Акватория

*** Едва не сбив спешащего курьера, Мимир паркуется на узкой улице недалеко от Идаволл, главной городской площади. Её огни слепят, как прожекторы, а поющие фонтаны оглушают хитом Alphaville — звучным гимном вечно молодых и смелых. Старый кондиционер в умирающей шевроле гудит из последних сил — из фильтров пахнет маслом и чем-то дымным, будто сама машина угрожает оставить ему на память одни колёса, если он выкрутит холод на полную. Мимир сдается. Стоит открыть окно — и в салон, будто от баскетбольного броска, врывается густой и спелый воздух, настоявшийся за день на крепкой смеси акации, бензина и моря. Мимир щурится на солнце и мысленно делает пометку сказать своему секретарю Ньёрду, что машина для конспирации не должна выглядеть как ржавый тазик. Особенно когда наличность в кошельке равна стоимости этой самой машины с бонусом в виде запасных колес. С другой стороны, вряд ли прохожие, видящие его фото в газетах и по телевизору, узнают в водителе раздолбанной шевроле премьер-министра объединенного государства Асгард. В чьем гараже стоит новый синий кадиллак с исправной системой охлаждения, модными колонками под радио и панорамной крышей. Но на нем, блестящем снаружи и матовом внутри, не возят любовников — только жену и детей. Так уж вышло, что жена давно бывшая, а у сына есть и свой сын, но Мимир, как настоящий благовоспитанный 48-летний ас, верен устоявшимся правилам. В ожидании, когда откроется соседняя дверь, он делает то, что не делал никогда — покупает в ларьке лимонад для себя, не для внука — и вглядывается в свое отражение в дверном стекле. У него заметные морщинки у глаз и у рта, но еще приятный овал лица и голубые глаза, как у всех коренных асов, продающие за чистую монету образ холеного благополучия. Короткие светлые волосы, уложенные в такую же респектабельную, как и он сам, прическу, сбиваются на бок от порыва раскаленного ветра. Мимир возвращается в машину с приятной мыслью, что для человека его убийственной профессии он выглядит вполне неплохо. Над площадью висит густое марево, окна офисов ловят цветастые блики огней и отражают их, как зеркала в бутиках от искусных интерьерных подсветок. Спросите у редакции Таймс или Гардиан — мегаполис Асгард хорош музеями, ресторанами, библиотеками, бизнес-центрами и кабинетом министров, совсем не насильно несущих покой и порядок во все девять миров. Асгард хорош почти всем, кроме безумного и безудержного лета. В руках у неизвестного ребёнка на площади падает подтаявшее мороженое. Неизвестный ребёнок поднимает крик. На смену Alphaville приходит Queen и площадь взрывается гулом молодежных голосов, наперебой тянущих певучую Богемскую рапсодию. Не лучшее место, чтобы дожидаться того, кто всегда опаздывает — следовало бы сказать Нарви, чтоб добирался до отеля сам. Но пассажирская дверь открывается, и Мимир теряет дар речи. У Нарви газовая рубашка с перламутровыми пуговицами, наброшенный на плечи пиджак с цветами, выложенными из пайеток, и лаковые лоферы на босых ногах. С золотыми, конечно, пряжками. Весь он, как дива, что притягивает прожекторы и заходящее солнце, сияет в его лучах витражным стеклом и всеми цветами сразу. — Если твой секретарь опять нашел нам клоповник, сразу вези меня домой,— звучно и весело сообщает Нарви и зачем-то целует его в щеку. От него пахнет алкоголем, специями и мятной сигаретой. В руке с продолговатым синяком, как от удара по чьей-то челюсти, Мимир обнаруживает крепко зажатую початую бутылку с джином. Возможно, бутылка приняла участие в драке и обеспечила победу. — Ты забыл свой диско-шар. — Перестань,— Нарви отвратительно хорошо улыбается, сбрасывает густые черные кудри со лба и громко звякает золотыми браслетами и кольцами, ударившимися о бутылку. — Какого черта?!— Мимир срывается,— Тебе знакомо слово «конспирация»? Я сел в эту ущербную машину, чтобы ты мог прийти как с подиума? — Я был на вечеринке,— Нарви, которому всё нипочем, не впечатляется чужим праведным гневом, но его всегда удивить непросто,— Хотя она была ужасно скучной, Велунд не умеет веселиться. Но я же не могу выглядеть как бомж, верно? Зато премьер-министр Асгарда, очевидно, может. Из них двоих именно он час назад ещё сидел в кабинете и подписывал налоговые льготы для малого бизнеса из Льесальвхейма, убеждая себя, что джинсы и футболка в пятницу не так страшны для дресс-кода, особенно, когда ни с кем нет встреч. Он гениально вписывается в антураж вонючей ржавой шевроле. Красивый и наглый Нарви, как всегда, делает всё по своему, ставит их под удар и думает, что обойдётся — как обходилось уже много раз. Если в ливневой решетке притаился репортёр, он, может быть, даже не сможет их щелкнуть со вспышкой — Нарви своими долбанными пайетками засветит ему весь кадр. В одном ухе у него болтается жемчужная капля на золотой застежке — на фоне этих его дурацких очаровательных черных кудрей жемчуг почти гипнотизирует взгляд. Мимир считает до десяти и заводит старый сиплый мотор. Нарви победно вскидывает голову, закуривает мятную сигарету и отпивает прямо из большого бутылочного горла. Найденный Ньердом для них отель Нарви не нравится — это видно по его закушенной губе и нахмуренным бровям, когда он осматривает двухэтажное строение, все сплошь в неоновых огнях. Трудно требовать класс люкс от отеля в одном из самых маргинальных районов города. Когда Мимир, сидя в кабинете в костюме за полмиллиона и туфлях за четверть, думает отдать эту землю застройщикам апартаментов, его каждый раз отвлекает мысль, что если исчезнут все эти неприметные отели им с Нарви негде будет видеться. Проект уже несколько месяцев остаётся неподписанным. Мимир находит десяток объяснений этой паузе, и не считается всерьёз с тем, о чем подумал только что. — Зато здесь нас не будут искать,— зачем-то оправдывается Мимир, в тайне надеясь, что в этот раз номер не будет вонять дешевым куревом. Мятная сигарета Нарви тогда станет диффузором, снятым с полок диор. — Какой вообще процент, что душка-Ньерд так тебе верен, что никому ничего не расскажет?— Нарви затягивает свою любимую песню, без которой не обходится ни одна из их поездок. — Он очень умный секретарь,— и это самый честный ответ, который Мимир был готов ему дать. — Тебе виднее,— Нарви открывает скрипучую дверь машины,— Но скажи ему, что тачки для таких поездок не обязаны быть с помоек. Скажет. А Ньерд много что скажет в ответ. Ему однозначно не нравится то, что он делает для начальника и его тайной жизни, но вслух недовольств не озвучивает — проживший почти полвека Мимир уверен, что вся эта тишь да гладь до поры до времени. Нарви был уверен, что Ньёрд ревнует. Мимиру было совестно от мысли, что если так, то у них всё в порядке. Он глушит мотор, когда Нарви заходит в прозрачные двери с пластиковыми рамами. В одежде, снятой с манекена из какого-то дорогого бутика, Нарви смотрится как издевательство над пыльным крыльцом и грязной лестницей. Мимир бросает машину и заходит внутрь тоже, параллельно думая, что конспираторы из них хреновые, ведь в холле с первого же прилавка с прессой на него пялится его недовольное лицо. Номер совсем не клоповник, но Нарви он всё равно не нравится. Он задушевно припирается на счет желтизны по краям слива в душе, пыльных занавесок и чистоты наволочек, но смиряется и направляет энергию от гнева в правильное русло. Мимир, устав слушать капризы, толкает его на кровать и снимает эти его чёртовы лоферы с гулко стучащим каблуком. Он бы расцеловал эти щиколотки, но риск получить ногой в горло слишком велик. Номер не нравится ему тоже, но он ни за что не признается. Мимира бесит и скрип изголовья, и торчащие пружины, больно давящие на колени, но голая влажная спина Нарви, выгнутая в пояснице, стоило только надавить, компенсирует всё. Глядя на Нарви, подвижного и гибкого, Мимир старается не думать, что 21 год разницы между ними слишком очевиден. Нарви нравится, когда всё идёт быстрее, и у Мимира не хватает храбрости отказать — даже если ноют бедра и затекают икры, он делает так, как просят. Нарви ужасно извратил его парадигму мира. Бывшая жена и бывшие любовницы в сексе ставили на первый план Мимира и для него старались — для его желаний и удобных поз. Нарви сразу расставил все точки над «и» и не сдавал позиций. Мимир удобнее сжимает чужие бедра, оглаживает, царапая, и находит нужную точку — через несколько глубоких длинных толчков у Нарви портится голос и рвется надрезанный выдох. Вид своего члена, до упора входящего внутрь тела, тюбик смазки и пара блистерных упаковок презервативов на кровати наносят удар по выдержке — Нарви вряд ли знает, что ему даже ничего не надо выдумывать, чтобы Мимир, ещё не закончив здесь, уже думал, где они увидятся снова. У него ломкие стоны и букет ругательств, стоит Мимиру остановиться, почти полностью выйти, а затем толкнуться с силой обратно, будто тараня его насквозь. Нарви сгибает локти, гнется, как упругая ветка, и брать его становится гораздо удобнее — меняется угол, не болят колени и поясница возвращается в строй. Мимир прижимается к его спине, прикусывает кожу у шеи, там, где изгиб уходит в плечо — Нарви шипит что-то на змеином, и непонятно нравится ему или нет. У него такая белая кожа, что останутся синяки, но Мимир сжимает пальцы на боках и бедрах со всей силы — хоть какой-то факт его присутствия в чужой жизни, о которой он почти ничего не знает. Где-то на задворках сознания болтается мысль, что Нарви, сражайся он за место в жизни для Мимира, вот-вот обгонит всех прочих. Завивающиеся колечками черные волосы на взмокших висках, дрожь от лопаток до запястий, где давят на кожу эти его громоздкие браслеты, волнуют гораздо больше всех неудобств и нелюбимой позы. Это означает одно — с этим надо завязывать. Ньерд напрасно думает, что он ослеп окончательно. Мимир, даже когда сидит на совещании, даже когда ужинает с сыном и его семьей, знает — с Нарви что-то не так. Слишком много нестыковок в биографии, обманов, странных встреч и махинаций. Мимир старается не забывать, что Нарви способен перечеркнуть его карьеру, и никакие чёрные кудри, ровная спина и разведённые для него бедра не стоят вложенных в работу адски тяжелых лет. Он хороший премьер-министр, знаете ли. — Блять, хватит,— шипит Нарви, когда Мимир отвлекается и сбивается с ритма,— перестань думать. Нарви бесцеремонно хватает его за руку и ведёт её под себя — кладет на почти притиснутый к животу член и показывает, что делать. Мимир не возражает. Он пытается не разочаровывать, и Нарви хвалит его, как умеет — проклинает на выдохе, мнёт тонкую простынь и сам подается навстречу. Рука, упертая в матрас сбоку от головы Нарви, гудит от напряжения, но сильнее гудит внизу. Яйца пошло шлепаются о ягодицы. Почти осязая границу оргазма, Мимир не удерживается — целует небольшую татуировку на предплечье, которую Нарви каждый раз обещает свести. Обычно Нарви дергает плечом и требует прекратить. В этот раз что-то меняется — злобный и наглый, не терпящий нежностей ни в чем, он вдруг приподнимается, заставляет Мимира отклониться назад и обхватить его рукой поперек туловища. Мимир не возражает. Неудобно выгнувшись, Нарви заносит руку назад, притягивая его за шею для поцелуя и, да, действительно целует — без укусов, без обмана. Целует мягким касанием губ с вкусами мяты и джина. Мимир кончает с громом в висках и неистовым опустошением, будто одного поцелуя хватает, чтобы избавить его от тревоги за свою слабость и дурость. Он остаётся внутри, двигается короткими, слабыми толчками и целует изогнутую шею. Стремительно водит ладонью на чужом члене так, как Нарви нравится — послушно дожидается, когда он кончит за ним следом. Оргазм всегда лишает его воли — он вдруг беспомощно открывает рот и, разгоряченный, падает на живот, чтобы больше не двигаться. Это всегда проблема, потому что потом он же обязательно учинит скандал из-за пота и липкости. Но и после, и ещё после, и в каждый их раз Мимир так и не сможет уговорить его пойти в душ сразу. У него влажные дрожащие ресницы и тонкие трещинки на приоткрытых губах — Мимир ненавидит то, как сильно у него трепещет от этого сердце. И что, наверное, надави на него Нарви чуть сильнее, он простит ему всё. Даже испорченную карьеру и панорамный кабинет в Вальгалле. — Почему мы никогда не меняем позу? Нарви коротко взглядывает на него, улегшегося рядом, и переворачивается на бок. — Хочешь видеть мое лицо? — Почему нет? — Я твоё не хочу. Думал это взаимно. — Спасибо за признание,— Мимир несильно шлёпает Нарви по руке, которой тот тянется через него к тумбочке за сигаретами, но все равно не может обидеться. На его предплечье изгибом ползет эта странная татуировка, каждый раз притягивающая взгляд Мимира, как высокая сосна молнию в майские грозы — простые линии, сходящиеся в подобие трех стоящих спиной силуэтов. Возможно, он просто привык. Язык у Нарви с первого дня знакомства прямой, как свая, окруженная бетоном. Впрочем, как бы Нарви ни пытался быть злобным, нахальным и грубым, Мимиру каждый раз кажется, что он не имеет в виду то, что говорит. И сам по себе совсем другой. Будто не могут отъявленные мошенники и махинаторы, притворяющиеся бизнесменами, взаправду носить газовые рубашки и жемчуг в сережке. Нарви почему-то смотрит на него в упор. Вертит в пальцах незажженную сигарету. Когда они иногда пересекаются на официальных приемах, Мимир пожимает его руку без стеснения — пальцам не мешают кольца и браслеты, которые Нарви носит только на вечеринки и попойки. Но в ухе все также покачивается тяжёлая жемчужина, а наглая вьющаяся прядь перечеркивает лоб. Мимир не может оторвать глаз от его приталенных брюк и строгих рубашек с расстегнутыми манжетами, и предполагает, что именно так обычно сходят с ума. А потом влюбляются. — Хотел спросить,— Нарви задумчиво кусает губы и садится на постели, отросшие волосы закрывают ему шею и скулы,— стоит ли мне бояться одного человека, с которым меня не связывают никакие конкретные отношения, но я, скажем так… был с ним не очень честен. — Хочешь спросить, не закопают ли тебя на пустыре за очистными сооружениями?— Мимир говорит, не подумав, потому что на его улыбку Нарви не отвечает своей. Что ж, каким бы скрытным, опасным и нелегальным Нарви ни был, Мимир не горит желанием получить однажды отчёт из криминальной хроники с его именем в заглавии. — Но ты уверен, что я его знаю? — Это отец Велунда. Если Мимира и передергивает, он этого, как умеет, не показывает. Только тоже садится и тянется к бутылке с наполовину выпитым джином. Самое время с ней покончить. 30-летнего мажора Велунда знал весь молодой светский Асгард — он пил, курил, принимал и шумно веселился на семейные деньги. Велунд был безопасен, часто ходил с отцом на приемы в Вальгаллу и прочие места для сбора высокопоставленных лиц, и не нравился Мимиру только тем, что дружил с Нарви и имел право обнимать его за плечи. Его отец Андхримнир был совсем другим делом. — Я не лезу в твои дела, но знаю, что ты не занимаешься ничем сильно масштабным. Как ты мог, извини, пересечься с ним? Если хочешь прямо — вы рыбы разного размера и живете на очень разной глубине. — Я хотел немного выиграть за его счет, но всё пошло не по плану. Один участник уже неделю не появляется дома. — Что ты сделал? Нарви задумчиво накручивает прядь на палец и ложится спиной к нему, сгибая ногу в колене — Мимир только и видит, что синяки от пальцев на боках и пойманный жемчужной серьгой неоновый луч из окна. Андхримнир был чудовищно властолюбивым и богатым старым асом, но ещё — просто чудовищным. Он относился к числу тех старожил, что придумали государственную систему Асгарда, навязали её другим мирам, а потом нашли для себя лазейки. Андхримнир возглавлял министерство финансов в те лихорадочные годы, когда темнокожих мужчин еще били палками за косые взгляды на белых женщин, и, несомненно, скучал по былым временам. Когда Мимир, прыгая по головам и туловищам, попал в правительство, Андхримнир метил в кресло премьер-министра и знал, что его не получит — избирателям не нравились слухи, что не без его участия пропадали члены оппозиции. Зато когда Мимир стал его помощником, а потом заместителем, дела пошли куда лучше — Мимир узнавал о том, что не говорили Андхримниру и сливал ему имена и сплетни. Очередь на исчезновения стала значительно меньше. Андхримнир больше не совершал лишних выстрелов. Некоторых ненайденных полицией чиновников Мимир помнит до сих пор. И иногда просит водителя отвозить цветы к каньону. К обочинам дорог. На болота. И в карьеры. — Он должен был потерять десяток единиц товара по легальной причине, и всё. Десяток из сотни. Но меня, можно сказать, не предупредили, что не одному мне такая светлая мысль пришла в голову. Мимир замирает рукой в опасной близости от чужой татуировки — хочется разораться и назвать Нарви конченным идиотом или просто конченным, потому что с Андхримниром связывались только такие. Мимир учился у него всему и тактично делал вид, что не замечает нескольких бизнесов, которые государственному лицу нельзя было иметь. Иногда Мимир помогал ему с бухгалтерией и так купил первый дом, а потом, точно также, и первый кадиллак. Когда Андхримнир ушёл на покой, а Мимир стал вице-министром, Вальгалла вздохнула спокойно — так, словно с нее сняли тучного паразита. Но Андхримнир, конечно, никуда не исчезал, как не исчезали и его безумные деньги. Без их участия Мимир не смог бы построить предвыборную кампанию и двинуться на первый, а теперь и второй, пятилетний срок. — Нарви, черт бы тебя побрал… Спина Нарви напрягается. У Мимира тяжелеет взгляд. — Я сделал так, что несколько ящиков добытого его компанией черного жемчуга экспертиза признала браком. Тот самый жемчуг, который мы оба тащим с моей родины. Потом я перекупил эти же ящики, понятное дело, в несколько раз дешевле. С учётом того, что я занимаюсь экспортом приблизительно в той же плоскости, он не должен был заметить… — Неожиданной прибыли маленького конкурента? Такое он видит первым. Нарви словно решает, что разговаривать с его спиной для Мимира слишком много чести, и поворачивается лицом, по-смешному трогательно подложив под щеку обе ладони. — Проблема в том,— выдыхает Нарви,— что экспертиза установила брак по всему. Всем камням, камушкам и жемчужинам, что он привёз из Ётунхейма. Мы так не договаривались, и я не знал, что милый продажный эксперт договорился кое с кем ещё. Выходит, что вместо пары миллионов и пары ящиков Андхримнир потерял ну… умножь на десять, на сто, я не знаю. А ещё у меня ощущение,— он трёт усталые глаза, и Мимиру его даже жаль,— что у него в виноватых только два имени. Этого дятла, блять, с лицензией эксперта. И моё. Мимир, не думая, вынимает из пачки мятную сигарету и закуривает сам. Он ненавидит этот запах, ненавидит этот вкус, но неистово хочет отвлечься. Как нельзя кстати всплывает уродливая и пошлая истина — Нарви всего на год старше его родного сына Бора, и потому ждать от него какой-то невероятной сознательности не приходится. Блять. В Вальгалле Андхримнир любил шумные выступления и словесные эскапады. Зажимая в зубах толстую кубинскую сигару, он вещал совершенно жуткие вещи из микса национализма, капитализма и расизма. До своей отставки Андхримнир здорово попортил правительству отношения с прессой. Уйдя на покой, старый ас кроме своих стендапов прославился крепким бизнесом по импорту рыбы, древесины, сырья и драгоценностей из Ётунхейма (и не только) и кое-чем ещё — например, твёрдой рукой и стопроцентной эффективностью в решении вопросов с конкурентами. Думающий о своём собственном деле (когда-то потом), Мимир надеется никогда им не стать. Даже в очень правовом мире есть те, кому не то, что переходить дорогу — не стоит маячить и на обочине. — Чем ты купил эксперта? Он не знал, с кем связывался? — Ну, он был по уши в дерьме из-за долгов, ему нужны были деньги,— Нарви устало зевает, словно они обсуждают не аферу с последствиями, а тур на острова в уикенд, — Но теперь его ищет полиция, а Андхримнир вместо заработка получил ущерб. Велунд говорил с ним. Он знает, что это я устроил. — «Блять»,— снова думает Мимир, прекрасно помня Андхримнира в расцвете лет и его блеск в глазах от рэкетов и разборок. Удивительно, что Велунд вырос бесхребетным и бесполезным, как цапля в цирке — и таким же угловато изящным. По уровню неприспособленности к жизни он напоминал Мимиру его единственного сына Бора, который в свои 26 лет был хорош только тем, что породил на редкость смышленого мальчика — пятилетний Один, читающий на двух языках, уже выигрывал в глазах Мимира по всем пунктам. Сигарета тлеет у фильтра, а Нарви смотрит на него в упор. Так смотрят молодые и наглые на взрослых любовников, от которых ждут участия. Мимир колеблется и ненавидит мысль, что это отличный момент со всем покончить — стоит немного подождать пока Андхримнир определится между болотом и обрывом, и Нарви исчезнет сам собой. Как будто никогда и не было. Мимир ему не отвечает и делает то самое подлое (и разумное), что только может сделать в такой ситуации — тушит сигарету о тумбочку, встаёт и безмолвно удаляется в душ. *** Ночь не добавляет маргинальному району баллов, но у Мимира вдруг сходит на нет ощущение, что из-за угла непременно выскочит оборванец, стащит бумажник и проколет колеса. Хотя видавшей виды шевроле как будто все нипочем. Она на чистом упрямстве доедет и до Ванахейма. Уже отъехав от отеля, Мимир замечает пачку сигарет на соседнем сидении — он забрал их как-то случайно, но если Нарви не успеет к следующей встрече сгинуть в болоте, земле или свеженьком асфальте на новом северном шоссе, то обязательно выскажет ему всё, что думает об этой наглой краже. Возможно, они не встретятся еще по одной причине — когда Мимир вышел из душа, в него были брошены джинсы так, что пряжка ремня, оставленного в шлевках, больно царапнула кожу на животе. Нарви не оценил его здравомыслие и нежелание лезть в петлю за компанию и показал это в свойственной ему манере. Может, отпетые мошенники и злодеи все же носят газовые рубашки и лоферы на голые ноги? Сигарета, уже вторая за последние пару часов, вновь оказывается во рту. Он колесит по городу и окрестностям пока за голубой гладью моря не всплывает спелый розовый диск. Мимир любит и ненавидит рассветы. Они означают, что его вторая жизнь уступает место первой, в которой от него зависят миллионы и где он отлично справляется со всем — трудностями, радостями и надеждами многих и многих нуждающихся в нем людей. Нет ничего удивительного в том, что Нарви и тут не вписался — Мимир не знает, что с ним делать и как ему помочь. На подъезде к дому — почти что роскошной резиденции премьер-министра — Мимира всегда напрягал обрыв, открывающийся за серпантином. Он никогда не смотрел в него прежде (ну или на спор с внуком), но сейчас взгляд ныряет туда как-то само собой. Его раздражает то, что полная пачка сигарет почти опустела, а на скалах чудится блеск золотых браслетов, колец и одинокой сережки, застрявшей в ветвях ягодного тиса. Его экономка Нанна, когда он подъезжает к Иггдрасиль-холлу, каждый раз удивляет тем, что не задаёт вопросов. Никаких. Даже если её глаза изумляются от вида покоцанной грязной машины и премьер-министра в футболке и джинсах, она крепко держит себя в руках. — Как дела, сэр? Будете завтракать? Как раз всё готово, даже не остынет,— Мимир хотел бы не завтракать, а занять у неё щепотку позитива, но этот товар, увы, или приклеен к людям намертво или нет. И в аренду не сдаётся. Нанна подаёт ему кофе, тосты и омлет со шпинатом, а затем относит в спальню недавно доставленный из химчистки костюм. Нанна появилась здесь шесть лет назад, когда Мимир еще был женат и думал разводиться, а Бор делал предложение своей однокурснице Бестле. Транжирный Бор устроил за его счет шикарную свадьбу, которая превратила чинный Иггдрассиль-холл, небольшой замок в окружении садов и озера, в клуб весёлых пьяных подростков. Мимир считал, что 20-летний Бор торопится. Жена Мимира считала, что сын так станет ответственнее. Но спрятавшаяся по всем доступным спальням молодежь, позже раскидавшая по дому презервативы, окурки и бутылки, одинаково привела их в бешенство. Свадьба казалась выходом, но спасла Бора от омутов, куда он радостно прыгал, лишь на время. Обзаведшийся годом спустя уже своим сыном, Бор так и остался ребёнком, которому вручили другого ребёнка и заставили выучить слово «ответственность». Даже их насильное переселение в другой дом на другой конец Асгарда не спасало Мимира от частых визитов сына в его рабочий кабинет с очередной просьбой о помощи. Что ж, Мимир сам в этом виноват — с первого выписанного чека, чтобы Бор глаза не мозолил своими убыточными проектами, виноват. Давать деньги тому, кто их прожигает и бездумно вкладывает, лишь бы на время забыть о нерешаемой проблеме? — да, и ещё раз да, но никто не говорил, что Мимир хороший отец. У Бора с Нарви, кстати, много общего. Оба ждали от Мимира каких-то невероятных вложений — один организационных, другой финансовых. Но Бор был сыном, а с Нарви — всегда что-то не так. Мимир впервые увидел его в акватории — в красном плаще, он стоял на носу заходящего в порт корабля, прибывший непонятно откуда и непонятно зачем. Нарви много зарабатывал, много тратил, и так хорошо скрывался, что даже Мимир, знавший обо всех счетах всех банков страны, понятия не имел, где он хранит свои запасы. Он любил веселиться, заводить неправильных друзей, но чертовски хорошо привыкал к самым странным жизненным перекресткам. Мимир решил бы, что ему помогала семья, какой-то стартовый капитал, наследство, но и о его семье он ничего не знал тоже. Разница между проблемами Бора, назвавшим себя брокером, и Нарви была очевидна. Андхримниру не нужны были деньги. У него их было много и в разной валюте, и Мимир не мог просто выписать чек, чтобы и впредь трахать того, кого он хотел, без страха вскоре заглянуть на похороны. Андхримнир шёл на запах крови и питался чужим ужасом, какой испытывает раненный человек перед стаей львов, зная, что помощи не будет. *** Выходные проходят смутно и скучно, хотя бы потому, что Бор и Бестла, решившие уехать на уикенд, сгружают ему внука и надеятся, что он справится с его оценками по математике. Мимир не то чтобы преуспевает в воспитании, но умные глаза Одина вселяют в него надежду, что внук, которому расти и расти, будет более достойным представителем семьи, чем Бор. Мимиру не стыдно так думать о сыне, хотя бывшая жена Бури пытается ему навязать это чувство. Она приезжает в конце субботы, морщится от раскиданных игрушек и велит Нанне готовить обед, из-за которого опять впустую уйдут все продукты. — Если ты не наставишь сына на путь истинный, то кто?— спрашивает Бури его за обедом, и Мимиру кажется, что он из последних сил держится, чтобы не выгнать их всех из дома и бродить по трем этажам в гордом одиночестве. Мимир старается не думать о том, кто плотно сидит в мозгах — он выслушивает очередную порцию морали, просматривает прошлонедельные отчеты и понимает, что недавняя бессонная ночь для 48-летнего человека не могла пройти бесследно. Глаза слипаются одновременно с накипающим потоком раздражения. — Мы достаточно вложили в него сил и времени, чтобы он наставил себя на этот путь как-то сам,— ответив так или почти так, Мимир надеется перевести разговор о Боре в более привычное русло. Чтобы бывшая жена рассказала, например, как там ее новый муж, куда они поедут в отпуск и какое новое платье она присмотрела на неделе моды. Всё, что угодно, лишь бы не говорить о том, что он решить не может. Но, заметив у него мятную сигарету, последнюю из украденной пачки, Бури морщится и делает все по своему. — Как там твой… мальчик? Мимир давится обеденным вином. Бури узнала о Нарви случайно, выбора не поняла и каждый раз заходила на один и тот же круг в попытке разобраться, что такого ее респектабельный муж, всегда предпочитавший красивых благовоспитанных женщин, нашел в наглом ётуне, предпочитавшим взвешенному быту скандалы и газовые рубашки. Впрочем, Нарви умел быть и другим, но Мимир зацепился когда-то именно за такого — чуть-чуть развязного, с придурью, полного жизни от кончиков пальцев до абсурдно прекрасно вьющихся волос. — Мальчик пытается свернуть себе шею. — Хочу напомнить, что ты премьер-министр. — У которого заканчивается срок,— Мимир произносит это скорее в шутку, но Бури цепляется за это, как за крючок, с помощью которого обычно срывают плоды с высоких яблонь. — Ты что, хочешь уйти в отставку?!— Бури не сдерживает себя, когда кричит, потому что она-то, конечно, знает всё лучше всех,— Мимир, не смей променивать нашу жизнь на этого малолетнего… Мимир смотрит на нее опасно, и Бури замолкает. Потому что Нарви какой угодно, но не «малолетний» тот, которого она имела в виду. Один задумчиво поглядывает на них обоих. Бури поджимает губы. Они оба знают, что пост премьер-министра и бездна возможностей питали их семью, как уверенный горный ручей, такой великий и такой старый, что нет ни плотин, ни дамб, что могли бы его остановить. Мимир знает, что хочет и должен быть премьер-министром и успешно убеждает себя в этом каждый раз, когда подрывается в два, в три, в четыре часа ночи на звонок, несущий очередную проблему от войны до забастовок и падения акций. — Когда-то я перестану им быть и придется с этим смириться. Но если тебя беспокоит Нарви, то нет. Это будет не из-за него. Хотя какое тебе должно быть дело? Твой новый муж вполне способен обеспечить всё, что ты захочешь. — Просто трахай его так, чтобы никто об этом не узнал, иначе я не знаю, что с тобой сделаю!— Бури швыряет на стол вилку, наглядно показывая почему они развелись. Бури не справлялась с его открывшейся склонностью к авантюрам (увы, не будь Нарви, появился бы кто-то другой), а Мимир не смог подавить её гневливость по поводу и без. — Думай, что говоришь, здесь, блять, ребёнок! Бури с шумом выходит из-за стола. Мимир оглядывается на внука, надеясь, что его развитый мозг пока не настолько продвинут, чтобы знать все эти слова и то, что они означают. Один, расправившийся со своим очень невкусным и очень полезным обедом, внимательно поглядывает в сторону кухни, где Нанна с поваром готовят десерт. — Будешь пудинг?— как можно мягче спрашивает Мимир, и лицо внука светлеет. — Да, и без мороженого! Мимир усмехается, допивает вино и отправляется с Одином на кухню. Мальчик становится похож на него даже во вкусах — вполне достойные основания для того, чтобы простить Бору всё за такого ребенка, с которым Мимир, надеется, у них всё пойдет как надо. *** В понедельник в Вальгалле шумно, как на базаре. Синий кадиллак уверенно и тихо ползет по загруженным улицам, а выдержке его водителя можно только позавидовать. Мимир, несмотря на отличную систему охлаждения, открывает окно. Дурацкие сигареты кончились и он держится изо всех сил, чтобы не отправить помощника за новой пачкой. На центральных улицах ему в это время дают зеленый свет, но перекрыть остальные было бы слишком жестоко к тем, кто спешит, перебегает дорогу и торопится в свои бизнес-центры, магазинчики, ларьки и прочие места, чтобы прожить эту неделю, как все недели до этого. Скорее всего виноват возраст. В 48 лет должно хотеться что-то поменять, чтобы чувствовать себя отличным от себя прежнего. Представив себя частью праздной толпы, Мимир вздрагивает, как от удара — такие мысли не стоит даже допускать, чтобы не скатиться в старческую депрессию. Ньерд встречает его у дверей кабинета с увесистой папкой и мрачным лицом. — Ванахейм не одобрил асгардский концерн для закупки топлива. Они уверены, что тарифы завышены и мы пытаемся нажиться на них. Правительство Ётунхейма пока не согласовало закупки СПГ в Свартальвхейме, потому что в контракте фигурирует Асгард, а они не хотят надзора за этой частью оборотов. Зато Мидгард готов купить три наших военных самолета и поставить их на границе с Льесальвхеймом. Что касается Ванахейма, есть еще один нюанс… Новости текут одна за другой и захватывают время Мимира почти на целый день. Он проводит еженедельное совещание с аппаратом министров, представителями правительства и двух палат. Ньерд приносит ему кофе, и Мимир изо всех сил удерживается от того, чтобы не плеснуть в него коньяк. Одновременно с внеплановым приходом казначея к нему в кабинет, Мимир сдается с мыслью, что не предпринял ничего во время встречи с Нарви не из жестокости или равнодушия, а потому, что каждый, наверное, должен быть сам за себя. Иначе потребуются литры крови и тонны силы, чтобы решить те проблемы, которых можно было бы избежать. Мимир напоминает себе, что в 27 он тоже не был образцом сознательности, но зато умел выбирать врагов — качество, которое спасает получше, чем обойма друзей под боком. Внеплановая встреча с казначеем касается расходов на оборонную промышленность и дыры в бюджете из-за вынужденных растрат на Ётунхейм, который упорно пытается объявить им торговую войну и в этом уже даже не стесняется. Благодаря бесстрашным Андхримнирам и схожим с ним людям, которые потрошат ледяной мир, как только умеют, Асгард всё равно в выигрыше. Дыры в бюджете закрываются только так. Мимир уже почти договаривается о новых налогах и ключевой ставке на пошлины, когда Ньерд стучится в кабинет и просит ответить на звонок. Он повторяет просьбу еще несколько раз, потому что Мимир вообще-то занят — если не случилось катастрофы упорный звонивший может подождать. Но когда Ньерд заходит в пятый раз и наклоняется к его уху, Мимир чувствует, что происходит что-то еще — из той, почти несуществующей области, с которой он всегда не знал, что делать. — Он орет так, что я сейчас оглохну. Ответь ему, у него там что-то случилось. Имя Нарви в их разговорах никогда не называлось, потому что и без этого Мимир всегда схватывал момент, когда расплывчатое ‭«он» приобретало вполне конкретные очертания. Казначей напряженно моргает на их перешёптывания. Мимир считает за благо ответить на звонок с телефона Ньерда, стоящего за его секретарским столом в приемной. — Нельзя мне звонить сюда, когда я… — Мимир не успевает закончить свою вразумительную речь, для которой подбирает самый будничный и самый равнодушный тон, на который только способен. Телефон, если не взрывается в его руках, то вибрирует от истошного крика. — Он забрал моего ребенка! Я, клянусь, если ты что-то с этим не сделаешь, я возьму пистолет, поеду к нему в офис и расстреляю его, блять, в упор! И никаких тебе схем с бюджетами, слышишь меня?! Мимир в ступоре смотрит на портрет бывшего сурового премьер-министра, неодобрительно взглядывающего на преемника. Преемник совсем распустился и расслабился, если позволяет в своей же приемной так с ним разговаривать. — У тебя есть ребенок? — Да! И сегодня у них была экскурсия за городом. Ебанный автобус вернулся, и все чертовы сопливые дети там. Кроме моего! — А где..? — Детский сад! Экскурсия! И его нихрена нигде нет, и нет уже почти четыре часа! Они не вызвали полицию, я вызвал ее только что, но я понятия, блять, не имею, что делать. Но зато я знаю, кто его забрал. И если Андхримнир думает, что… — Не кричи. — Ему три! Три года! Он мне его по частям вернет или адрес скинет, ты слышишь?!— Мимир слышит отчетливо, потому что Нарви упражняется в том, как разорвать перепонки на расстоянии и добивается определенных успехов. — Послушай, я не думаю, что Андхримнир стал бы так… — Ему три,— снова начинает Нарви, но говорит таким голосом, какой Мимир никогда от него не слышал,— и он просто мой маленький единственный мальчик, и он не должен пострадать во всем этом пиздеце. Если эта скотина хочет что-то сделать, пусть сделает мне. Мимир, пожалуйста. Он, конечно, не говорит это трогательное «помоги мне», но именно это и имеет в виду. У Ньерда тревожный взгляд и обрушенный вид, хотя он вернулся только что и не мог ничего слышать. Казначей любопытно выглядывает из кабинета, потому что, вероятно, у Мимира что-то такое с лицом, что заставляет их всех к нему приглядываться. Но он обязан взять себя в руки, потому что именно так поступают хорошие премьер-министры перед наступлением катастроф. — Послушай, полиция этим и должна заниматься, я не могу просто позвонить, сорваться и… Нарви ответ не устраивает. Возможно, он проглатывает динамик целиком, потому что шипит проклятия с грудным хрипящим гулом — и если чужие перепонки выдержали первый натиск, то точно не выдержат второй. — Я пойду в ебанный Таймс, ток-шоу или куда угодно еще и расскажу, что ты трахаешься со мной, что ты скрываешь все, что я делаю, и хуй тебе, а не новый пост, ты понял?! Или вези сюда свою жопу и сделай так, чтобы мой ребенок остался жив!— Нарви выговаривает это практически без пауз, но Мимир всё равно отчетливо слышит каждое слово. Он почти одновременно с Нарви бросает трубку и натыкается на мрачный взгляд Ньерда. Ньерд, действительно, умный секретарь. Ему хватает такта и чувства самосохранения промолчать. Казначей, может, что-то услышавший, может, осознавший, как изменилась обстановка, извиняется и ужом выскальзывает из кабинета. Из панорамного окна открывается роскошный вид. Даже когда Мимир на ослабевших ногах подходит к нему, он завороженно смотрит на город, старый и молодой, с узкими улицами, барочными сводами палаццо и кристально-чистыми, как горный хрусталь, стеклами небоскребов. Чуть дальше, за островерхими крышами Центрального Асгардского Университета, ежегодно занимавшего первое место в списке самый престижных вузов мира, открывается вид на корабли и яхты, один за другим заходящие в порт. Морская акватория полна разноцветными судами, теснящимися даже за широким причалом. Красный плащ Нарви, наверное, был сигналом его посторониться, но Мимир всегда чертовски плохо воспринимал намеки, если они не касались работы. Ньерд приносит ему бутылку воды и встает позади, как настоящий друг и верный сподвижник. Мимир знает, как тот иногда на него смотрит, и что его ревность и внимание даже приятны, но никогда прежде он думал о том, что у него уже всё было и для романа, и для приключений. Ньерд, талантливый, спокойный и умный, был бы менее интересен, пожелай Мимир добавить его в свою личную жизнь. Но он был бы её верной частью и не пытался её разломать, как спелый апельсин с треснувшей кожицей. — Мы будем кому-то звонить? Мимир хочет сказать «нет», потому что даже если неожиданный ребенок Нарви, о котором он слышит первый раз, действительно там, где Нарви думает, у него есть только одна возможность это узнать — позвонить напрямую. Хитрый и шаткий карточный домик разлетится в момент, потому что Андхримнир определенно догадается, откуда у его проблем растут ноги. И даже если не узнает о характере их отношений, точно лишит поддержки — старый ас только потому так долго продержался у власти, что выбирал союзников по большому доверию. И, конечно, расследованиям с полным досье. Уже немало запятнавший себя Мимир легко угодит в обойму тех, кем пожертвовать не страшно. В любом случае, если Андхримнир действительно имеет к этому отношения (хотя прежде до похищения детей он не опускался, а самого Нарви было крайне не трудно достать), то ребенку помочь уже нечем. — Извини, если я лезу не в свое дело, но его слова… — Он в ужасе,— Мимир оправдывает того, кто сам всё это создал, можно сказать, проявил смекалку и креатив, и прекрасно знает, как выглядит со стороны. — Мне плевать на него, если честно. Но если он пойдет и расскажет… — Кто ему поверит? Он ётун, без гражданства, по рабочей визе. Его работа сплошь шита белыми нитками. Проверишь его налоги, историю, связи и там можно хоть книгу провала написать. — Но он скажет о тебе. Во время предвыборной кампании. — Поднимет нам рейтинг. Молодёжь любит скандалы, да? Мы будем все отрицать. Ньерд качает головой. Он на дух не переносил Нарви с первого дня знакомства, но переносить, конечно, старался. Мимир не знает, что у них там такое произошло, но его вдумчивый, спокойный секретарь терял контроль всякий раз, когда на горизонте маячили черные глаза, черные кудри и лаковые черные лоферы на босых ногах. Нарви не признавался тоже, но всё переводил в плоскость чужой ревности. — Партия не любит чужаков, а Нарви — чужак. У тебя не может… быть дел с ётуном. Потому что он ётун из Утгарда. А ты премьер-министр Асгарда. Мимир ищет выхода из той ситуации, в которой не был, а Ньерд понимает все немного лучше — он не ослеплен зависимостью от того, кто его и в грош не ставит. Поверить в слова Нарви, на деле, могла хотя бы оппозиция. Или просто взять хоть что-то для выстрела в пустующий магазин автомата. Те скользкие чиновники и либералы, перемешанные с демократами на общей неприязни к почти колониальной политике Асгарда, спят и видят, как бы уцепиться за Мимира прочнее и разорвать на части где-то в шаге от заветного кресла. — Ребенка жалко. Я правильно понял, что его похитили? Мимир отпивает ледяной воды и думает, что чужой ребенок ему нахрен не сдался — он о нем ничего не знает, не жалеет, потому что уже видел смерть своего ребенка и, можно сказать, привык к чувству потери. Единственный волнующий его ребенок — Один, которого не то, что украсть, даже обидеть мало кто решится. Это ведь только Нарви думает, что может говорить ему всё, что захочет, и никак за это не огрести. Что ж, Нарви прав, но не должен об этом догадаться. Его убитый, почти рыдающий голос выстрелил в ту часть Мимира, о которой он старается забывать, чтобы она отмерла сама собой за ненадобностью — секс не должен касаться сердца, потому что секс это два тела, это оргазмы, сигареты, алкоголь, редкие-редкие взгляды и ничего больше. Но Нарви не хочется заставлять за что-то огребать. Нарви хочется дать то, что ему нужно, и больше никогда такой голос не слышать. — Позвони начальнику службы охраны, скажи, что у нас чрезвычайная ситуация, найди, где этот его детский сад, и проверь кто туда приехал. После позвони замминистру внутренних дел, скажи, что мне нужны доступные патрульные машины там, где все случилось. И… вызови мою. Ньерда не устраивает то, что он делает и на короткое мгновение он все же хочет об этом сказать — когда открывает рот и подходит на шаг ближе. Но Ньерд — секретарь, не получивший права быть кем-то ближе. Он останавливается, рассеянно кивает и возвращается за свой стол. Лишь когда Мимир слышит хруст набираемых цифр на аппарате и негромкий голос, он прислоняется лбом к холодному стеклу, слыша внутри себя только так и не произнесенное «помоги мне». И ничего другого из обширного списка обещаний и угроз. *** Когда синий кадиллак паркуется у невысокого кирпичного здания — отреставрированного музея естествознания на границе с большим парком — парковка уже ломится от машин с сине-красными огнями. На некоторых еще включены сирены. Пожилые смотрительницы смотрят на них из окон, как на актеров опасного шоу или съемочную группу с натуральным реквизитом. Мимир готов согласиться на любую версию. Заместитель министра внутренних дел и по совместительству начальник службы безопасности, высокий и сильный Видар, оглядывает Мимира, как пришельца, когда тот выходит из своей машины. Вполне логичная реакция на того, к кому и на прием попасть проблематично. В одной из приехавших скорых обнаруживается женщина с узким бейджиком — ей измеряют давление и суют пилюлю под язык. У нее заплаканные глаза и сорванное дыхание, как в истерике. Мимир, уже заметивший знакомый черный форд мустанг, брошенный прямо на дороге, знает, чьих рук это дело. — Местность прочёсывается,— рапортует Видар, как всегда без приветствия,— тут рядом коттеджи, мои ребята пошли туда. Держим связь по рации. — Сколько часов назад все случилось? Видар морщится. — Почти шесть. Скоро будет темнеть. — У вас же есть фонарики? Видар замирает на вопросе и, вероятно, только выдержка не даёт ему ответить так, как полагается в такой ситуации отвечать представителю полиции на вопрос недалекого гражданского. — В парке несколько приличных ям. В темноте мальчик может их не заметить. Если он еще здесь. — То есть? — Экскурсовод сказала, что с мальчиком заговорил мужик из какой-то машины. У них сломаны камеры, по номерам не пробьешь. За камеры мы, конечно, бумажку выпишем, но ребенку это не поможет. Машина уехала, мальчик исчез. Могла быть и случайность, конечно. Мимир не хочет представлять перекошенное лицо и без того взрывного Нарви, если он узнает, что ребенок попал туда, где и сам он может оказаться в скором времени. Андхримнир все же любит театральщину, а крутые склоны с острыми выступами всегда компенсировали его любовь к спецэффектам. — Каковы шансы, что мальчик тут? — Ищем,— уклончиво отвечает Видар и, очевидно, удерживается от вопроса, кто такой премьер-министру этот мальчик, что половина патрульных машин города, вооружившись собаками, фонарями и, судя по звуку, вертолетом, ищет его одного. — А где…? — Внутри,— Видар, не дав ему договорить, показывает пальцем на здание. Ловко достает крепкую сигарету с синими буквами «парламент» на упаковке, и, скорее по привычке, предлагает Мимиру. Мимир очень его удивляет, когда не отказывается, затягиваясь почти до кашля,— Он тоже что-то у врачей сожрал. Стал поспокойнее. А, может, оторался. Мимир мысленно делает пометку выписать не в меру спокойному Видару премию за трезвомыслие и молчание, если, конечно, он сам не приложил руку к успокоению Нарви — например, прицельным ударом в переносицу. Внутри музея — как в настоящем музее. Немного тихо, немного темно, и спокойно, как в склепе, словно тут нет десятка машин на улице и лая служебных псов. И никакие дети, разумеется, не пропадали. Нарви обнаруживается быстро — он сидит на ступенях, ведущих на второй этаж, в своей очередной очень дизайнерской одежде и смешным розовым пледом на плечах, который, вероятно, ему вручили фельдшеры. У него красные глаза и щеки, а под носом кровавые подтёки. В руках, которыми он держит стаканчик с чем-то горячим, обнаруживается бумажный платок. Вероятно он безуспешно пытался справиться с кровотечением. Нарви коротко взглядывает на него снизу вверх и тут же опускает глаза. — Я бы никому ничего не сказал,— у него сиплый и тихий голос, словно он много часов без перерыва кричал, и, наконец, выдохся. Мимир, шедший к нему со словами «а теперь пошел нахрен из моей жизни», догадывается, что да, так оно и было. И, немного подумав, садится на ступеньки рядом. Слова опять застревают где-то на корне языка, там же, где копится горечь от сигареты. Чтобы Нарви сейчас ни сказал, это не перекроет весь тот ужас, что он ему прокричал в телефон. И ведь наверняка его кто-то да слышал. — Тебе сказали про машину? Мимир ему не отвечает. Нарви, подумав, делает совершенно необдуманные вещи — например, толкает его колено своим, и побито смотрит исподлобья. Мимир запоздало кивает. — «Сейчас-сейчас. Пошел нахрен, удали номер приемной, не звони мне больше, подпиши соглашение о неразглашении. Сейчас же скажу», — Мимир повторяет про себя долгую и убийственную речь, но, как и раньше в кабинете, ему не хочется говорить слова из тех формулировок, которые нанесут Нарви очередной удар. Тот факт, что сам он мастерски дерется на расстоянии и говорит, что вздумается, вдруг кажется совершенно лишним. Посмотри на него Нарви прямо сейчас всей чернотой и чертовщиной глаз, на радужке которых есть светлый ободок, поблескивающий, как жемчужная сережка, и Мимир сдастся. Проглотит все свои недовольства, и будет у них всё, как раньше, пока Нарви не сгинет где-то по-настоящему от чужих рук или своих. — Тебя что, били? Нарви отвлекается, разглядывает платок. — Это от нервов. У меня всегда идет носом кровь, если я перенервничал. — И часто так? — Третий раз,— равнодушно сообщает Нарви, глядя прямо и ровно перед собой, обращаясь куда-то внутрь себя,— Первый был, когда родился Лафей. Второй, когда моя мать пыталась его у меня забрать, а я в один день сбежал с ним из Утгарда. Третий вот сейчас. В подтверждение его слов из носа у него опять ползет красная ниточка, которую он ловит сначала пальцами, пачкается, а затем прислоняет к лицу платок. — У тебя суровая мать. Теперь понятно в кого ты такой. И ты отвратительно ругаешься. — Неправда. И я извинился. — Неправда. Нарви усмехается. На зубах у него тоже немного крови, словно кровотечение действительно было значительным и только сейчас, стоило появится Мимиру, начало сходить на нет. — Извини. Я не хотел этого говорить,— Нарви увеличивает количество необдуманных действий вдвое, прислонясь щекой к его плечу, к очень дорогой ткани очень дорогого пиджака, совершенно не боясь его испачкать своей ранимой и отчаянной кровью из носа. Мимир вспоминает, что у него в шкафу еще десяток таких костюмов, и одним пожертвовать не страшно. За окном видно, как садится солнце — оно прячется за высокими липами, ускользает лучами, как время, которого у них нет. Парк, хоть и не очень большой, все еще опасен для трехлетнего мальчика, который, если похож на Нарви, уже должен был устроить истерику и накрутить себя до предела. А взвинченные дети, не осознающие, что они делают, едва ли не страшнее взрослых. Мимир замечает свою руку на чужом плече слишком поздно для того, чтобы резко ее одернуть и пускает все на самотек — здесь нет бдительного Ньерда, чтобы встряхнуть его и напомнить зачем он когда-то начал это с взбалмошным Нарви. Важно и самому помнить, что не из любви и острой нехватки взаимности — из хорошего секса. Стоит оставить за скобками несущуюся и смешную мысль, что для премьер-министра Асграда никогда не было проблем получить его где-то еще. Под рукой в слоях пледа и одежды почти осязается тревожная татуировка. Лафей находится двумя часами спустя в коттеджном поселке, когда над городом загораются огни, а в парке становятся видны лучи от ручных фонариков. Мальчик уплетает пирожки на вернаде пенсионеров, которые, возможно, от старости, возможно, от дурости и наивности, не догадались никому об этом сообщить. Коттеджный поселок оказался самым верным местом для поисков. Бойкий и веселый мальчик совсем не испытывает угрызений совести, когда его вручают обомлевшему отцу. Он сыт, не замерз и даже поиграл в железную дорогу, забытую у пенсионеров их внуками. Нарви бледнеет до цвета простыни. Мимир надеется, что Нарви надаёт сыну подзатыльников. Лафей же дьявольски спокоен — ему нравятся машины с сиренами и милые собаки в жилетиках. Единственное, что выводит его из состояния благодушия — «о, ветралет!» с широкими красными лопастями. Полетать на нем не разрешает Видар, потерявший в пустую уйму времени, и сам Нарви, красный как рак от сюжета чисто сельской зарисовки. Нарисовавший себе всякие ужасы с похищением, он будто почувствовал бы себя лучше, окажись Лафей в чьем-то подвале. Тогда и скорая помощь, и очередь из сигнальных машин не выглядели бы таким комическим куплетом с элементами «зажратости» — не каждый родитель, потерявший ребенка, имеет возможность искать его так быстро и так мощно. Лафей тем временем громко и четко рассказывает, как здорово погулял по парку и даже напугал зазевавшуюся белку. Не пригодившийся вертолет, печально запустив лопасти, улетает. Когда Мимир курит, опираясь на дверь своей машины и уже не закашливаясь, Лафей подходит к нему сам — и рядом опять нет взрослых. Нарви бубнит извинения смотрительницам и благодарит девушку-полицейского с очаровательным корги — именно они нашли ребёнка, который совершенно не был похож на пропавшего. Сам Мимир старается избегать Видара, который хоть и занимает должность значительно ниже, умеет смотреть непередаваемо красноречивым взглядом. — А где ветралет?— добродушно уточняет мальчик. Из его черных глаз поглядывают лукавые бесята, которые, возможно, Мимир себе выдумывает, ведь вряд ли у трехлетних детей столько понимания о том, что творится вокруг. Тонкая курточка с ушками медвежонка не то чтобы умиляет, но однозначно пускает стрелу внутрь Мимира, убеждающего себя на приеме психоаналитика, какой он толстокожий. Оказывается несложно представить взбалмошного матерящегося Нарви, который наряжает сына в милые вещи и целует его перед выходом из дома. — Вертолет улетел. Ему нужно спасти еще нескольких потеряшек. Таких же, как ты. Мальчик осмысленно кивает. Мечущийся с извинениями и благодарностями Нарви неминуемо потеряет его из виду снова, поэтому Мимир не находит способа лучше, чем взять ребенка за руку и отвести к форд мустангу. — Не теряйся больше,— говорит он тем тоном, каким обычно просит Одина решать примеры по математике внимательно, не пропуская знаки плюсов и минусов. Один обычно кивает и ничего больше не говорит. — А то что?— а вот мальчик простодушно и капельку нагло уточняет, и Мимир, не будь совершенно опустошен после этого тяжелого дня, сейчас вполне мог бы сорваться. Он даже думать не хочет, что будет завтра (или уже сегодня) в газетах, когда кто-то предположит или тайный заговор, или растрату бюджета, или международный скандал. Или внебрачного ребенка, потому что чудные ётуны еще и потому чудны, что на редкость странно устроены и способны к деторождению не хуже женщин. Мимир, конечно, не уточнял как у них там всё устроено, но факт есть факт. — А то…— задушевно начинает Мимир, присаживаясь на корточки,— что если я еще раз узнаю, что ты куда-то сбежал, я найду тебя, спрячу в нору и закусаю до смерти. Лафей достаточно впечатлен тяжелым взглядом и нахмуренными бровями уставшего премьер-министра, чтобы дерганно от него отпрыгнуть, когда Мимир наглядно изображает как именно будет кусать. Подошедший Нарви усаживает сына в машину и поджимает губы, чтобы не допустить ломаную, истеричную улыбку. И правильно делает. Мимир бы ему сейчас за это спасибо не сказал. — Мне жаль, что так вышло,— сдержанно высказывается он и открывает дверь со стороны водителя. — Андхримнир не похищает детей,— Нарви вздрагивает от его реплики и закрывает дверь обратно,— Но, отвечая на твой ранний вопрос — да. Тебя он похитить может. Подумай сам, что будет делать, когда доберется. — Но ты же понимаешь, что я не виноват. Мимир удивленно вскидывает брови. — Ну, я имею в виду,— Нарви напряженно трёт переносицу,— не полностью. Я могу ему компенсировать всё, что он потерял из-за меня, но другие… — А он на это плевать хотел,— Мимир прикидывает и прекращает держаться за спокойствие, которое так хорошо сыграло свою роль в безумном стрессе, что может уйти на покой,— как и я. Почему тебя все должны прощать? Почему я должен жертвовать собой и своей семьей ради того, чтобы вытащить тебя из жопы? Нарви, ты чертовски взрослый мальчик и мне плевать из какой канавы ты вылез и в какую еще залезешь. Плевать на твою мать и, извини, сегодня я пожалел тебя, а не твоего постороннего мне ребенка. На которого мне тоже плевать. Нарви барабанит пальцами по гладкому металлу своей быстрой машины и смотрит из опасной грани между пристыженностью и гневом — Мимир надеется, что победит не второе. — Ты вполне можешь сам решить свои проблемы, но начать стоит хотя бы с того, чтобы их не создавать. Я ведь даже не сплю с тобой,— Нарви, стоит отдать ему должное, на этих словах оглядывается и, судя по ответному взгляду, не находит угрозы,— Я с тобой трахаюсь, потому что мне этого хочется. Но мне почти пятьдесят, и я не могу, и я не хочу играть в чьего-то спасителя. Я развелся с женой, Нарви, задолго до тебя и если бы ты не появился, у меня появился бы кто-то другой. Ты это одна большая проблема, и знаешь что… — Я знаю,— Нарви то ли слишком впечатлен, то ли недостаточно его понял, но ни испуганным, ни обиженным он не выглядит. Рассеянно трогает свою безумную сережку,— Знаю, как тебе тяжело, ведь ты планировал трахать меня, но взял и влюбился. До встречи, Мимир. Он сам решает, что разговор окончен, садится в машину, заводит мотор и суетно срывается с места. Мимир остаётся в душном облаке поднятой колесами пыли и думает, что этот засранец слишком часто прав — даже на счёт него, человека, о котором почти ничего не знает.