Снег означает смерть.

Снег означает смерть.

“Снег всегда приходит первым — он стелется по земле, словно саван, предупреждая: скоро всё замрёт, исчезнет, умрёт.”

            

***

Снег. Он никогда не идёт просто так. По крайней мере, не здесь — не в Фицилии. Для других городов это могло быть красивым явлением, началом зимней сказки или поводом для горячего шоколада. Но не здесь. В этом городе снег означал одно: смерть. Он падал с неба не как благо, а как предвестник конца. В серых улицах, среди безмолвных стен и опустевших сердец, снег был не радостью, а знаком. Холодным, белым предупреждением. Когда он ложился на землю, люди умирали. Кто-то — от голода. Кто-то — от страха. А кто-то — от любви. Для Юнги смерть никогда не была романтичным выходом. Он не был из тех, кто ищет утешение в пустоте. Он просто жил. Просто дышал. Просто существовал — как тень, как голос в снежной тишине. Любовь для него умерла тогда, когда он был ребёнком. Ему было семь. Он влюбился. Искренне, по-детски — так, как только дети и могут любить: без оглядки, без страха. Но альфа, в которого он влюбился, не ответил. Он усмехнулся, посмотрел свысока и произнёс слова, что потом застряли в Юнги на всю жизнь: — Таких, как ты, не любят. Такими, как ты, только играют. С тех пор прошло пятнадцать лет. Юнги стал взрослым — двадцатидвухлетним омегой с мягкими чертами и глазами, в которых всё ещё пряталась та детская боль. Но слова… слова всё ещё звучали в его голове. Где-то глубоко внутри он, может, всё ещё верил, что когда-нибудь найдёт кого-то. Своего. Человека, который увидит его не как “омегу”, не как “функцию”, а как душу. Как свет. Но до тех пор он просто жил. Он выглянул в окно. Снег медленно ложился на землю. Белыми хлопьями, почти невинно. Юнги сморщил носик, аккуратный, словно кнопочка, и быстро убрал голову обратно в тепло квартиры. — Пап, я останусь дома! — прокричал он вглубь двухкомнатной квартиры. — На улице снова снег, не хочу мёрзнуть. Он раздавал флаеры у ночного клуба, а по ночам там же подрабатывал барменом. Но сегодня он решил не выходить. Снег — плохая примета. Да и просто не было сил. — Хорошо, Юни. Я сегодня на ночную смену. Покорми, пожалуйста, Виви, — донёсся голос из другой комнаты. Папа. Мин Лилиан. Молодой для своих лет, с глазами цвета раннего неба и волосами цвета ночи. Он был как цветок — тонкий, живой, с внутренним светом. Его черты лица были слишком прекрасны для этого города, слишком нежны для мира, в котором рождались такие, как Юнги. Папа вышел из своей  комнаты. На нём висела старая чёрная куртка, слишком большая и с плохо работающим замком Он посмотрел на отца с сожалением. — Папа… может, мы наконец-то купим тебе нормальную куртку? Забудь про эти фортепианные курсы. Я и так неплохо играю, — буркнул он, упрямо скрестив руки. Лилиан только усмехнулся. Он знал: его сын любит музыку. Это было наследие. Его и… его прошлого. Когда Лилиану было двадцать, он влюбился. Наивно, как все омеги, влюбился в красивого альфу с длинными пальцами и даром пианиста. Они провели вместе одну ночь. Только одну. Через три недели он узнал, что ждёт ребёнка. Когда он сказал об этом, Демир — альфа — рассмеялся. Он не верил. Он ушёл. И оставил Лилиана одного. Тот отчислился из университета, устроился флористом. Он родил ребёнка среди цветов. Юнги пах лилиями. До сих пор пахнет.  — Просто хочу, чтобы у тебя была своя личная жизнь , пап, — пробормотал Юн, провожая Лилиана до двери. — И чтобы у тебя был кто-то… настоящий. Отец лишь нежно коснулся его щеки. — Не всем даны сказки, Юни. Иногда мы — просто герои фоновых страниц. Юнги улёгся на диван, уткнулся в подушку. Шесть часов до смены. Снег за окном падал всё гуще.

***

Говорят, в городе три клана. Но лишь один из них умеет заставить кровь стынуть в жилах — «Гнев Дракона». Каждый, кто когда-либо чувствовал дыхание этого клана на затылке, знал: спасения не будет. Только пепел. Только долг. Только страх. Чонгук родился в нищете. Его родители были простыми людьми — слишком простыми, чтобы выжить. Когда пришёл голод, они не стали бороться. Не стали сражаться. Они просто взялись за руки и прыгнули с моста Миллениум. Словно смерть была их последним романтическим актом. Чонгуку тогда было шесть. Он не плакал. Даже когда стоял под дождём у двери приюта. Даже когда его обнимали чужие руки и говорили: «Теперь ты в безопасности». Он давно понял — безопасность иллюзия. Он выживал. Учился молчать. Учился слушать. Учился смотреть, не подавая виду. В восемь его усыновили. Альфа и омега. С виду — идеальная семья. Но только с виду. Отец, Чон Демир, был жесток. Строгий, резкий, как заточенный нож. Он женился на сыне прислуги, просто чтобы получить место главы клана. Ему нужно было не счастье, а власть. Каждый вечер он снимал пальто и бросал его прямо в лицо омеге, которого называл мужем. Иногда — в прямом смысле. Каждое неправильное слово, каждый взгляд, каждый вдох становились поводом для наказания. Чонгук прятался. Бежал из дома, лишь бы не слышать звуков фортепиано, что лились с верхнего этажа. Потому что за этой музыкой следовал крик. А потом — тишина. Та самая страшная тишина. Он ненавидел этот инструмент. Но именно пианино стало связью между его отцом и кем-то, кого он ещё не знал. В пятнадцать Демир впервые взял Чонгука в клан. Он показал ему, как ломаются люди. Как они молят. Как они кричат. А потом, глядя в глаза, сказал: — Если хочешь жить — стань драконом. Не человеком. Чонгук сделал татуировку — голову дракона на шее. Чёрную, с острыми линиями и холодным взглядом. С тех пор каждый шаг он делал в тени этой метки. Он стал тем, кого боялись. В двадцать три он уже был одним из ключевых людей в клане. Его уважали. Его сторонились. Его имя шептали на улицах. Он был альфой без слабостей. Без привязанностей. Без будущего. И всё же… иногда он открывал старый шкаф, доставал оттуда холст с красками , и — пока никто не видел — касался кистями холста , вырисовываю белые как снег цветы.. Он не понимал почему Лилии? Не знал , чем они его зацепили , Только знал — в этих цветах  была боль. Такая же как у него. 

***

В баре было сегодня тихо. Музыка не играла , звон бокалов не заставлял  с ушей лить кровь. Юнги стоял за стойкой, наблюдая за толпой. Он отработал четыре часа, впереди была ещё ночь. Пальцы зудели — не от усталости, от желания играть. Пианино стояло в углу, покрытое пылью. Бармены давно им не пользовались. Юнги давно молчал. Но сегодня было иначе. Сегодня снег. А снег — это смерть, но и память. Он оставил поднос, прошёл к инструменту, сел. Коснулся клавиш. И начал играть. Не весело. Не громко. Не ради публики. Он играл, как будто выговаривал боль. Как будто доставал её из себя и укладывал в каждую ноту. Мелодия была резкая, ломаная, но в ней было что-то цепляющее. Невыносимо живое. А в VIP-зоне, за полупрозрачной перегородкой, сидел Чонгук. Слева — Чон Хосок, его правая рука. Напротив — представители клана Клык Тигра. Сделка шла нормально. До того момента. Звук. Первая нота. Потом вторая. Музыка прорвалась сквозь шум, вонзилась в виски, в горло, под кожу. — Что это за хрень? — резко бросил Чонгук, откидываясь на спинку кресла. — Это… пианино, — осторожно пробормотал один из собеседников. — Я знаю, что это, — рявкнул Чон. Его лицо побелело. Ноздри вздулись. Вены на шее проступили. Хосок молча наблюдал. Он знал: у Чона с этим звуком давняя война. И не простая. Чонгук резко встал, почти опрокинув бокал. — Кто. Это. Играет? — сквозь зубы. — Бармен, кажется, — буркнул охранник. — Прекратите это немедленно. Но когда он подошёл к пианино, он не ожидал этого. Худой омега, в тёмной рубашке, с чуть лохматыми волосами, пальцы — как у призрака — скользили по клавишам. Взгляд — как ледяная вода. Ни страха. Ни покорности. Ни «прости». — Прекрати. — Голос Чона звучал, как приговор. Юнги не остановился. Он поднял голову, посмотрел прямо на него. — Не люблю, когда мне приказывают, особенно чужаки, — холодно бросил он. — Ты знаешь, кто я? — Не знаю. Не хочу знать. Это мой зал. Моё пианино. Моя смена. Молчание. Лёд. Напряжение. На миг показалось, что сейчас разлетятся клавиши или боковые двери. Но Юнги встал, медленно, с достоинством. Взял бокал, налил воды. И поставил перед Чоном. — Пей. Остынь. А если не можешь — уходи. Я не обслуживаю истериков. Чонгук сжал кулаки. Но не сказал больше ни слова. Он просто развернулся и ушёл обратно в VIP-зону, лицо пылающее, глаза чёрные от злости. Хосок только усмехнулся, наблюдая за этим с интересом. А в другой части бара, у стойки, Ким Тэхён — высокий, чуть растрёпанный омега с ленивым взглядом, — смотрел на Юнги и тихо присвистнул: — Ну, Юн, ты нашёл себе врага покруче, чем охрана у входа. — Враг? — Юнги усмехнулся. — С чего ты взял? Я просто ему не понравился. И он обязан нравиться , желания играть ушло. В VIP-зоне Чонгук снова сел. Лёгкое дрожание в пальцах выдало, что сцена его зацепила глубже, чем он готов был признать. Музыка. Воспоминания. Холодные клавиши детства. Снег на подоконнике. Треск ударов. Крик омеги, которого он называл «папой». Он сжал стакан с виски, будто мог выдавить воспоминания через кожу. — Всё в порядке? — тихо спросил Хосок, отпивая виски. — Нет, — глухо ответил Чонгук. — Кто этот бармен? — Омега. Мин Юнги. Ходит молва, что у него отец — бывший пианист. Сам Юнги молчалив, в драки не лезет, но упрямый. Пару раз его пытались выкупить — он всегда отказывался. Чонгук нахмурился: — Почему? — Говорит, не продаётся. Даже ради выживания. На это Чонгук молчит. Но внутри всё клокочет. Тем временем Тэхён, растянувшись на высоком табурете у бара, лениво щёлкал пальцами, пока Юнги наливал ему кофе. — Ты понимаешь, что только что сделал, Юн? — спросил он, хихикая. — Ты оскорбил самого Чона. Да ещё с водой в придачу. Это даже не плевок — это эпос. — Пусть привыкает, — хмуро буркнул Юнги. — Если он думает, что весь город у его ног, то пусть знает — есть и те, кто стоит прямо. Тэхён вздохнул. Он знал Юнги слишком хорошо. Под всей этой холодной бронёй был мальчик, которого всё ещё ломали чужие слова. Всё ещё резали памятью. Но он всегда закрывался, прятал чувства, как будто они — слабость. — Он тебя зацепил? — вдруг спросил Тэхён, как бы невзначай. — Только раздражает. Он смотрит так, будто люди — мебель. Я не мебель. — Ты красивый. Упрямый. Мрачный. Ты — антикварная мебель, Юн, — хихикнул Тэхён. Юнги фыркнул, но уголок его губ дрогнул. Совсем немного. В это время Чонгук молча смотрел в одну точку. И вдруг заговорил: — Я хочу, чтобы он пришёл ко мне. Хосок поднял бровь. — Что? — Завтра. Назначь ему встречу. Или… найди способ, чтобы он оказался в моём поле. Мне нужно разобраться, кто он. И почему его музыка… звучит как то, что я давно хотел забыть. Почему он играет как тот , чью смерть я желаю больше всего. Хосок ничего не ответил. Только посмотрел на Чона так, будто впервые увидел в нём не только оружие, но и трещину.

***

Тэхён вышел на улицу — подышать. После сцены с Чонгуком атмосфера в клубе стала слишком тяжёлой, слишком насыщенной. Он стоял у черного входа, курил, закинув голову и наблюдая, как снег тает на горячей коже шеи. — Ты не слишком юн для этого? — вдруг раздался позади голос. Он не вздрогнул, не обернулся сразу — только выдохнул дым и закатил глаза: — Ты один из них, да? Один из тех, кто сидит в VIP и считает, что улицы должны расстилаться перед их ботинками? Хосок вышел из тени. Его пальто не имело ни единого следа снега, будто он сам — часть холода, но его не касается. В глазах — скука, за которой пряталась внимательность. — Я не считаю, — сказал он спокойно. — Я просто знаю, где стою. — Глубоко, — усмехнулся Тэхён, обернувшись. Его взгляд скользнул по лицу альфы. Слишком красивый, слишком правильный. Опасный. — И что, пришёл с претензией за Юнги? Скажешь, что он тебя оскорбил тем, что посмел дышать рядом с твоим драконом? — Драконы не нуждаются в защите, — ответил Хосок. — Но я привык замечать тех, кто рядом. Особенно если они… пахнут слишком дерзко. Тэхён вздёрнул бровь. — Дерзость — это маска. А ты что, коллекционер масок? Хосок чуть склонил голову. — Нет. Я скорее охотник за теми, кто даже в маске не может спрятать глаза. Молчание повисло между ними. Снег начал падать гуще, ложась на плечи Тэхёна и исчезая на плечах Хосока. — У тебя красивые глаза, — вдруг сказал Хосок. — Но слишком шумные. Тэхён усмехнулся, бросил сигарету в сторону и раздавил её каблуком. — А у тебя — слишком тихие. Как у тех, кто умеет убивать. Он прошёл мимо, задел его плечом, не оглянувшись. — До встречи, защитник дракона. — Не сомневаюсь, — тихо сказал Хосок. Он смотрел ему вслед. Что-то в этом омеге было… странным. Опасным. И красивым. Как тень на снегу — слишком чёткая, чтобы быть случайной.