касаниях и молчаливом доверии, Елизавета впервые за долгое время почувствовала, что всё будет хорошо.

***

Неделя прошла, как сквозняк: быстро, вполнакала, будто на полтона тише, чем обычно — но в этом ритме было что-то своё, почти уютное. Они как будто оба решили молчаливо стереть из памяти всё, что произошло в её день рождения, и жить «как обычно», как два сожителя, не усложняя. Просто — жить. Вместе. Каждое утро юноша первым выходил из своей комнаты — с взъерошенными волосами, в чёрной футболке и домашних штанах, — и находил Лизу уже на кухне. Она всегда просыпалась раньше, аккуратно складывала плед с дивана, завязывала волосы в небрежный пучок и ставила чайник. Ни намёка на прошлое. Ни одного лишнего взгляда. Только мягкое «доброе утро» и легкая улыбка, как будто они так жили всю жизнь. После завтрака они расходились: журналистка — на работу, с рюкзаком за спиной, в спешке проверяя, взяла ли флешку и блокнот; Юрий — на каток, привычно бросая через плечо: — Не замёрзни там в своей редакции. А она отвечала, хмурясь в притворной строгости: — А ты не падай на льду, Плисецкий. Но вечер — вечер был их. Каждый вечер начинался одинаково: Девушка приходила домой уставшая, чуть осунувшаяся, с румянцем на щеках от долгой ходьбы. Плисецкий почти всегда уже был дома — с полотенцем на шее после душа или, наоборот, только собирался мыться, обмотавшись махровым халатом и огрызаясь на Потю, который вечно норовил забраться в шкаф с его формой. — Меня бесит этот элемент, — говорил он, сбрасывая кроссовки. — Я почти вывел его. Почти! Но, как назло, в конце — падение. — А ты не слишком к себе строг? — Елизавета наливала ему чай, смотрела из-за плеча. — Ты же и так лучший. Фигурист только фыркал, но с довольным видом пил свой чай, заваливаясь на диван. Потом — душ. Ужин. И тёплая, по-особенному сдержанная рутина. Они не вспоминали о поцелуе. Будто его и не было. Не вспоминали драку. Будто ночь с разбитой щекой, с мокрыми волосами и обмороженными пальцами была в другом измерении. Они играли в дружбу. Тихо. Аккуратно. Иногда они смотрели фильмы. Юноша выбирал боевики или триллеры, Дунтен — драму или японскую анимацию. Они спорили. Шутили. В итоге смотрели то, что попадётся. И в середине обязательно кто-нибудь засыпал. Чаще — Фигурист. Молодая журналистка тихо смеялась, выключала звук и накрывала его пледом. Потом они садились на диван. Она — с поджатыми ногами, в той самой старой толстовке, которую не отдала даже при переезде. Парень — рядом, чаще всего с геймпадом в руках, время от времени оглядываясь на неё. Она что-то писала в ноутбуке, делала пометки, иногда шептала что-то себе под нос. Иногда же — просто смотрела фильмы. Или играла с ним. Да-да. Парень однажды всерьёз заставил её сесть рядом и сыграть в файтинг на приставке. Девушка сначала отказалась, потом согласилась, потом материлась, потом визжала, потом бросила в него подушкой. — Ты меня подставил! Я не знала, что кнопки нужно зажимать! — Это и называется "игра". Тут вообще-то думать надо. Ближе к ночи они расходились по своим местам. Фигурист каждый вечер твердил, будто по графику: — Поменяемся, Лиз. Спи в комнате. — Нет. — Ну хоть сегодня. — Юрий. Я сказала «нет». — Упрямая. Но каждый раз он останавливался. Не настаивал. Только хмурился чуть-чуть и закрывал за собой дверь спальни. Они играли с Потей. Кот вёл себя, как король, спал на середине кровати, залезал в пакеты с Лизиными вещами, прыгал по кухне в попытках достать колбасу и садился спать прямо на столе Юры. Плисецкий ругался. Грозился "отдать его деду в деревню". А потом приносил новую игрушку или корм. Они ходили в магазин вместе. Дрались за выбор хлеба, спорили о пасте и выбирали чай — каждый свой. У них даже появились "общие вещи": огромная зелёная кружка "на двоих", плед с зайцами, купленный на распродаже, и глупый магнит с изображением акулы на холодильнике. Плисецкий сказал, что это она, когда голодная. Разговоры были простыми. О работе, о людях, о мечтах. Журналистка рассказывала о брате, юноша — о детстве с дедом. Иногда он говорил о катках, о страхе провала. Иногда — просто молчал. Она это понимала. И каждый из них — по-своему — ждал, что кто-то что-то скажет. Но никто ничего не говорил. И в этой хрупкой тишине, пропитанной совместными вечерами и несказанными словами, пряталась такая близость, которая была страшнее любых признаний. Фигурист каждый вечер уходил в свою комнату с ощущением, что вот — сейчас, сейчас он всё скажет. Протянет руку. Признается. Споткнётся хотя бы на полуслове. Но он молчал. Потому что боялся: если шагнёт — пути назад уже не будет. А вдруг она отвернётся? Скажет, что это всё — недоразумение? Что они друзья, сожители, что всё хорошо, но не так? Журналистка каждый вечер ложилась на диван, укрываясь тем самым пледом с зайцами, и смотрела в потолок. Иногда — по два часа. Не потому что не могла заснуть. А потому что боялась услышать, как за её спиной щёлкнет ручка двери, и он скажет. Или — не скажет. Боялась и одного, и другого. И всё-таки они были вместе. Уже как семья. Без ярлыков. Без статуса. Просто — рядом. Иногда Юрий, проходя мимо, поправлял выбившуюся из её пучка прядь. Иногда Елизавета, проходя на кухню, задерживалась рукой на его плече. Эти прикосновения ничего не значили. Почти. Но от них внутри что-то дрожало. Оба чувствовали это — но не признавались. Иногда по ночам Дунтен слышала его шаги — он вставал за водой или шёл кормить Потю. Иногда он останавливался у её двери. Не входил. Просто стоял. И Молодая журналистка лежала, затаив дыхание, понимая — он рядом. Но всё равно далеко.

***

Ночь была глухой, как дно колодца. За окном гудел ветер, тонко шурша листвой где-то внизу, а в квартире царила тишина — плотная, вязкая. Юрий долго ворочался в кровати, бессмысленно смотря в потолок, чувствуя, как мысли гудят под кожей, как не даёт покоя что-то внутри — смутное, неоформленное, но живое. Юрий встал. Тихо, почти на цыпочках, вышел из своей спальни. В гостиной царил полумрак. Только свет с улицы пробивался через шторы, отбрасывая на пол и стены холодные блики. Потя дремал на подоконнике, свернувшись клубком. А Лиза... Она спала. Или делала вид, что спит. Лежала на боку, лицом к спинке дивана, плед сполз с плеча, и она машинально прижалась к нему руками, будто и во сне цеплялась за тепло. Одна нога была чуть выставлена из-под пледа, белая, бледная в полумраке, и ткань платья задралась немного выше, оголив бедро. Парень замер. Не потому что испугался быть пойманным. А потому что это — как дыхание перед прыжком с высоты. Плисецкий смотрел на неё: лицо — тихое, расслабленное, без привычной напряжённости в челюсти. Пальцы — тонкие, вцепившиеся в край ткани. И бедро. Открытое. Уязвимое. Привлекательное до боли. Юноша сглотнул. И тут же внутри — укол. Не вожделения. Стыда. Фигурист отвёл взгляд. Сжал кулаки. "Прекрати. Это Елизавета. Это она." Сердце билось в висках. Парень снова посмотрел — уже на лицо. Долго. Почти нежно. Юра бы мог. Дотронуться. Склониться. Прикоснуться к её коже, к щеке, к волосам, к колену. Юрий хотел этого — до головокружения. Но… Плисецкий развернулся и пошёл на кухню. Потому что знал: если и прикасаться — то не украдкой. Не сейчас. Не в полусне, когда она беззащитна. Юноша открыл холодильник. Достал воду. Сделал пару глотков и, стоя в темноте, прислонился лбом к дверце. Холод его не пугал — он был привычен, как лед под коньками. А вот то, что творилось внутри, — нет. "Как же я тебя люблю..." Фигурист почти боялся произнести это даже в мыслях. Будто это было слишком большое слово. Слишком хрупкое. Опасное. Но оно не уходило. Не отпускало. Оно было в каждом утре, когда он слышал её возню на кухне. В каждой кружке чая, которую она ставила перед ним. В каждом её касании, взгляде, даже в молчании. А особенно — в том, чего между ними не было. В этой дурацкой границе, которую они оба будто боялись перейти. Быть рядом с ней... и одновременно так далеко. Слышать её дыхание ночью, но не иметь права прижаться. Видеть, как она улыбается кому-то по телефону, и не знать, кто это. Чувствовать, как она нуждается в нём — и всё равно не знать, есть ли у него на это право. Парень встал. Медленно вернулся в гостиную. Она всё так же лежала, не двигаясь, на боку. Лицо в полумраке, глаза прикрыты. Но Юра знал — не спит. Просто делает вид. Как и он. Упрямые оба. Юра стоял секунду. Две. И потом — не выдержал. Мягко, почти по-кошачьи, он подошёл ближе. Потя только шевельнул хвостом во сне. Юрий опустился на колени рядом с диваном. Тихо. Осторожно. И медленно улёгся за её спиной. Рука — на её талии. Лоб — к её затылку. Нос — в волосы. Юрий вдохнул. Как дом. Как тепло. Как она. Дунтен замерла. И открыла глаза. Широко. Резко. Плисецкий тоже понял — она не спит. Приподнялся на локте, шёпотом: — Ты спишь? — Неа… — так же тихо ответила она, голос чуть дрожал. — А-а-а... понятно... Наступила пауза. — А почему мы шепчемся? — прошептал он через пару секунд с растерянной интонацией, будто сам себя поймал. И Молодая журналистка тихо, но искренне рассмеялась. Уткнулась лбом в подушку, чтобы не разбудить Потю, но не могла сдержать лёгкий смешок. Тёплый, живой, домашний. Плисецкий с облегчением выдохнул — и тоже улыбнулся. Не глупо. А по-настоящему. Хоть и лежал, будто на краю пропасти. Девушка молчала пару секунд, всё ещё ощущая на себе его дыхание. Потом медленно повернулась к нему лицом, приподнявшись на локте, и в полутемноте её глаза блеснули. — А чего это ты… — шепнула она, с прищуром. — Посреди ночи полез обниматься, а? Юноша чуть дёрнулся, будто застуканный за чем-то, и, нервно прочистив горло, пробормотал: — Просто… прохладно. Я… греться пришёл. — Ага, — протянула она, но с усмешкой, не веря ни на секунду. Фигурист не нашёл, что сказать. Юноша не был мастером в отмазках. Особенно ночью. Особенно, когда она так близко. Она села, перекинула ноги через край дивана. Фигурист тоже приподнялся, сел рядом, положив локти на колени. За их спинами раскинулся Петербург — в глубокой синеве, с золотыми точками фонарей, словно звёзды падали вниз, а не наверх. Панорамные окна отражали их фигуры, будто ещё одно «они» сидело внутри стекла. Пару минут — тишина. Только дыхание. Свет с улиц мягко падал на их лица, играя на скулах, ресницах. Журналистка повернулась первой. Посмотрела на него. Парень посмотрел на неё в ту же секунду. Их лица — рядом. Слишком. Слишком близко. Настолько, что дыхание касалось кожи. Парень переводил взгляд — глаза, губы, глаза снова. Она — так же. Сердце Юры стучало громче, чем шум машин с улицы. Но... Лиза вдруг глубоко вздохнула и отвела взгляд. — Меня, кажется, уволят, — тихо сказала она, стараясь говорить спокойно, но голос чуть дрогнул. — Рогов… он дал мне срок до конца месяца. Я должна была нарыть на тебя что-то громкое. А я — ничего. И он это знает. Юра медленно моргнул. Внутри всё как будто заныло. Но снаружи — он остался тем же юношей: с видом нахала и задиры. — Ну… — протянул он. — Если что, можем устроить тебе сенсацию. Например: «Юрий Плисецкий сбежал с журналисткой в тайгу и живёт среди лосей». Елизавета фыркнула, слабо улыбнувшись. Юра коснулся её плеча. — А если серьёзно, — продолжил он чуть мягче, наклонившись ближе, — мне плевать, где ты будешь работать. Главное, чтобы ты была рядом. Она смотрела на него. С грустью, с теплом. Потом — просто молча склонила голову ему на плечо. Осторожно. Юрий замер. Потом медленно, аккуратно повернул голову, прижался щекой к её волосам и выдохнул в темноту: — Дура ты, конечно… И они так и сидели. Вдвоём. Под ночным городом, под потолком из огней, в каком-то своём измерении, где не было Рогова, угроз, увольнений и страха. Был только этот момент. И они в нём.

***

Прошла ещё одна неделя — последняя неделя августа, и будто бы последняя глава в книге, которую Дунтен никак не могла дописать. Дни тянулись глухо и тускло, как будто время само замерло в ожидании развязки. Она работала допоздна, выполняя правки, сидела над чужими статьями, отчаянно надеясь, что в этой рутине найдётся хоть что-то, что удержит её здесь. С Юрой они виделись редко: он был в разъездах, на сборах, тренировках, и даже короткие голосовые сообщения от него звучали как глотки воздуха — тёплые, заботливые, но уже не спасающие от нарастающей тревоги. Молодая журналистка просыпалась по утрам с комком в горле, ела наспех, запивая сухой пряник или печенье водой, и всё равно шла в издательство — как на каторгу, но с прямой спиной. Она боялась этого дня, но в глубине знала: он придёт. И он пришёл. 31 августа. Солнце светило лениво, будто уже устало от лета. В приёмной «Невского Вестника» было на удивление тихо. Никто не обратил внимания, как Девушка вошла. Только секретарша бросила на неё взгляд и быстро отвернулась — словно знала, куда и зачем она идёт. Рогов сидел у себя в кабинете, заложив руки за голову. Его окно было приоткрыто, и лёгкий ветер колыхал штору. Юрий молчал, пока Журналистка не закрыла за собой дверь. — Ну, — сказал он наконец, не поднимая взгляда, — сегодня тридцать первое. Август. Лето закончилось. А вместе с ним, Елизавета, заканчивается и ваше время. Она стояла у двери, руки сжаты в кулаки, но голос её был твёрдым: — Я знаю. Рогов откинулся назад, щёлкнул пальцами и указал на стул. — Присаживайся. Хочу услышать, как ты мне это объяснишь. Лиза села. Её сердце колотилось, но лицо оставалось спокойным, даже чуть уставшим. — Я не принесла ничего на Юрия Плисецкого. Потому что приносить было нечего. Юноша — не тот человек, под которого можно и нужно копать. У него нет грязного белья, Аркадий Михайлович. Фигурист чист, насколько это возможно. Да, резкий. Да, упрямый. Но он… — она сжала губы, — он настоящий. Настолько, что ваше «разоблачение» просто некуда прицепить. — Настоящий, — с иронией повторил Рогов. — Девочка моя, мы все настоящие, пока не прижмут. Твоя задача была не защищать его, а копать. И если бы ты копала, нашла бы. А так… Ты просто отказалась выполнять поручение редакции. И я, к сожалению, вынужден держать слово. Парень поднялся, подошёл к окну и некоторое время смотрел наружу. Затем повернулся: — Ты больше здесь не работаешь. С сегодняшнего дня. У тебя есть два варианта. Первый — ты пишешь заявление по собственному желанию. Я не порчу тебе трудовую, не ставлю волчий билет. Второй — я увольняю тебя по статье. За невыполнение служебного задания. Юра сделал паузу. — Выбирай. Елизавета сглотнула. Её горло сжало. В груди стало тесно, но она не заплакала. Поднялась, выпрямилась и тихо сказала: — Я напишу по собственному. — Умница, — кивнул он. — Оставь пропуск у секретаря. Твой рабочий стол освободят сегодня. Дунтен вышла, не сказав больше ни слова. Прошла мимо пустого коридора, в котором провела столько дней, как в длинном тоннеле между мечтой и реальностью. Подошла к своему месту. Разложенные бумаги, старый стакан с карандашами, стикеры с её почерком… Она аккуратно собрала всё в одну папку. Взяла чашку с трещиной, в которой всегда пила чай. Закрыла ящик, в последний раз оглянулась. Пол года... Половину года она провела в этих стенах. Около двух часов спустя она сидела на бетонной ступеньке крыльца издательства, рядом стоял её пакет с вещами. Солнце уходило за крышу соседнего здания, оставляя на лице Лизы длинные тени. Она держала телефон в руке, смотрела в экран, но не читала. Губы её дрожали, но слёз не было. Только медленное, затянутое прощание с частью себя. Такси всё не приезжало. А Молодая журналистка просто сидела. Одна. Уволенная. Свободная. И впервые за долгое время — опустошённая до самого дна.

***

Воздух в Петербурге тёплый, влажный, с привкусом уличной пыли и увядающего августа. Девушка, сжав пальцы на ручке пакета и коробке с вещами, стоит перед входной дверью в квартиру. Сердце будто бы сжалось в комок — от усталости, разочарования, и глухой тревоги. Она вставляет ключ в замок, щелчок — и она снова дома. Только впервые за долгое время это место кажется таким пустым. Квартира встречает её тишиной. Где-то из глубины тянется мягкое, ленивое мяуканье — и через секунду Потя, тяжёлый и пушистый, важно выходит в прихожую и трётся об её ноги. — Привет, дружок, — тихо говорит Журналистка, ставя коробку у стены. Снимает обувь, медленно проходит на кухню, моет руки холодной водой, долго держит их под струёй, как будто хочет смыть не только пыль, но и весь этот день, всю эту неделю. Она молча насыпаеет корм в миску, поглаживает Потю по спине — тот урчит, сворачивается на подоконнике. А она возвращается в гостиную. Не раздеваясь, ложится на диван, закидывает руку за голову. Телефон в другой руке. Открывает YouTube. Перелистывает короткие видео — бездумно, рассеянно, просто чтобы чем-то занять глаза и не слышать, как сердце глухо стучит в груди. Проходит два с половиной часа. Входная дверь открывается с лёгким хлопком. Шаги — быстрые, живые. Возвращается Плисецкий. Его голос звучит в прихожей: — Потя! Я дома! — он сияет, его голос полон энергии, он вымотан, но счастлив. Юрий не видел его и Лизу пять дней — и соскучился до ломоты. Юноша скидывает кроссовки, бросает спортивную сумку у стены и вдруг замечает коробку и пакет с её вещами. Замирает на секунду. — Лиз? Ты здесь? — зовёт он, неуверенно заходя вглубь квартиры. Из гостиной доносится её голос. Ровный, тихий, будто далёкий: — Тут я. Плисецкий заходит. Она всё ещё лежит на диване, глаза полузакрыты, смотрит в экран телефона. Рука поднята в приветствии — вялая, как жест человека, который не имеет сил на большее. Юноша поднимает брови. В глазах пробегает тень беспокойства, но он всё ещё в приподнятом настроении, ведь у него в руках — трофей. Юноша подходит к ней, присаживается рядом, ставит на пол блестящий кубок с гравировкой: «1 место. Соревнования по фигурному катанию. Представитель России. Плисецкий Юрий.» — Смотри, кого сегодня вынесли на пьедестал! — с мягкой гордостью говорит он и протягивает ей кубок, будто это не награда, а подарок. Лиза на секунду замирает. Потом села, берёт кубок в руки, улыбается — по-настоящему, тёпло. В её взгляде мелькает искра искренней радости за него: — Юр... это невероятно. Ты молодец. Я горжусь тобой, правда. Фигурист будто выдыхает от облегчения. Его глаза загораются ещё ярче, он начинает быстро и вдохновенно рассказывать про соревнования: как откатал короткую, как взял риск на четверной лутц, как Виктор похлопал по плечу, как итальянец соскользнул на акселе, и как публика взорвалась, когда объявили его баллы. — А потом я просто стоял и не верил. Знаешь, я как будто обратно в пятнадцать вернулся. Всё внутри звенело, даже ноги дрожали. Она смеётся. Чуть-чуть. По-настоящему. Но взгляд её всё равно тусклый. И Фигурист вдруг это чувствует. Замолкает. Переводит взгляд на её лицо, на телефон, на коробку в коридоре. — Подожди… — нахмуривается. — А чего ты дома? Два дня ж ещё, разве нет? Пауза. Елизавета отводит взгляд. Её голос всё так же спокоен, но теперь с новой нотой — чего-то окончательного. — Меня уволили. Тишина. Потя за окном потянулся и мяукнул. Но Парень молчал. Кубок всё ещё стоял у её коленей. — Чего? — прошептал он. — Я не принесла компромат. Я сказала, что не буду копать. Сказала, что ты не тот человек. Что ты — хороший. Что у тебя нечего выкапывать. Парень сказал, что я не выполнила задание. И уволил. Она снова легла на диван, закрыла глаза. Но Юра смотрел на неё, будто в первый раз. И с каждой секундой в его взгляде нарастала не злость, а какая-то глубинная, страшная нежность. Дунтен лежала на диване, уткнувшись затылком в подушку, глаза её были прикрыты, лицо — усталым, ровным. Юрий смотрел на неё какое-то время в тишине, переваривая услышанное. Юра будто застыл между раздражением и беспомощностью, но вдруг резко вдохнул, прищурился — и решительно поднял руку. — Да пофигу, — выдал он неожиданно и хлопнул её по плечу ладонью — по-дружески, по-своему, но, как это у него часто бывало, чуть сильнее, чем нужно. Молодая журналистка дёрнулась и слабо поморщилась. — Ай, Юр… — Ой, — виновато сказал он, — ну я ж с хорошим посылом. Слушай… Юрий, будто не обращая больше внимания на её кислое лицо, сел ближе, почти навис над ней, глядя сверху вниз, как кот, принесший добычу. — Я же давно им сказал, что тебя уволят. Ну, не потому что я пророк, а потому что… я знал, что ты не станешь копать под меня. Ты упрямая, ты же как танк, я же знаю тебя. Сказал им: «Готовьтесь, она скоро освободится». Плисецкий усмехнулся, глаза его сияли восторгом и каким-то торжествующим озорством. — И знаешь, что? Они рады были. Реально, у меня ж агенство давно хочет тебя забрать — как моего личного журналиста, ну или как корреспондента. У них там пресс-служба вся унылая, а ты — ты им запала. После той фотосессии, после статьи… они прям писали мне. Юноша чиркнул пальцем по её щеке, обрисовав улыбку на её лице. — Так что… считай, ты уже устроена. Без собеседования, без тестовых заданий, без этих ваших дурацких правок. У тебя теперь свой кабинет будет. И кофе не из автомата, а нормальный, с молочной пенкой. Я проверял. Девушка всё ещё сидела на диване, опершись локтями о колени, когда Плисецкий бодро понёс её коробку к столу, как будто действительно всё было решено, улажено, и впереди — только светлое, радостное. Но в её взгляде теплилось сомнение. Оно росло с каждой его фразой, как затаённая тень на фоне этого сияющего солнца, что звался Юрием Плисецким. — Ты это серьёзно? Или просто… хочешь подбодрить меня? Юноша замер, держа коробку в руках. Фигурист не сразу понял, что она сказала. Внутри него что-то коротко дрогнуло, словно треснула струна. — В смысле — "серьёзно"? — в его голосе мелькнула уязвимость. — Я что, по-твоему, прикалываюсь? Парень поставил коробку на стол с глухим стуком, выпрямился, посмотрел на неё: — Я тут, значит, всё устроил. Разговаривал с агентом, пробивал контракт, объяснял, как ты работаешь, как пишешь. Убедил их. Они сами рады, что ты теперь на свободе. А ты мне не веришь? Считаешь, что я просто так — на словах? Журналистка открыла рот, но не нашлась, что ответить. Фигурист резко повернулся и пошёл прочь — быстро, но не хлопая дверью, просто исчезая в своей спальне. Лиза встала через секунду. Резко. Почти бездумно. Она сбросила с себя плед и босиком побежала за ним. Сердце колотилось — не от страха, а от того, что она поняла: обидела. Сильно. Когда она вбежала в его комнату, Парень уже стягивал через голову тёмную спортивную футболку, его спина блеснула в свете из окна. Юра откинул её на кровать, не оборачиваясь. — Всё, я устал, Лиз. Правда. — Его голос был глухим, обиженным, будто отрезал разговор. Но он не успел договорить. В следующий миг она уже в прыжке обвила его руками, грудью прижалась к его голой спине, ногами зацепилась за его бёдра — и повисла на нём, как плющ на дереве. — Прости! Прости, Юра! Прости меня, пожалуйста… Ты у меня самый лучший! Ты настоящий! Ты невероятный! — сыпала она, целуя его щёку, висок, шею, подбородок, каждый дюйм его лица, до которого могла дотянуться. Юрий сначала замер, ошарашенный. Но потом улыбнулся. Он поймал её одной рукой под бедро, легко удерживая, будто она ничего не весила. Второй рукой смахнул с её носа прядь волос и сказал, прищурив глаза с притворным страданием: — Всё, всё… хватит слюнявить меня, женщина. — Нет! — упрямо прошептала она и поцеловала его в кончик носа. — Я буду слюнявить, пока не поверишь, что я счастлива. Что ты меня спас. Плисецкий выдохнул и, всё ещё держа её на руках, прошёл к кровати. — Тогда готовься, я сейчас свалюсь вместе с тобой — и ты будешь виновата, если я кубок потеряю, — пробурчал он, но в голосе уже слышался смех. И в этот момент осознала, как близко они были. Его кожа — тёплая, гладкая, ещё пахла свежим потом и спортивной формой. Елизавета вспыхнула мгновенно. Щёки залились румянцем, глаза расширились, и она замерла, будто только сейчас поняла, что делает и быстро слезла с парня, отступив на пару шагов. — Юра… — прошептала она смущённо, словно её накрыло волной осознания. Она попыталась отвести взгляд, но тот самый был уже ухмылялся — слишком уж он хорошо чувствовал чужую слабость. Фигурист взглянул на неё с той своей наглой, самодовольной ухмылкой, в которой смешались мальчишеское торжество и тот самый включённый «альфа-самец». Плисецкий приподнял бровь и с лёгким акцентом на последнем слове сказал: — Ладно, ладно… Я так уж просто держу тебя. Чисто по-дружески. Не волнуйся. Я же джентльмен. Пока. Юноша усмехнулся, специально сделав паузу на слове «пока», а потом подмигнул. Дунтен ещё сильнее покраснела, будто солнце вспыхнуло прямо под её кожей. Она пыталась сдержать реакцию, но не вышло — смущение, лёгкая паника и что-то ещё, совсем другое, поднималось в ней волнами. — Ты невозможный, — пробормотала она, отступая к шкафу, будто пытаясь спрятаться. Парень натянул чистую серую футболку через голову, всё ещё слегка посмеиваясь себе под нос. Он даже не пытался скрыть, насколько его позабавила её реакция — вот она, Лиза, смелая журналистка, которая отбивалась от главного редактора и дралась с фанатками, а сейчас — покраснела как школьница, едва оказалась в его объятиях. И повернулся к ней, прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и лениво скользнул по ней взглядом сверху вниз. И нарочито небрежно, с той самой фирменной полу-насмешкой, произнёс: — Ну-ну... Так ты у нас, значит, любишь висеть на мужиках? А я-то думал, ты серьёзная девушка. Корреспондент, всё такое. А тут, смотри-ка, чуть что — и сразу в прыжок. Даже футболку не дала надеть нормально. Девушка возилась у шкафа, делая вид, что очень занята поиском чего-то важного среди его спортивных кофт и аккуратно сложенных тренировочных костюмов. Но на самом деле она просто пыталась спрятать лицо, горящее от смущения. Сердце всё ещё стучало неровно, и щёки не спешили бледнеть. Она резко обернулась, уставившись на него с таким выражением, будто он только что сморозил нечто совершенно возмутительное. — Да не прыгаю я на мужиков! — воскликнула она, всё ещё красная как мак. — Тем более на несовершеннолетних! — добавила она с ударением, глядя на него снизу вверх с упрёком и растерянностью. Юра застыл. Сначала — молча. Потом на лице у него появилась гримаса такой искренней обиды, что Елизавета чуть не расхохоталась. Он выпрямился, приподнял брови и ткнул в себя пальцем: — Несовершеннолетний? — почти возмутился он. — Мне семнадцать, между прочим. И я вообще-то чемпион Европы, между прочим. У меня пресс твёрже, чем у половины твоих бывших. Юрий фыркнул, театрально развернулся и прошёл пару шагов вглубь комнаты. — Всё. Больше ничего тебе не расскажу. Ни про соревнования, ни про кубок, ни про то, как я трибуны разнёс. Общайся теперь с Потей, он точно совершеннолетний. Наверное. Лиза не выдержала и засмеялась, прикрывая рот ладонью. Через несколько секунд она подошла к нему сзади и легонько ткнула пальцем между лопаток. — Ладно, чемпион. Не обижайся. Просто... я не ожидала, что ты так поймаешь меня врасплох. Ты к такому привык, а я — нет. Плисецкий обернулся, снова с той же ухмылкой, уже мягче. В его глазах снова вспыхнуло то озорное, тёплое пламя, удовлетворённый тем, что сумел вернуть ей улыбку, хлопнул в ладони. — Так. Хватит драм, хватит унижений честных семнадцатилетних мужчин. У нас тут, между прочим, повод. Елизавета вскинула на него взгляд, всё ещё с розовыми щеками: — Повод? Юноша кивнул серьёзно, доставая телефон: — Конечно. Официальный праздник. Освобождение от Рогова. Первый день свободы. И начало новой карьеры — личного журналиста самого несносного фигуриста России. — Спасибо за уточнение, — хихикнула она, подтягивая колени к груди и обнимая их руками. Юрий уже листал меню доставки, громко озвучивая: — Так. Что у нас там любят героини, которые бросают вызов системе? Пиццу? Рамен? Или может, десерт первым делом — как награду за мужество? Дунтен задумалась, потом тихо, почти по-детски: — Рамен… и, может, мороженое. С карамелью. — Считай, что всё уже в пути, — отозвался Плисецкий и ткнул по экрану. — Закажу ещё удон. Я, как твой будущий босс, должен обеспечить тебе комфорт и сытость. Плюс комплимент от шефа — молочный коктейль. С клубникой. Слишком по-девичьи? Терпи, заслужила. — Это ты заслужил, — улыбнулась она, лёжа теперь на спине, глядя в потолок. — За то, что не дал мне развалиться. Я правда... не знала, что делать после увольнения. Юноша сел рядом, облокотился локтем о спинку кровати и посмотрел на неё снизу вверх: — Так вот же я. С планом Б, С и даже Х. У тебя теперь стабильный работодатель. Который, правда, может иногда устраивать показательные выступления прямо в гостиной. Но ничего — ты справишься. Молодая журналистка повернула голову к нему. В её взгляде больше не было тревоги — только усталость и какая-то новая мягкость. — А если ты устанешь от меня? — Тогда ты первая напишешь про это статью, — подмигнул он. — С заголовком: «Плисецкий оказался не готов к сильной женщине». Она рассмеялась. Фигурист рассмеялся. А потом, вдруг, между ними повисла тёплая, уютная тишина — такая, из которой не хочется вырываться. Через сорок минут они уже сидели на полу, между ними стояли коробки с раменом, удоном, пиццей и мороженым. Потя развалился сбоку, излучая одобрение. Юра стянул с Лизы ещё одну ложку мороженого: — Ну всё, ты официально моя. Как сотрудник. — Только как сотрудник? — прищурилась она, дразня. Парень запнулся, поднял брови, посмотрел на неё с хитрой полуулыбкой, а потом с нарочитой небрежностью ответил: — Пока как сотрудник. А там видно будет... В зависимости от поведения.

***

На следующее утро, когда солнце только начинало пробиваться сквозь пыльные облака, телефон Лизы затрезвонил. Она с трудом открыла глаза, потянулась, и, всё ещё под тёплым пледом на диване, машинально ответила: — Алло? — Доброе утро. Это из PR-отдела спортивного агентства «Vanguard Ice». Мы получили вашу контактную информацию от Юрия Плисецкого. Не могли бы вы подъехать сегодня на встречу? Обсудить возможное сотрудничество. Голос был чётким, деловым, но вежливым. У Лизы в груди сжалось — не от страха, а от чего-то между волнением и неуверенностью. Всё происходило так быстро, и всё было... по-настоящему. — Конечно. Назовите адрес, пожалуйста. Через два часа девушка стояла перед зданием в самом центре Санкт-Петербурга — в переулке рядом с Конюшенной площадью. Модерновая стеклянная конструкция в сером металле, высокий фасад, на входе — неприметная, но дорого оформленная табличка с логотипом агентства: Vanguard Ice. Внутри пахло кофе, бумагой и кондиционированным воздухом. Холл был просторный: бежевый мраморный пол, чёрные кожаные кресла по бокам, стойка ресепшена в блестящем металле. Девушка на входе с безупречным макияжем улыбнулась: — Добро пожаловать. Вы — Елизавета Дунтен? Вас ждут на третьем этаже, кабинет 312. Лифт — налево. На третьем этаже тишина была почти библиотечной. Белые стены, украшенные рамками с фотографиями знаменитых фигуристов в момент прыжка, торнадо на льду, восторженные зрители, медали И Юра — не раз. Один из портретов был с его прошлогоднего выступления в Милане. Она невольно замедлила шаг. Кабинет 312 оказался светлым, просторным помещением с большим окном, столом из тёмного дерева и несколькими креслами. За столом сидел мужчина лет сорока, спортивного телосложения, в светлой рубашке, с бейджем «Даниил Трофимов. Руководитель PR-направления». Мужчина встал, подошёл к ней и крепко пожал руку: — Добрый день, Елизавета. Присаживайтесь. Юрий много о вас рассказывал. Хвалил. Это... большая редкость, если честно. Журналистка улыбнулась, стараясь скрыть внутренний мандраж. — Спасибо. Я… не ожидала, что всё будет так быстро. — Это спорт. Тут если не успеешь — другой займёт место. Мы давно ищем человека, который сможет сопровождать Юру на пресс-мероприятиях, готовить релизы, интервью, курировать его образ. Но всё как-то не клеилось. А он пришёл после сборов и сказал: «Вот кто нужен. Она пишет по-настоящему». Он раскрыл папку: — Мы предлагаем вам контракт на три месяца с возможностью продления. Испытательный срок, так сказать. Работа — гибридная: часть из дома, часть — в офисе или на локациях с Юрием. Зарплата — вот эта, — он передвинул к ней лист с суммой, от которой у Лизы перехватило дыхание. — Медицинская страховка, оплачиваемые командировки. Если согласны — можем подписать уже сегодня. Лиза сидела в кожаном кресле офиса, сжимая в руках лист с контрактом, и сердце её стучало так сильно, что, казалось, его мог услышать даже Трофимов, сидящий напротив. В голове шумело. Она видела строки перед глазами — зарплата, страховка, пресс-мероприятия, работа с Плисецким, — но не сразу могла осознать, что это всё о ней. Для неё. Это не фантазия, не гипотетический разговор, не вежливое обещание "мы вам перезвоним". Это — реальность. Живая, веская, подписанная почти чернилами. Её пальцы были чуть влажными, а в животе сидела та самая лёгкая, но острая тревога, как перед прыжком с вышки в воду: когда стоишь на краю и знаешь, что надо — надо прыгать. Потому что всё, что было до — закончилось. Она ощущала, как внутри неё переплетаются сразу всё: — облегчение — потому что это шанс, которого она боялась не дождаться; — благодарность — Юре, себе, судьбе; — неловкость — ведь она ещё вчера сомневалась в нём, смеялась над его «почти восемнадцать»; — и гордость. Да, робкая, неуверенная, но уже теплеющая в груди. Потому что кто-то заметил её труд, поверил в неё, поставил на неё. Её губы дрожали, она осторожно провела языком по ним, чтобы не выдать внутреннюю бурю. Глаза чуть увлажнились, но она не позволила себе расплакаться. Это был не тот момент. Это был момент, когда нужно дышать глубоко, выпрямить спину и не уронить достоинства. Она подняла глаза на Трофимова, всё ещё держа контракт в пальцах. Говорить было трудно — как будто каждая фраза шла сквозь ком в горле. — Да… — прошептала она, потом глубоко вдохнула и уже чуть громче. — Я согласна. И в этот миг всё словно замерло. Потому что это был новый старт. С чистого листа. Не как в редакции, где на неё давили, использовали, а потом выбросили. Здесь — её выбрали. Не как удобный инструмент, а как специалиста. Как личность. И в груди у неё вспыхнуло что-то удивительное — тепло. Сдержанное, но мощное. Потому что она впервые за долгое время почувствовала себя не лишней, не бедной девчонкой из общежития, не временной затычкой редакционного графика... а важной. Трофимов кивнул: — Отлично. Тогда добро пожаловать в команду Плисецкого. Когда Елизавета вышла из офиса с подписанным контрактом в сумке, город казался другим. Даже пасмурное небо Питера, тяжёлое и хмурое, вдруг показалось светлее. Она шагала быстро, почти летела — не из-за спешки, а потому что внутри всё кипело от радости и... от желания что-то сделать. Отблагодарить его. Юру. Юрий сделал это возможным. Плисецкий поверил. Подтолкнул. Подставил плечо — в своей манере, немного дерзко, но от сердца. И Дунтен знала: не ответить на это — невозможно. Первым делом она забежала в ближайший магазин декора. Среди полок с цветной мишурой, бумажными звёздами и детскими гирляндами она нашла то, что нужно: большую золотую хлопушку с конфетти, комплект флажков с надписью «СПАСИБО, ЧЕМПИОН», серебристую растяжку «У ТЕБЯ ПОЛУЧИЛОСЬ!» и несколько маленьких бумажных медалек — «#1», «Победа», «Моя гордость». Всё это летело в корзину без колебаний. Следующим был продуктовый. Она уверенно взяла ингредиенты: муку, яйца, сахар, сливки, маскарпоне, клубнику и шоколад — всё, чтобы испечь тот самый торт. Она заглянула и в зоомагазин. И там, на вешалке между шапочкой Санты и костюмом банана, нашла то самое: костюм пчелы. Жёлто-чёрный, с крылышками и мягкими антеннками. — Потя, прости, — пробормотала она, уже расплачиваясь. Когда Молодая журналистка вошла в квартиру, её первым встретил Потя, как всегда важно и неторопливо. Она сразу опустилась на корточки и погладила его. — Ты готов стать звездой вечера, котяра? Кот посмотрел на неё с осуждением, будто предчувствуя неладное. Она начала с украшений. Закрепила растяжки над диваном и в кухне, развесила флажки вдоль стены, прикрепила к входной двери табличку: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЧЕМПИОН!» Комната наполнилась яркими цветами, праздничным настроением и лёгким ароматом клубники, пока она выкладывала продукты на стол. Потом настал черёд Потина костюма. — Ну давай, — улыбнулась она, осторожно нацепляя на кота смешной наряд. Потя взбрыкнул, фыркнул, сделал три шага и плюхнулся на бок, яростно ёрзая по полу. Кот страдальчески мяукал, отбивался задними ногами, извивался, как уж. Правда, через пару минут Потя героически его снял, зарывшись в плед и вывалившись из рукавов. Девушка только всплеснула руками и, смеясь, оставила костюм на столе: — Ладно. Наденем перед его приходом. И без паники. Потом началась самая важная часть: торт. Она достала старую форму для выпечки, надела фартук и включила музыку. В квартире запахло ванилью и тестом. Она ловко замесила бисквит — тот самый, шоколадный, который пекла Юре на день рождения. Выложила коржи в формы и поставила их в духовку. Пока они пеклись, она достала из шкафа Юрин миксер (тот самый, который он купил для "протеиновых взбитых завтраков") и начала взбивать крем — сливки, сгущёнка, немного ванили и капля карамельного сиропа. Брызги летели по кухне, Потя издали наблюдал из-за стола, будто боялся, что она опять надумает его наряжать. Журналистка, смеясь, напевала под музыку и аккуратно собирала торт: один корж, слой крема, второй — крем, и третий — сверху всё заливала остатками крема. Торт получился такой же, как тогда — домашний, неидеальный по форме, но тёплый, уютный, сделанный с душой. Она поставила его в холодильник и вытерла лоб. Почти такой же торт она уже делала — на его день рождения. Тогда они ещё не были близки. Юноша смущённо принимал его, жуя с надутым видом, будто не хотел показать, как ему приятно. А теперь… теперь всё по-другому. И этот торт стал символом — прошлого, настоящего и того, что строится между ними сейчас. Когда торт был собран, она аккуратно натёрла сверху шоколад, выложила половинки клубники по краям, и поставила в холодильник. Квартира уже была украшена: на стенах свисали гирлянды, у двери висел баннер, на столе — хлопушка, рядом готовый костюм для Поти. Было светло, празднично и как-то особенно... по-домашнему. Вечер выдался тяжёлым. Сырая питерская морось лениво капала по стеклу маршрутки, в которой Юрий сидел, откинувшись на спинку, с наушниками в ушах и хмурым взглядом, уставленным в пространство. Голова гудела не от тренировки — от Виктора, сияющий, загорелый, с чемоданом от Louis Vuitton и новой энергией, как будто вернулся не из Японии, а из санатория для сверхлюдей. — Юр, тебе нужно работать над хореографией, больше мягкости! — Плисецкий, ну ты же понимаешь, зритель ждёт драму! А потом, с совершенно наглой ухмылкой: — Вы уже встречаетесь с ней? Ну… с Лизой. Ты же влюблён, это видно! — Когда ты признаешься? — Я ведь могу помочь. Хочешь, я устрою "случайный" ужин? — А может, вы уже… а? Юноша чуть не взорвался. Фигурист пахал на льду, выкладывался на сложнейших дорожках, а ему в спину летело: «А когда ты ей скажешь?» К концу дня Юрий уже готов был выйти на лёд и выполнить четверной лутц в лицо Никифорову. Теперь он поднимался по лестнице, в руке спортивная сумка, на лице — лёгкая тень раздражения. Открыл дверь, сбросил кроссовки и тут его взгляд упал на гирлянду. На табличку у входа: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЧЕМПИОН!» Парень застыл в прихожей. Квартира была украшена. На стенах висели гирлянды с надписями «У ТЕБЯ ПОЛУЧИЛОСЬ!», над дверью — табличка «СПАСИБО, ЧЕМПИОН!», а под потолком — бумажные флажки и сверкающие ленточки. Воздух пах сладким, уютным, ванильным. И всё это было... невероятно домашним. На полу в гостиной, посреди рассыпанных украшений и упаковок от декора, Лиза сидела на коленях и боролась с Потей. Кот, как бешеный, вертел хвостом, фыркал и громко мяукал, а Елизавета сосредоточенно пыталась надеть на него костюм пчелы. Жёлто-чёрный, с антеннками, крылышками и забавной резинкой на пузе. Потя же отчаянно крутился, как вертолёт в бурю, хвост размазывал всё вокруг, а мявкание было такое громкое, что напоминало боевой клич. — Потька, блин... ну потерпи пожалуйста, пару минут... тебе жалко, что ли? — ныла журналистка, пытаясь пристроить крылышки на спине у кота. Кот выгнулся, как арка, задние лапы ползли в разные стороны, а морда выражала древнее кошачье проклятие. И тут... Юра рассмеялся. В голос. Громко. Чисто. С облегчением. Сначала тихо, но потом всё громче и громче, пока не согнулся пополам от смеха, держась за косяк. — Ты чего с Потей делаешь?! — выдохнул он, вытирая глаза. Дунтен обернулась. Щёки розовые, волосы в беспорядке, на носу крем из торта. Она выглядела как человек, прошедший войну с сопротивлением в три килограмма пушистой агрессии. Потя замер с видом страдальца, будто только что пережил величайшее унижение в жизни. — Это... сюрприз, — выдохнула она, всё ещё пытаясь застегнуть липучку. — Потя должен был быть... пчёлкой вечеринки. — Он сейчас будет улетевшей пчёлкой, если ты не дашь ему выйти из этого кошмара, — хохотал Плисецкий, сбрасывая куртку и подходя ближе. Потя, окончательно устав от человеческих выходок, сделал последний возмущённый прыжок, оттолкнувшись от пола всеми четырьмя лапами, и, всё ещё в нелепом костюме пчелы с криво висящими крылышками и одной уцелевшей антеннкой, понёсся в сторону спальни. Он бежал, будто за ним гнались духи швейного кошмара, и в полёте сбил боковой плед с кресла. Из спальни донёсся обиженный «мрррау!» и звук падения под кровать. Парень, всё ещё усмехаясь, перевёл взгляд на гостиную: гирлянды, растяжки, бумажные медальки, хлопушка на столе… воздух, тёплый и пропитанный запахом шоколада и клубники. Всё это было для него. Юноша медленно шагнул ближе, а тем временем Елизавета поднялась с пола, отряхивая с чёрных брюк кошачью шерсть. Щёки её всё ещё пылали от смеха и усталости, но в глазах светилось что-то очень настоящее. — В честь чего праздник? — спросил Юрий, обводя взглядом всё это безумие. Она остановилась перед ним, немного выпрямилась, и голос её стал тише, почти серьёзным: — В честь тебя. Без тебя у меня не было бы… всего того, что есть. И всего, что будет. Плисецкий опустил глаза, и взгляд его упал на торт — высокий, домашний, с лёгкими потёками крема по бокам, украшенный клубникой и шоколадом. Его голос прозвучал чуть тише: — Даже торт сделала... Такой же, как на мой день рождения? Журналистка кивнула, слегка улыбнувшись: — Почти. Тот был с вишней, а этот — с клубникой. И крем немного другой. Я... надеюсь, тебе понравится. На секунду повисло молчание. А потом она, смущённо отведя взгляд, аккуратно обняла его. Не крепко, не навязчиво — просто прижалась лбом к его плечу, будто хотела сказать: «Ты — моё спасение», но не словами, а теплом. Юра не ответил сразу, но через секунду его рука легко легла ей на спину. Тихо. Уверенно. — Пошли. Попробуем твоё кулинарное искусство, а то я после тренировки чуть не сдох, — пробормотал он, будто пряча смущение в шутку. Они перешли на кухню. Там, среди огоньков и остатков декора, она поставила торт на стол, он достал кружки, заварил чай. Дунтен ловко нарезала торт — немного неровно, но с любовью. Юрий взял вилку, попробовал кусочек и закатил глаза, театрально прижимая руку к груди: — Всё. Всё. Я закончен как фигурист. У меня будет пресс как у Вити в отпуске. Из-за тебя я потеряю форму! Но оно того стоит, — и улыбнулся уже искренне, мягко, по-настоящему. Она рассмеялась, наливая чай. И, немного поколебавшись, сказала: — Сегодня была встреча. С твоей командой. Юрий чуть поднял бровь, но не перебил. Фигурист жевал медленно, задумчиво, наблюдая за ней поверх чашки. Елизавета, опустив взгляд, словно старалась собраться с мыслями. Слова давались ей с трудом, не от страха — скорее от важности момента. — Они... правда меня взяли. На три месяца, с возможностью продления. Официально. Я теперь… твой журналист-атташе. Журналист в команде. Зарплата, страховка, командировки... — она снова подняла глаза, и в них был целый шквал чувств: облегчение, робкая радость, неуверенность, словно она боялась, что он вдруг скажет, что это ошибка. Юрий молчал. Но в его взгляде что-то поменялось: напряжение ушло, уголки губ чуть дрогнули, и он поставил чашку на стол. — Значит, теперь ты официально моя? — хмыкнул он, опираясь локтем о край стола. — В рабочем смысле, да, — тихо улыбнулась девушка, чуть отводя взгляд. Плисецкий отложил вилку. Посмотрел на неё, задержал взгляд. В его глазах было и удивление, и лёгкая гордость, и — как будто немного нежности, которую он не хотел показывать слишком явно. — Ну, теперь у меня точно лучшая пресс-служба в стране. Парень улыбнулся уже шире, по-детски, почти сияя, и взял ещё кусок торта: — Только теперь я буду всё перепроверять. Не хочу, чтобы ты в интервью писала, будто я — «маленький вздорный чемпион с руками в боки». — А разве нет? — шепнула она с игривой искрой в глазах. — Всё, ты уволена, — сквозь смех отозвался он. Они засмеялись оба. Вечер понемногу смягчался. За окном дождь, словно забыв о себе, превратился в еле слышный шелест. Чашки почти пусты, торт — надкусанный, сладкий, тёплый уют ещё держался в воздухе. Потя так и не вернулся из спальни — вероятно, всё ещё переваривал личное унижение. Юноша отодвинул тарелку, потянулся, склонился на стол локтями. Юра молчал, просто смотрел — на неё. Как она закатывает рукава, как пальцем проводит по крошке торта на краю, как улыбается уголком губ, не замечая. Свет гирлянды мягко подсвечивал её лицо, и особенно — нос, усыпанный светлыми веснушками. Юрий наклонил голову чуть ближе, прищурился и вдруг сказал — спокойно, просто, без флирта, без ухмылок: — У тебя красивые веснушки на носу. Девушка замерла, будто не сразу поняла, что он сказал. Её пальцы застыли над тарелкой, взгляд медленно поднялся — и в нём мелькнуло что-то трепетное. Чуть неловкое. Чуть смущённое. Но очень настоящее. — Что? — выдохнула она, совсем тихо. Юрий пожал плечами, опершись подбородком о ладонь: — Веснушки. Красивые. Я раньше не замечал… Или замечал, но только сейчас понял, что они тебе идут. Плисецкий не улыбался, не строил из себя героя — просто говорил. Искренне, по-юношески просто. И от этого слова прозвучали куда глубже, чем если бы он прошептал их в порыве какого-то романтического спектакля. Елизавета коснулась пальцами носа, будто хотела спрятать веснушки обратно, но смех невольно вырвался: — А я в школе их стеснялась. Всегда пудрила. — Зря, — отозвался Плисецкий. — Твои веснушки — это… ну не знаю… как приправа к тебе. Тонкая. Но запоминающаяся. Она уставилась на него, не зная, что ответить. А он снова сделал глоток чая и добавил с насмешкой: — Только не начинай сейчас плакать от умиления, а то я хлопушку запущу прямо в потолок. У нас же есть... хлопушка. Золотая. Для особых случаев. Парень выпрямился на стуле, словно услышав вызов. В его взгляде загорелся тот самый дух соревнования, от которого дрожали судейские оценки. — Где она? — На полке вроде оставляла… — задумчиво протянула Дунтен, делая вид, что не помнит точно. — Так. — Плисецкий резко встал, оттолкнув стул так, что тот слегка заскользил по полу. — Сейчас найдём и будет торжественное открытие сезона. Юноша бросился в сторону гостиной. Рвал подушки, заглядывал под плед, нырял за шкаф, напевал себе под нос «хлопушка, где ты, родная», пока наконец не закричал из-за дивана: — НАШЁЛ! Вернулся торжественно, держа золотую трубку обеими руками, как олимпийский факел. — Внимание, — объявил он. — Прошу всех встать. Сейчас будет момент великой славы. Зал притаился. Камеры навелись. Вышел он — чемпион. Молодая журналистка рассмеялась, прижав ладонь к губам, встала рядом. — Ну давай, герой. Юрий посмотрел на неё, сделал серьёзное лицо, глубоко вдохнул — и бах! Хлопушка выстрелила с глухим хлопком, и над ними разлетелось золотое конфетти: блестящие полоски, кружки и звёздочки, закрутившись в воздухе, осыпали их, падая на плечи, в волосы, на пол и стол. Девушка зажмурилась от блеска, а Фигурист раскинул руки, как будто принимал аплодисменты на пьедестале. — А теперь — танцы победителей! Фигурист схватил телефон, разблокировал, быстро ткнул по плейлисту в своём Spotify, и из колонок вырвался бит — сначала дерзкий, тяжёлый, потом более лёгкий, качающий. Они начали дурачиться под музыку: он пританцовывал с конфетти в волосах, она кружилась, размахивая полотенцем как флагом. Юрий же уже подбросил подушку и танцевал с ней, как с партнёром. Сначала грациозно, как на показательных, а потом начал делать резкие, преувеличенные танцевальные движения, будто репетирует хореографию на максимум. И вдруг заиграла NUNCA MUDA? (Edit Slowed) — атмосферный, глубокий трек с затянутым битом, от которого в комнате сразу стало тише, гуще, будто воздух сам затанцевал. — О-о-о-о… — выдал Плисецкий, закатив глаза. — Вот эта песня... Парень повернулся к Елизавете, драматически опуская плечи: — Под неё мои фанатки столько эдитов наделали в Тиктоке… Господи. Там я такой пафосный, ты бы видела! Как выхожу на лёд, как иду по коридору, ветер в волосы, взгляд "убью любого". И сам рассмеялся — искренне, как мальчишка, который сам не верит, насколько это было смешно. — Ну-ка… — протянула журналистка, прищурившись. — Как ты там шёл? Вот так? Она выпрямилась, сделала плечи шире, взгляд — с вызовом, медленно пошла по комнате, будто по коридору на арену. Шаг за шагом, будто на фоне замедленного кадра. Кивнула «невидимому судье», подбросила плечо и картинно поправила «воротник», которого даже не было. — Так? — с невинной улыбкой спросила она, встав перед ним. Она накинула плед как капюшон, мрачно прищурилась и начала идти по комнате в эпичном замедлении, покачивая плечами и делая угрожающе надменное лицо. — "I’m not like the others", — пробормотала она в тон, — "I was born on the ice. Molded by it." Парень хохотал так, что чуть не упал на диван, хлопая в ладоши: — Да это лучше любого эдита! Стой! Я это сниму! Юра потянулся за телефоном, а Лиза продолжала шествовать с выражением «я бог льда», делая воображаемые прыжки и осыпая себя остатками конфетти. Так они и дурачились: юноша-чемпион и девушка-журналистка, между глупостью и нежностью, на грани игры и чего-то более глубокого — чего они оба пока не решались назвать.

***

Прошла неделя — всего семь дней, но для Елизаветы они растянулись на месяц. Всё было в новинку, всё — в движении, всё — в темпе, от которого голова кружилась и ноги гудели к вечеру, как будто она не писала статьи, а откатывала тренировку вместе с Юрой. С первого дня после подписания контракта всё завертелось. Утром — редакционная летучка с PR-отделом агентства, где каждую встречу начинали словами: «Плисецкий — наша визитка. Мы не можем позволить себе ни одной ошибки». Потом — согласования с пресс-службами турниров, интервью, куда Елизавета сопровождала Юру, переписывая сценарии буквально на коленке, потому что журналисты то запаздывали, то сыпали глупыми вопросами. Два раза она вежливо, но жёстко отклонила интервью с намёками на личную жизнь Плисецкого. Один раз — сорвалась, едва не влезла в спор, и только взгляд Юры остановил её. Юрий... Юрий был рядом. Плисецкий стал частью её графика. И её частью. Юноша не сюсюкал, не вмешивался, но внимательно следил. Мог бросить: — Ты устала. Завтра — без утренних созвонов. Отсыпайся. Или неожиданно сунуть ей в руку бутылку воды и шоколадку на бегу: — Ты моя пресс-служба, а не мебель для аккредитаций. Жри и не выпендривайся. Дунтен училась дышать по-другому. Училась не теряться, когда ей звонили с телеканала и просили «экстренное включение по поводу комментария Юрия о судействе». Училась просыпаться в 6:30, чтобы успеть сделать правки в пресс-релиз до завтрака фигуриста. Училась собирать информацию до Юры — чтобы быть готовой за него, вместо него, ради него. Один день они провели на съёмочной площадке для спортивного журнала. Юрий — в чёрной олимпийке, в задумчивом образе, Молодая журналистка — с планшетом в руках, уговаривающая визажиста не трогать его волосы. Фигурист терпеть не мог, когда их укладывали «по моде», и однажды в студии просто стёр гелем выровненные пряди руками — всё ради того, чтобы остаться собой. Девушка поняла, как важно не только быть рядом, но и понимать его. Его капризы. Его молчание. Его раздражение от камер. Его усталость после идеального проката, когда казалось бы — надо праздновать, а он хочет только тишины и чай с лимоном. Дома было всё по-другому. Там они — просто двое. Иногда — тишина и горячий душ, иногда — ночной спор, кто выносит мусор. Потя вечно пытался утащить её ручки со стола, Юра дразнил её за то, как она разговаривает с котом: — Ты его как человека воспитываешь. А он — пчела. Ему пофиг. Она писала статьи. Писала о нём. Писала с любовью к делу. Иногда он читал, иногда — нет. Но однажды, когда она проснулась среди ночи и прошла на кухню за водой, нашла его сидящим за ноутбуком с её текстом на экране. Юра не заметил, что она стоит за дверью. Но она увидела, как он медленно мотает головой и шепчет: — Вот дурында… Она вернулась на диван, не выдав себя. И долго не могла заснуть. Потому что в груди пульсировало странное, новое чувство: она — на своём месте.

***