Убийство с видом на счастье

Даниэль

      Запах разлагающейся плоти не спутать ни с чем другим. Он сладковато-гнилой, как скисшее мясо, как тухлое молоко, как сама смерть. Он не просто стоит в воздухе — он липнет к коже, проникает в одежду, оседает на языке. Кажется, я его чувствую внутри себя, в лёгких, в горле, в голове. С усилием прижимаю платок к носу и рту, но он не спасает. Уже не спасает. Поздно.       На столе под бледно-жёлтым светом лампы лежит тело. Женское. Молодое. Обнажённое. Мёртвое.       Нет, не просто мёртвое. Оно всё ещё хранит смерть в себе. В каждом своём разложившемся участке, в каждой вздутой складке кожи, в каждом следе того, кто приходил к ней, чтобы разорвать, истерзать, уничтожить.       Глаза скользят по груди — разрезанная, развёрнутая, как книжка. Рёбра распилены. В стороны. Грудная клетка раскрыта, внутри — почерневшая ткань, сгнившая плоть. Маятниковая электрическая пила ещё лежит рядом — инструмент, которым патологоанатом вскрыл её несколько минут назад. Металл покрыт пятнами тёмной крови, уже подсохшей, как ржавчина.       И глаза… Мутно-белые, высохшие, как стекло, как фарфор. Они всё ещё открыты, уставившиеся в потолок, будто даже сейчас она чего-то ждёт. Или смотрит сквозь нас, на то, что было с ней тогда. Веки не закрылись — слишком пересохли. Из левой ноздри лениво, почти вяло выползает крошечная личинка. Движется, исчезает в складке под щекой.       Меня подташнивает. На секунду закрываю глаза. Не из-за запаха — ужасно, но я к этому уже привык. Из-за безысходности.       — Смерть наступила в результате тяжёлого истощения организма, множественных тупых и резаных травм внутренних органов, массивной кровопотери… — голос врача доносится как сквозь вату. Будто он говорит из другой комнаты или из другого мира. Более логичного, более спокойного, более справедливого. Не из этого.        Полина Беньер — имя всплывает в голове, как вывеска красного неона. Так её звали.       Она выбежала из леса — нагишом, босиком, вся в ссадинах и синяках. Она рвалась к дороге. К людям. К спасению. Ей почти удалось. Почти. Она выбежала прямо под фары автомобиля. Водитель испугался и уехал. Скрылся. Оставил её умирать на обочине.       Но это был не он. Не он сделал с ней то, от чего она бежала. И своё он получит. Но как же тот или те, кто это с ней сделали?       Тело нашли месяц спустя. Растерзанное животными. Объеденное. Изуродованное. Запёкшееся под солнцем, разбухшее под дождём. Некоторые участки кожи отслоились, превратившись в тонкие, как бумага, плёнки. Гниль покрыла низ живота, ноги, пальцы. Волосы спутались, свалялись, в них завелись насекомые. Пальцы на руках обгрызены. Лицо — едва узнаваемо.       Бедная девочка. Ей почти удалось.       Смотрю на неё, и в груди шевелится не страх — ярость. Чистая, холодная. На убийцу. Или убийц. На тех, кто сделал это. Кто сломал, истерзал, довёл до побега, до гибели. Кто будет жить дальше. Кто, возможно, сейчас спит в чистой постели и ни о чём не жалеет.       Резкий скрип дверей. Я оборачиваюсь.              — Где она?! — женский голос, дрожащий, сорванный, с истеричной ноткой, врывается в пространство морга, как крик чайки.       — Пустите нас, немедленно! Мы её родители!       Санитар, бледный, вцепился в раму двери, пытаясь их удержать. Бесполезно. Они уже внутри. Женщина — невысокая, в расстёгнутой чёрной ветровке, будто выбежала из дома в панике. Мужчина за ней — высокий, широкоплечий, с покрасневшими глазами и сжатыми до белых костяшек кулаками. Он дышит рвано, тяжело. Хрип на вдохе, свист на выдохе.       Я перехватываю их у самого стола, поднимаю руки в примиряющем жесте.       — Прошу… пожалуйста, подождите, — голос хрипит, хоть я и стараюсь говорить мягко, спокойно. — Тело ещё не подготовлено. Я понимаю, как вам тяжело, но… вам не стоит видеть её в таком состоянии.       Женщина не слышит. Или не хочет слышать. Она отталкивает меня, рвётся вперёд.       — Это моя дочь! Мне не стоит?! Я родила её! Мне не стоит её видеть?! Где она?! Где моя девочка?!       Я снова пытаюсь встать на пути, осторожно беру её плечи.       — Госпожа Беньер, прошу вас… позвольте… мы сейчас приведём тело в порядок. Это займёт всего…       — УБЕРИСЬ! — мужчина толкает меня резко, с яростью. — Хватит нам указывать, что делать! Хватит нам врать!       Они подходят к столу. Женщина видит её первой. Замерла. Вздох — будто кто-то пробил ей грудную клетку изнутри. Мужчина подходит следом. Сначала делает шаг, потом ещё один — и останавливается. Его губы дрожат. Он пытается что-то сказать, но слова не рождаются. Он смотрит. Только смотрит.       — Нет… — мать отрицает очевидное. — Нет… это не она… не может быть…       Она падает на колени. Пальцы цепляются за край стола. Лицо опускается вниз, почти касается обнажённого бедра дочери.       — Полиночка… солнышко моё… что они с тобой сделали… что с тобой сделали?..       Плач не похож на крик, больше на вой дикого животного. Превращается в хрип. В судорожное дыхание. Мужчина стоит, как скала, но я вижу, что он дрожит. Он глотает слёзы. Пытается отвести взгляд от тела, но всё равно возвращается к нему. Снова. И снова.       — Вы же должны были её найти… — поворачивается ко мне. — Раньше. Вы же должны были её спасти. Где вы были? Где была полиция? Почему она умирала там одна, как животное?!       Я не отвечаю. В горле сухо. Всё, что я мог бы сказать, — звучит ничтожно. Жалко. Мне стыдно за весь отдел. За себя. За страну. За мир, в котором это возможно.       Санитар пытается поднять с холодного пола морга воющую белугой мать. Но внезапно она сама вскакивает и, подпрыгнув, отвешивает мне звонкую пощёчину рукой, пахнущей мёртвой плотью её дочери.       — Вы должны были её спасти, детектив! — последнее слово она выплёвывает с презрением и ненавистью. — Стоите тут, успокаиваете нас! Что может нас успокоить?! Даже если вы найдёте убийцу — дочь это не вернёт! Это не сделает её смерть менее мучительной! Но вам же не понять! И, искренне надеюсь, никогда не придётся! Надеюсь, не настанет день, когда вы будете стоять на нашем месте, а на столе — лежать дорогой вам человек!       — А я надеюсь, что именно так и будет, — бросает отец, обнимая жену за плечи.       Они уходят. Санитар сопровождает их, держась чуть в стороне. А я всё стою. Поднимаю папку с делом, будто в ней можно спрятаться. Пробегаю глазами по сухим строчкам и чувствую, как дыхание перехватывает.       Университет, в котором училась девушка, мне слишком хорошо знаком.       Мысли, как осколки стекла, врезаются в мозг.       Давид!       Мой Давид. Пацан с вечной шуткой на языке, с глазами, в которых столько жизни. Он ведь учится в том же университете. Та же кафедра. Они — одногодки. Один кампус. Те же коридоры. Он мог её знать. Или хотя бы однажды встретиться взглядом в библиотеке. Он мог идти по той же дороге, возвращаться домой…       «Надеюсь, не настанет день, когда вы будете стоять на нашем месте, а на столе будет лежать дорогой вам человек…»       Страх поднимается внутри — не логичный, не рациональный. Животный. Как будто я только сейчас по-настоящему осознал, насколько всё близко. Насколько близка смерть к тем, кто нам дорог.       Мир сужается. Становится зыбким.       Привязанность делает нас уязвимыми, нелогичными.       Надо сосредоточиться на деле. Но сначала — нужно позвонить Давиду.

***

      Машина встречает меня адским жаром раскалённого металла. Включаю кондиционер на максимум и на несколько секунд прикрываю глаза.       Весь день пролетел в тошнотворных попытках найти хоть какую-то улику, хоть след, хоть намёк на тварь, которая держала её. Пытала. Ломала.       Меня мутит. От усталости. От бессилия. От этой работы. Музыку включать не хочется совсем.       Жму на газ, вырываюсь на освещённые улицы засыпающего города. Светофор. Красный. Опять. Как же болит голова. Пульсирует в висках.       Хочется спать. Вчерашняя ночь прошла в участке. Без сна. Позавчера — у Давида. Там хоть на пару часов удалось отключиться. Трясу головой, чтобы не вырубиться прямо за рулём. Пальцы врезаются в руль, до боли, до побелевших костяшек.       Снова красный. Сука! Пульс зашкаливает.       Этот перекрёсток…       Прямо — мой лофт. Налево — дом Давида. Резко дёргаю руль, подрезаю серый «Опель». Извини, приятель. Проскакиваю на мигающий жёлтый, влетаю в поворот. Какого хрена я делаю? Припарковавшись у облупившейся пятиэтажки, с трудом переставляю ноги. Тринадцатый номер. Да почини же ты уже этот чёртов звонок… Стучу в дверь.       — Никого нет дома! — звонкий голос из-за двери. Серьёзно?       — Давид, это я.       Дверь открывается почти мгновенно — удивлённые глаза, растрёпанные волосы и фирменная улыбка во все тридцать два.       — Даниэль! Вообще-то, звонить надо! Я едва успел любовника в шкаф спрятать.       Сгребаю его в охапку. До боли в груди нужно почувствовать, что он живой, тёплый. Обнимаю, утыкаюсь носом в тёмную макушку, вдыхаю запах его тела. Он пахнет — «Олд спайсом», самим собой и немного апельсинами. Давид обнимает в ответ, становится на носочки. Только сейчас понимаю, что улыбаюсь.       — Даниэль, — тихо. — Что-то случилось?       — Нет. Давид… я просто… — стараюсь успокоить. — Просто… захотелось тебя увидеть.       — Так заходи.       Вхожу в идеально убранную квартиру.       Когда он успевает наводить тут такой порядок? У меня даже после клинеров раз в неделю вечно бардак.       — Хочешь есть?       — Нет. Только спать. С тобой.       — Ну, я как раз собирался.       В душ иду из последних сил. Мне кажется, на коже всё ещё запах морга. Из душа — в кровать. Спотыкаюсь. Падаю рядом с обнажённым Давидом. Сгребаю его к себе, прижимаю, как только могу. Глубоко вдыхаю его запах, будто он может вытравить смерть из лёгких. И проваливаюсь в сон.

***

      Чирикание птиц и свет. Под одеялом — жарко. Медленно открываю глаза, собираю себя по кусочкам. С кухни пахнет кофе и чем-то вкусным.       Встаю с неудобной кровати. Тело ломит. Моих вещей нигде нет. Босыми ногами ступаю по прохладному полу, голый, иду на запах. Давид у плиты, в наушниках. Пританцовывает, готовит. В чёрных облегающих джинсах и футболке, которая местами прилипла к телу. Наверное, надел её на ещё влажное после душа тело.       Прислоняюсь к дверному косяку, наблюдая. Как же он хорош… Почувствовав взгляд, оборачивается, снимает наушники, скользит по мне глазами, выдыхает резко, чуть срываясь.       — Доброе утро, — голос ниже обычного.       — Привет, — подхожу, целую его в пухлые красивые губы.       Он отвечает сразу. Жадно, горячо. На губах вкус чая и зубной пасты. С трудом отрываюсь, прикусывая кончик языка напоследок.       — Утренние поцелуи — не самое приятное, — шучу, не отпуская его. — У тебя случайно нет ещё одной зубной щётки?       — Есть. Посмотри в тумбочке под раковиной.       Шлёпаю его по упругой заднице и иду в ванную. Щётка там, где он сказал. Провожу в ванной почти полчаса, не в силах делать хоть что-то быстро. Размышляю пару секунд и ставлю свою щётку рядом с его. Странно. Но хочется.       — Давид, а где мои вещи?       — Постирал. Сохнут.       — И в чём мне сейчас ходить?       — Голым, конечно. Я же именно для этого их и постирал!       Улыбаюсь отражению. Повязываю полотенце на бёдра, выхожу.       — Вот знал же, что надо и полотенца постирать, — бурчит. — Будешь омлет с грибами?       — Буду.       Сажусь за стол, подтягиваю тарелку и кружку кофе.       — Я не знал, сколько соли ты любишь, так что добавь сам, — пододвигает солонку.       Он помнит, какой кофе я пью. Это неожиданно приятно.       — А тебе не нужно в университет? — спрашиваю, отпивая терпкий напиток.       — Сегодня же суббота. Но на работу нужно — с полуночи до двух я играю в клубе Лекса.       Сердце падает в желудок.