Убийство с видом на счастье

Давид

      Иногда мне хочется нажать «Отменить». Ну просто как в документе — Ctrl+Z, и всё: ты снова на старте. Только вот где в жизни эта кнопка? Почему, когда я добился того, чего хотел, мне не стало легче, а только страшнее?       Я ведь первый его заметил. Смешно, да? В этой истории я вообще был первым во всём: первым проявил интерес, первым написал, первым поцеловал. Я. Мелкий, шумный, бесконечно глупый — я. Как будто это была игра. А теперь он тут. Рядом. И меня накрывает паника.       Потому что… ну, мне всего двадцать. Я не знаю, что такое любовь. Не на самом деле. Я знаю, как это — хотеть. Знаю, как тосковать. Как переживать, бояться.       А что, если я всё это просто придумал? А вдруг через месяц влюблюсь в кого-то другого? Не потому что захочу — просто потому что мозг сойдёт с ума, как всегда. И всё, что сейчас кажется настоящим, развалится, как карточный домик. Страшно.       Я ведь уже влюблялся! В парня в первом классе — я дарил ему песочные замки и наклейки от жвачек. Был уверен: вот он, мой принц. Влюблялся в выпускном — сказал ему об этом, и он сломал мне ребро. И на первом курсе тоже. Пока мы не подрались в машине. И каждый раз я верил: вот она, любовь навсегда. Ошибался.       Да, сейчас всё иначе. Но… страшно. Потому что я не хочу сделать ему больно. Потому что впервые в жизни у меня в руках что-то, что может разбиться — и это не я сам.       Даниэль едва успел уехать, а я уже мчусь к Мие. Она встречает меня в плюшевой пижаме отвратительно розового цвета. Обнимаю с порога и иду к холодильнику — может, что-то вкусное найдётся.       — Ты знаешь, как это — бояться быть счастливым? — спрашиваю, жуя найденный в хлебнице багет без масла.       Миа смотрит на меня поверх чашки кофе. У неё сегодня огромный капучино и ещё большее терпение.       — Ты боишься быть счастливым с Даниэлем?       — Нет! То есть да. То есть… чёрт, ты меня поняла. — Я падаю лицом в подушку, не забыв доесть багет. — Мне двадцать, я не должен чувствовать себя как тридцатилетний разведённый поэт, пишущий стихи о бывших в соцсетях.       — Давид, — Миа тыкает мне пальцем в затылок. — Вылезай. Я хочу видеть твою рожу, когда ты мучительно анализируешь свои чувства.       — Это не чувства, — бубню я в подушку. — Это потенциальная катастрофа.       — С этого места поподробнее.       — Ну… — я переворачиваюсь и сажусь. — Я его добивался. А теперь он рядом, как тёплый плед, который сам тебя укрывает. И вместо того чтобы расслабиться и мурчать, я начинаю думать: а вдруг я всё придумал? А вдруг это не любовь? А если это любовь… что, если я не справлюсь с ней?       — Ты не боишься, что это не любовь. Ты боишься, что это слишком настоящая любовь, чтобы тебе её доверили.       Я замираю.       — С чего ты…       — Потому что я тебя знаю. Ты всегда притворяешься, что ничего не всерьёз. Но как только становится по-настоящему — ты исчезаешь. Начинаешь шутить, есть багеты, сбегать.       Я отвожу взгляд. Смотрю в окно. Там какой-то парень выгуливает мопса в жёлтом свитере. В такую жару! Бедная псина. (Это я о себе.)       Жизнь продолжается как ни в чём не бывало.       — Мне страшно, Миа. Я могу сломать что-то, что действительно имеет значение.       — Тогда не ломай. Не убегай.       Звонок в дверь. Мэт. Ну конечно — триосовет.       — Ты выглядишь так, будто тебе на ночь под подушку вместо сна положили экзистенциальный кризис, — щёлкает меня по лбу.       — Спасибо, Мэт. Так приятно чувствовать поддержку друзей в трудный момент, — криво улыбаюсь и прячу лицо в ладони. — Может, я просто не выспался. Может, я псих. Может, у меня аллергия на счастье — ты об этом подумал?       — У тебя аллергия на стабильность, — вставляет Миа, отпивая кофе. — А ещё, возможно, на привязанность. И на самого себя. Точно! У тебя острая непереносимость самого себя.       — Вау, Миа, спасибо. Ты, наверное, и на моих похоронах скажешь: «Ну что, отмучился?»       Мэт, в ярко-оранжевой футболке с какими-то японскими монстрами, заваливается рядом и больно шлёпает меня по бедру.       — Моя же ты маленькая ходячая дилемма! Что у нас сегодня? У Давида эмоциональная импотенция?       — Я тоже люблю тебя, Мэт, — бубню. — Просто переживаю, что отношения, в которые я влез, могут быть настоящими. Представляешь? Трагедия.       — Ага, знаю это чувство. У меня было что-то похожее, когда я купил пылесос. — Он смотрит на меня чуть серьёзнее. — А если без шуток — чего ты так паникуешь?       Вздыхаю, отбираю у Мии чашку и сжимаю её в руках.       — Я… блин. Я не знаю. Достиг цели — и теперь боюсь, что облажаюсь. Или разочаруюсь. Или его разочарую. Или всё сразу. — Я смотрю на них обоих. — У меня в голове голос: «Ты не готов». Второй голос отвечает: «А ты когда-нибудь был?» И они оба правы. И оба орут.       — Ты просто в шоке от того, что кто-то тебя не только хочет, но и любит, — спокойно говорит Миа. — Это пугает. Особенно тебя.       — Я не знаю, умею ли я любить. Может, я просто запутался. Или хочу внимания. Или мне просто нравится, когда кто-то гладит меня по голове и не уходит.       — Так. Стоп. — Мэт откладывает рогалик. (Где он его нашёл? Я же прошерстил все тумбочки и холодильник!) — У тебя реально есть человек, который тебя гладит по голове и не уходит, а ты сидишь тут и убеждаешь себя, что не достоин? Давид, ты как грустная собака, которая боится, что её приют — это временно.       — А вдруг это и правда временно? — поджимаю губы.       — Ну так будь с ним сейчас. Это единственное, что у тебя есть. Сейчас. Не завтра. Не потом. И если завтра всё закончится — ты хотя бы не профукал сегодня, — вздыхает Миа.       — Да, — добавляет Мэт. — И если профукаешь — знай, я заберу себе твоего парня. Он слишком классный, чтобы валяться на душевной помойке рядом с тобой.       — Ты же гетеро! — возмущаюсь.       — Я ещё не определился! Это во-первых. А во-вторых — Даниэль супергорячий. Я бы ему дал!       — У меня трагедия, а ты глаз на моего парня положил?!       — Да какая трагедия?!       — Трагическая! — вскакиваю с дивана. — Мне страшно, понимаешь?! Какого хрена я вообще ему нужен? Зачем? Я собственным родителям был не нужен, понимаешь?! Меня никто никогда не любил. Почему вдруг Даниэль полюбил? Да и полюбил ли? Он же не говорил! Мы встречаемся без году неделя, а я уже тут о чувствах распинаюсь! Но даже если… Я не знаю, как быть в отношениях. Дети строят их по примеру родителей. А какой у меня пример? Нажраться, подраться, блевать?! Я… я не могу! Если я облажаюсь… Это же Даниэль. Я… Я чувствую, что это что-то очень особенное. Он — очень особенный. А я — авария на двух ногах!       Друзья молчат. Подходят ближе, обнимают с двух сторон.       — Давид, поговори с Даниэлем, — Миа нежно гладит меня по голове.       — Он… Я сказал ему, что мои родители погибли в автокатастрофе.       — Давид, поговори с Даниэлем, — повторяет Мэт и обнимает крепче.

Миа

      Давид, доев второй батон, уснул на моей кровати, свернувшись калачиком. Я устраиваюсь рядом, собираясь полистать ленту в Инстаграме. Он, заворчав, закидывает на меня руку и ногу. Я улыбаюсь, поворачиваясь к нему лицом.       Я люблю этого парня. Сейчас он для меня как брат, которого у меня никогда не было. Но изначально я воспринимала его совсем иначе. Тихо хихикаю, вспоминая, как мы сблизились.       Я заметила Давида сразу — в первый же день. Невысокий, худощавый, смуглый, с удивительно красивыми глазами и очень милым лицом — все смотрели на него. И я тоже. Но сам он держался особняком. А если кто-то пытался познакомиться — обливал таким едким сарказмом, что второй раз уже никто не пытался. Садился в стороне, учился блестяще, тут же заняв место топового отличника.       Познакомились мы на вечеринке. Старшекурсник устраивал у себя дома что-то грандиозное. И — о чудо — Давид тоже оказался там. Правда, он ни с кем не говорил: просто стоял в углу, пил колу и ел чипсы.       Мне стало скучно, я собралась домой. На улице меня перехватила пьяная компания с выпуска. Их внимание сразу приклеилось ко мне. Я попыталась уйти, и всё закончилось не очень: им показалось смешным швырнуть меня в бассейн. Был конец октября, около двух градусов. На мне — тонкие джинсы и белая маечка. Я испугалась и замёрзла. Стояла по шею в воде, боясь выйти: придурки улюлюкали с края, продолжали пить пиво и отпускать тупые шуточки.       И вдруг один из них закричал и плюхнулся в воду. Я вздрогнула. Давид стоял рядом с бассейном, в руке — откуда-то взявшаяся бита. Он злобно усмехнулся и отправил в воду второго. Третий поднял руки в примирительном жесте.       — Не хочешь битой по морде — прыгай, — хитро подмигнул.       — Там холодно.       — А ей, думаешь, тепло?       Он оскалился, замахнулся битой и шагнул вперёд. Парень, что закинул меня в бассейн, был выше Давида на голову и шире в плечах вдвое, но попятился, а потом нелепо сиганул в воду.       Я всё стояла, не зная, что делать. Давид оглянулся, снял плед с лежака и протянул мне руку. И я… влюбилась.       Он спросил, далеко ли я живу, и предложил подбросить… на велосипеде. Дружба завязалась сама собой. Неожиданно — колючий и едкий одиночка оказался не просто хорошим другом. Он стал лучшим. Тем, кого мне так не хватало.       Моя надежда на романтические чувства угасла, когда я однажды заметила, как он засмотрелся на симпатичного парня.       — Ты гей? — спросила, наверное, слишком резко.       — Нет! — покраснел и отвёл глаза.       — Давид, мне всё равно, кто тебе нравится. Я люблю тебя, — признание вырвалось само собой. Оно было настолько искренним, что в его глазах блеснули слёзы.       Моя влюблённость прошла, но любовь к нему укоренилась навсегда. А потом появился Мэт. Смешно, но сначала я подумала, что Мэт мне не понравится. Он был… ну, слишком. Слишком громкий, слишком яркий, слишком «я здесь, и у меня в душе бесконечный фейерверк». Давид вдруг стал с ним проводить уйму времени, и я, разумеется, напряглась. Я человек последовательный: если в мою систему вторгается новый элемент, я сначала смотрю на него с подозрением.       Познакомились ближе мы, как ни странно, в библиотеке. Я сидела над каким-то бесконечно скучным докладом, в углу душной библиотеки, с ноутом на коленях и чашкой уже холодного чая, когда он плюхнулся на соседний стул с видом человека, пришедшего в спа-салон, а не в храм тишины и знания. В руках у него была книжка с оскорбительным названием: «100 способов завалить экзамен, не умерев».       — Ты Миа, да? Давид говорил, ты любишь списки и хочешь убивать тупых, — сказал он с таким воодушевлением, будто предлагал вступить в фан-клуб.       — В основном — тех, кто разговаривает в библиотеке, — ответила я, не отрываясь от текста.       — Справедливо, — кивнул улыбаясь. — Я тут ради кондиционера. И чтобы порисовать. Можно твой карандаш?       Я тяжело вздохнула и протянула карандаш. И почему-то — осталась сидеть с ним рядом. А потом мы начали обсуждать, какой фильм хуже: «Отряд самоубийц» или «Веном». Он цитировал мультики, пародировал профессоров, предлагал создать секту «поклонников Давидовой депрессии». Я не выдержала и засмеялась.       Через пару дней мы уже втроём ели пиццу в квартире Давида и спорили, кто из нас умрёт первым, если зомби-апокалипсис начнётся прямо в университете. Мэт сразу сказал, что пожертвует собой ради всех, но только после того, как ему позволят принять достойный героической смерти вид. Он хотел синие лосины, красные трусы и фиолетовый плащ.       Он оказался не просто весёлым. Он оказался настоящим. Без фальши. Без «игры в лучшего друга». Таким, какой он есть. Это было… важно.       Теперь я даже не помню, как мы начали называть себя триосоветом. Просто однажды поняли, что друг без друга — как чай без сахара, как багет без масла, как Давид без экзистенциального кризиса.