На уровне кожи

Тэхён вкатил на подземный паркинг так плавно, будто ехал на свидание с собственной гордостью. Чёрный Mercedes G-класса урчал тихо, как кошка, сытая и уверенная в себе. Он знал, где искать. Чонгук, не стоял возле двери, как обычно. Он что-то искал в багажнике, своей машины,  возился, ворчал себе под нос, шуршал тканью. Его чёрный кроссовер стоял в полутени, отражая свет ровными линиями корпуса. Такой серьёзный. Такой деловой. Такой… идеальный для того, чтобы его напугать. Припарковавшись чуть в стороне, он заглушил мотор, вышел, закрыл дверь так тихо, будто был ниндзя, а не юрист. И — пошёл. Тихо. В полуприседе. С хитрой ухмылкой. Как ребёнок, решивший сделать пакость, но из большой любви. Омега стоял, полусогнувшись, копался в каких-то вещах. Рубашка немного приоткрыта, волосы падают на глаза. В этот момент он был абсолютно уязвим — и абсолютно прекрасен. — Сейчас, малыш, — пробормотал Тэхён. — Будет весело. Он подошёл сзади. Накрыл руки на талию, резко дёрнул назад. — Бу! — Аааа, блять! — Чонгук подпрыгнул, взвыл, развернулся всем телом. — Ты больной!? Тэхён уже смеялся, запрокинув голову. Потом не дал сказать ни слова, просто втиснул поцелуй. Глубокий. Весёлый. Любовный. Тот самый, которым закрывают рот тем, кого невозможно не любить. — Я тебя убью, — пробормотал Чонгук, отрываясь, пытаясь отдышаться. — Серьёзно. Придушу. Тэхён опустил взгляд и замер. На белой ткани, два влажных пятна, аккурат под грудью, он нахмурился, сначала не понимая. — Это… ты что-то пролил? Чонгук сразу же потянулся за пиджаком, чтобы прикрыться. Щёки налились жаром. — Нет. Это… молоко. Тэхён моргнул. — Что? — Молоко, — выдохнул омега, глядя в сторону. — Грудное. Моё. Не спрашивай. — Постой. — Альфа уже стал серьёзным. — Ты же не… — Не беременен! — огрызнулся Чонгук. — Господи, нет. Просто… Он замялся. Потом чуть сбавил тон. — У меня была гормональная блокада. Полгода не было течки. Врачи дали курс. А потом… в Пусане. Помнишь? Ночь. Всё накрыло. Тэхён напрягся, вспоминая. — Тогда ты тоже был… весь. Мокрый. Но не сказал ничего. — Мне было стыдно. А сейчас… ну вот. Это случается иногда. Гормоны, организм, ты рядом, вот и реакция. Альфа молчал. Смотрел. Понимал. — У тебя есть что-то на смен? — Нет, — буркнул Чонгук. — Я искал. Только пиджак, а в нём будет жарко. Тэхён кивнул. — У меня в машине футболка, есть, просто белая. Чонгук покосился. — Ты специально их там хранишь? Для слабых омег на стоянке? — Нет, только для своего. Ты идёшь, или мне тебя на руках отнести? Омега закатил глаза, но всё-таки двинулся к его машине. Чуть смущённый, но с лёгкой улыбкой. А альфа шёл рядом, гордый, счастливый, и чуть охреневший от того, как его разрывает от любви. Салон был наполнен тишиной и запахами. Их запахами. Чонгук сидел на пассажирском месте, чуть нахохлившись, в белой футболке альфы. Она была чуть велика, плечи съехали, ткань облегала живот, подчеркивая линию талии. А главное, от неё пахло Тэхёном. И теперь от Чонгука — тоже. Мужчина не сводил взгляда. Секунду. Две. Три. — Ты такой красивый, — вдруг сказал Тэхён, даже не глядя, просто так, будто констатировал погоду. — Особенно в моей одежде. Я вообще, по-моему, влюблён в тебя сильнее, чем вчера. Чонгук фыркнул, отвернулся, но щёки окрасились лёгким румянцем. — Ты каждый день так говоришь. — Потому что каждый день это чувство становится сильнее. Ты — в моей футболке. В моей машине. И пахнешь мной. Альфа глубоко вдохнул — с таким выражением лица, будто чувствовал это не носом, а на уровне инстинкта. — И от тебя тоже пахнет мной, — тихо добавил он. — Это… правильный запах. Хочу, чтобы никто и смотреть на тебя не посмел. Чонгук усмехнулся, чуть склонив голову. — Думаешь, отпугнёт? — Нет. Но напомнит, что ты не просто омега. Ты — мой омега. Они ехали дальше, рука в руке. И всё было спокойно. Как будто всё внутри мира наконец легло по своим местам. — В офисе уже шепчутся, — негромко сказал Чонгук. — Что я в отношениях с адвокатом. Что ты забираешь меня. Что я… мягкий рядом с тобой. — И они правы. Ты действительно мягкий. Теплее, чем сам думаешь. Бояться тебя не перестанут. А уважать начнут по-другому. Чонгук усмехнулся. — И ты… правда думаешь, что ничего страшного? Мужчина повернулся к нему, не выпуская руки. — Я думаю, что если кто-то посмеет на тебя плохо посмотреть, я приду и перетрясу им внутренности. Сначала юридически. А потом — руками. Всё по процедуре. Они уже подъехали к ресторану. Обычное место, с тихим фасадом, стеклянной дверью и лёгким запахом кофе из-за угла. Ничего особенного, кроме того, что именно здесь, сегодня, они обедали вместе. А это значило всё.

***

— Один бифштекс, лапша с ростбифом, зелёный чай и американо. Всё верно? — Да, спасибо, — Тэхён кивнул официанту, не отрываясь от телефона. — Не думал, что ты вообще ходишь в такие места, — Чонгук бросил взгляд по залу. — Без пафоса, камерно. Прямо… почти человечески. — Я многогранен, — усмехнулся Тэхён. — Иногда даже сам себя пугаю. Они только начали разговаривать о том как идёт день, как к ним направился мужчина. Высокий, уверенный, в идеально сидящем пиджаке. Улыбка, до ушей, походка, как у победителя. Чонгук напрягся, он не знал этого человека. Но Тэхён, увидев его, потерял всякий интерес ко всему. Поза, жёсткая, взгляд стал холодным. — Вот это поворот, — широко ухмыльнулся незнакомец. — Великий Ким Тэхён. Сидит в простолюдинском заведении. Неужели кризис? — Минхо, — ровно сказал Тэхён. — Если ты действительно хочешь успеть поесть до конца обеда, а не получать новую должность в архиве, быстрее разворачивайся. — Ну ты и сухарь, — фыркнул Минхо, игнорируя. — Дай угадаю… — он глянул на Чонгука, — это и есть тот самый мифический истинный? Чонгук слегка напрягся — фраза прозвучала так, будто он должен был соответствовать как минимум легенде. Но Тэхён спокойно накрыл его ладонь своей. — Да. Он — мой истинный. Минхо поднял брови. — Афигеть, честно, я… не так его представлял. Типа… совсем по-другому. Молчание. Чонгук чуть отстранился, не демонстративно, просто… будто стал компактнее.Он и сам периодически ловил себя на мысли, что рядом с Тэхёном они выглядят как партнёры по сделке, а не как пара. И тогда мужчина повернулся к Минхо, с ледяной до последней ноты интонацией сказал: — А ты не должен был его представлять вообще. Это не твой человек. Не твоя фантазия. И уж точно не твой уровень. Он выпрямился, подался немного вперёд: — Он — мой. И единственное, что ты можешь сделать — это запомнить это. А если хочешь остаться другом — убери свои проекции подальше. И закрой рот. Минхо поднял руки в притворной сдаче, но уже сдержаннее. — Всё-всё, понял. Просто удивлён. Но было приятно познакомиться с твоим истинным. Он кивнул Чонгуку, чуть теплее, но уже без шуточек, ушёл. Тишина. На несколько долгих секунд. Чонгук смотрел в чашку. Лицо спокойное, но плечи чуть сжались. Он не говорил, что задело. Но Тэхён почувствовал сразу. Не сказав ни слова, альфа встал, обошёл стол и сел рядом. Плотно. Плечом к плечу. — Минхо — идиот, — спокойно сказал Тэхён, наклоняясь ближе. — Он никогда не знал, когда надо заткнуться. И уж точно не имел права представлять себе, как выглядит мой омега. Он обнял Чонгука за плечи — не резко, не требовательно, а как будто подбирая его к себе. Без лишнего движения. Просто — ближе. И именно в этот момент Чонгук сдался. Не Тэхёну. Себе. — День… — выдохнул он, — как-то через жопу пошёл. С самого начала. Он смотрел не на мужчину, а куда-то вбок, будто стеснялся самого признания. — С утра эти мои, — он дёрнул плечом, — шепчутся. Думают, я не слышу. Про тебя. Про меня. Потом… — он замолчал на секунду, сжав губы, — это молоко. Эта сраная рубашка. Я и так всё утро на нервах, а тут ещё… Этот Минхо… и всё вместе навалилось. И я сижу и думаю: блядь, может, я реально выгляжу странно. Может, мы реально не как пара, а как два альфы, которые пришли обсуждать контракт. Может, я… Он замолчал. Словно застрял на “может”. — И всё это не потому что кто-то сказал что-то конкретное, — продолжил Чонгук, уже тише. — А потому что я сам чувствую себя как… как тряпка. Я согласился на этот обед, потому что думал, ну хоть тут станет легче. А сейчас, сижу, и мне просто… хочется залезть на тебя и не слезать. Он сглотнул. И это не было слезами. Это было — на грани. Когда внутри всё уже натянуто до предела. Истинный лишь крепче прижал его к себе. Одним движением, создавая дополнительную опору.  — Тогда мы просто заберём еду с собой, — наконец произнёс он. — Поедем домой. Пообедаем в тишине. Тэхён двинулся — лёгкое движение, собираясь подняться. И тут омега вцепился в его пиджак. Молча. — Не уходи. Пока нет, — пробурчал он тихо, не глядя. Альфа чуть усмехнулся. — Я просто на минуту. Скажу, чтобы запаковали. Ты же сам только что хотел уйти отсюда. — Хотел, — буркнул Чонгук, всё ещё не поднимая головы. — Но теперь не хочу, чтоб ты уходил. — Ты ведёшь себя как капризный, избалованный омега, — заметил Тэхён с ленивой иронией. — Ну так побалуй меня, — пробубнил Чонгук и наконец прижался щекой к его плечу. — Хоть раз. Тэхён усмехнулся. По настоящему. Ласково. Пальцы чуть сильнее сжали его запястье. — Хорошо. Тогда договор такой: я встаю, иду на одну минуту, а ты берёшь мои ключи и идёшь в машину. Климат там на 22. Радио выключено. Включишь подогрев сидения и никаких посторонних, только мой запах. Он протянул ключи и тот нехотя их принял. — Я это расцениваю как подкуп, — пробурчал он. — Это забота. Хотя… — Тэхён подался ближе, легко коснувшись губами его виска. — Да, возможно, подкуп. Но главное эффективный. Омега всё-таки встал, медленно, без особого желания, но ушёл. Потому что знал, альфа потом обязательно прийдёт.  Машина встретила его как родная, тихо, уютно, в ней, как всегда, пахло дубом, кожей и кофе. И Тэхёном. В каждой детали. Чонгук сел, пристегнулся. Откинулся назад. Усталость обрушилась, как снег на крышу. Он не думал, просто закрыл глаза, ни слов, ни шумов, ни людей. Выдохнув, начал постепенно погружаться в сон. Последнее, что он увидел, боковым зрением: Тэхён идёт к машине. В одной руке — бумажный пакет с обедом, в другой — телефон, который он уже кладёт в карман. И взгляд его — только на него, на своего омегу. Чонгук даже не успел улыбнуться, потому что уже полностью провалился в сон. 

***

Он просыпался медленно, тяжело, будто тёплая вода, в которой он спал, вдруг испарилась, оставив под собой воздух, чуть прохладный, чуть более колючий. В горле — сухо до боли, в животе — глухая, неприятная пустота, но это был даже не голод, а ощущение пустоты, как будто внутри всё выгорело и съёжилось. Он чуть приоткрыл глаза, не спеша, боясь, что если увидит что-то чужое и сразу сорвётся. Но обстановка хоть и была не знакомой, но казалась родной. Это точно не его спальня.  Темно-серые стены, чёрные обои, тяжёлые гардины, мягкая, прохладная простыня. Подушка чуть плотнее, чем он привык. Запах. Запах… Дуб. Кожа. Горьковатый парфюм и что-то тёплое, почти как хлеб. Тэхён. Он у Тэхёна. Это осознание пришло вместе с другим, он не один. Он не просто не один — он зажат. Зажат намертво, как драгоценность в сейфе. Огромная, горячая рука лежит на его животе. Вторая где-то под его шеей. Тело альфы — за спиной, тёплое, плотное, дышащее. Он буквально утоплен в нём, прижат, укрыт, обвит. Будто его берегли. Всю ночь. И вдруг… Всё сразу. Жажда. Голод. Усталость. И ещё что-то — безымянное, тягучее, раздувающееся изнутри, как пузырь. Он хочет пить. Очень. Он хочет есть. Просто отчаянно. Он хочет… остаться так. Навсегда. И от этого контраста — что-то внутри хрустнуло. Он не понимал — ему хочется расплакаться, вырваться, остаться, провалиться, схватиться за Тэхёна, просить еду, спрятаться обратно. Всё вместе. Как у детей. Когда не знаешь, чего больше хочешь — мороженое или маму.  Только теперь — альфу. И воду. И покоя. И, может быть, чтобы кто-то просто гладил по голове и не спрашивал, что не так. Он чувствовал себя тряпкой. Маленькой, сырой тряпкой, брошенной между “всё хорошо” и “почему мне всё равно плохо?”. Он чуть двинулся — только чтоб вдохнуть глубже, но это движение сразу выдало его. Рука Тэхёна на животе сжалась крепче. Тихо, уверенно, как будто даже сквозь сон альфа понял — что-то пошло не так. Он снова вжался в подушку. Сжал глаза. Потому что чувствовал, как щиплет под веками, как подступает это тупое, тупое желание — не объяснять, не говорить. Просто… плакать. От перегруза. От того, что не знает, что важнее — остаться в этом объятии или просто выжить и дойти до кухни. Тэхён же проснулся от резкого движения. Сначала не понял, сон ещё держал, сознание плавало, но тело под его рукой снова дёрнулось.Судорожно. Грудная клетка Чонгука подрагивала, как будто от рыданий, сдержанных, загнанных в себя. Он приподнялся, не отпуская, просто на локоть встал, чтобы взглянуть на омегу. И застыл.Чонгук плакал. По-настоящему. Слёзы стекали по щекам, скатывались в подушку, дыхание сбивалось, губы сжаты, будто он боялся, что вырвется всхлип и ничего не говорил, ни одного звука. Просто слёзы.  Мужчину будто током ударило. Всё нутро, сжало, в стальной хватке. Это была не его реакция как мужчины. Это была реакция альфы. Истинного. Он испугался. Сильно. По настоящему. — Чонгук?! — голос вырвался хрипло, сразу, с тревогой. — Что случилось? Эй… ты… ты плачешь? Омега не ответил, только быстро замотал головой, будто если не говорить, то это перестанет быть реальностью. Тэхён попытался приподняться, чтобы включить свет, сесть, хоть как-то оценить, что происходит, и тут его руку резко сжали. Ногтями. До боли. До следов. Омега вцепился в его запястье, не глядя, судорожно, как будто боялся, что он уйдёт. — Ты… — Тэхён сбился, — ты не ранен? Ничего не болит? У тебя течка? Сердце билось глухо, он знал, как работают сбои, нестабильный гормональный фон может ударить внезапно. Бывало уже. Проходили. Полторы недели, всего полторы после первой течки за полгода, плюс ночь с истинным.Организм может не выдержать. Он действовал быстро. Мягко, но целенаправленно. Одной рукой он прикрыл омегу, другой, аккуратно, почти не прикасаясь, откинул одеяло, взглянул на низ живота, бёдра, простынь.Сухо. Он выдохнул, но легче не стало. Потому что Чонгук всё ещё плакал, тихо, застыв, сжавшись и не отпускал. Ногти впивались сильнее, как якорь в шторм. — Всё… хорошо, — сказал Тэхён, сам не знает, кому это говорил, себе или ему. Он вернул руку под Чонгука, крепко прижал к себе, второй ладонью прижал за затылок. Держал. Просто держал. Не отпускал. Не спрашивал больше. Только был. Потому что сейчас это было единственно правильное. А в груди кололо от страха. Потому что если уж этот омега, этот камень, этот упрямец с глазами волка, сейчас плачет вот так, в три ручья, значит, случилось что-то по настоящему страшное. И Тэхён сделал единственное, что мог. Он остался. Молча. Грея. Закрывая от всего мира. Держал его крепко, всем телом, боясь отпустить хоть на секунду. Минуту. Две. Пять. Может, и десять. Но счёт давно потерял смысл, мужчина не успокаивался ни на мгновение. Дыхание всё ещё сбивалось и рвалось с хрипом. Слёзы, как назло, не иссякали, словно лились из самого сердца. А тело, тяжёлое и сильное, оставалось зажатым, словно в броне. В каждом мускуле напряжение. Камень. Гранит. Самое страшное это молчание, такое, от которого звенит воздух, будто стоит ему только заговорить и тот расколется на куски, а Тэхён, каким бы сильным он ни был, уже не сможет собрать обратно. Именно в этот момент у Тэхёна началась паника. Та, что разъедает изнутри, пока ты снаружи всё ещё кажешься собранным. Он пытался дышать ровно, держать, гладить плечи, шептать что-то мягкое, бесконечно одно и то же. Но легче не становилось — ни ему, ни Чонгуку. И хуже всего было то, что страдал уже не только омега. Тэхён ощущал, как под этим весом трескается сам. Феромоны Чонгука били в рецепторы, глушили рассудок тяжёлым, липким запахом тоски и настоящей боли, спрятанной в теле, в связках, в феромонах. Он вонял безнадёжностью. И Тэхёну было от этого ещё хуже, физически, ментально, до рвоты. Он резко поднялся, откинув одеяло и, не выпуская Чонгука, пересел, усадив того к себе на колени. Сильное, тяжёлое тело прижалось к нему, подчиняясь, абсолютно не сопротивляясь, но и не давало облегчения. Он обнял его крепче, всем корпусом, пытаясь вытянуть из него боль через собственную грудную клетку. — Блядь… — прошептал он в макушку, — скажи мне, что с тобой… Чонгук, пожалуйста… Он протянул руку к тумбочке, вслепую. Холодный металл нащупался сразу. Телефон. Звонить. Кому угодно. Хоть дежурному врачу, хоть Намджуну, хоть Всевышнему. Он не врач. И просто больше не знает, что делать. И когда пальцы уже обхватили корпус, рука омеги резко перехватила его запястье. Судорожно. Почти болезненно. Тот вырвал телефон, и выбросил. На пол. Без шанса на возврат. Тэхён не шелохнулся, просто смотрел, и впервые в жизни чувствовал себя настолько беспомощным. Словно его вырвали из тела и заставили наблюдать. Как чужая душа тонет у тебя на руках. А ты не можешь даже вдохнуть вместо неё. Он смотрел на него, на заплаканное лицо, и в этот момент Чонгук молча взял его руку. Ту, что до этого покоилась у него на бедре. Он вернул её обратно. Туда, где было тепло. Где он чувствовал прикосновение. Где было хоть что-то стабильное. Он мог поклясться, его сердце сжалось до точки. Не от страха. От бессилия. От злости. На себя. Потому что это был его истинный и он вонял таким отчаянием, что казалось, весь дом впитал в себя эту боль. — Просто скажи мне хоть что-нибудь, Чонгук. Скажи, где болит. Скажи, как тебе помочь. Это гормоны? Или ты пытаешься подавить течку? Или накатило, потому что тело сходит с ума? Прошу тебя, просто скажи. Я всё сделаю. Что угодно, слышишь меня? Всё, что нужно. Чонгук… — голос предательски дрогнул, сорвался. — Ради всего святого, ответь. Да просто, блядь, хоть “а” скажи… хоть шёпотом… Он слышал, как ломается собственный голос, как в каждой фразе всё больше звенит бессилие, и в какой-то момент понял, насколько жалко это выглядит со стороны. Взрослый, сдержанный, уравновешенный альфа, сидящий в постели и без конца бормочущий в пустоту, словно потерянный сумасшедший. Омега, его омега, его истинный, весь в слезах, с закрытыми глазами, сжимался так словно хотел исчезнуть прямо здесь, у него на руках.  Честно, он почти сдался. Почти позволил себе просто сидеть и держать. Почти… Пока не услышал. Это прозвучало глухо, едва слышно, хрипло, прямо в его ключицу, словно последние остатки силы выдавили звук сквозь бетон. — …пить… и… есть… Он замер. Будто тело пробило током, от головы до пят. — Что ты сказал? — переспросил он, даже не веря, что это было не галлюцинацией. — Пить. И есть, — чуть громче. Словно он собирал слова, как камни с дороги. — Всё. Я сейчас. Я принесу. Я грею. Я подам. Я… Он уже хотел вскочить, но руки Чонгука, всё ещё дрожащие, но твёрдые снова перехватили его. Не с паникой, не в истерике, а намеренно. Он держал крепко. Уперто. Не хотел отпускать. Ладно.  Он даже не будет спорить, уговаривать, если ему нужно, чтобы он не уходил — значит, не уйдёт. Хоть черта лысого на себе нести — понесёт. Он поднялся с кровати прямо с омегой на руках, сжал крепче, прижал ближе. Честно, уже, даже не чувствовал, как дрожат руки от усталости, вообще почти ничего не чувствовал, только внутреннюю ледяную пустоту. Ту самую, в которой рождается паника. Он был белым и внешне и внутри. Будто за эти часы выгорел. Поседел. И всё, чего он хотел, это донести его до кухни, напоить, накормить и не дать развалиться снова. Там было привычно тепло, но впервые за долгое время, казалось абсолютно неважно, как здесь всё идеально выстроено. Он не замечал света, мебели, линий. Замечал только вес своего омеги, дыхание у груди и необходимость действовать. Одной рукой, придерживая Чонгука, второй он открыл фильтр, наполнил стакан водой,  чуть тёплой, не холодной, и сел в кресло. В то самое, в котором всегда сидел в одиночестве. С отчётами. С телефоном. С тишиной. А теперь в его руках сидел человек. Его человек. Его истинный. Он поднёс стакан. — Вот. Пей. Пожалуйста. Но Чонгук не взял. Не шевельнулся. Даже не взглянул. Просто прижался намертво. Дышал часто. Рывками. Мужчина даже не удивился. Он выдохнул, сдержанно, спокойно и аккуратно приложил стакан к его губам. — Тихо, малыш… спокойно… глотай… не торопись. И Чонгук пил, вода стекала в горло, согревая внутри, и впервые за эту проклятую ночь Тэхён чувствовал что всё нормализуется. Он держал его и клялся про себя, что если бы кто-то дал ему кнопку, одну, единственную, с функцией «стереть всю боль Чонгука», он бы нажал. Без колебаний. Без условий. И пожертвовал бы, всем что имеет. Лишь бы больше никогда не видеть его таким. Никогда. Чонгук глубоко вдохнул и, наконец, тихо сказал: — Я… правда хочу есть. Голос всё ещё был немного хриплым, но уверенным. Тэхён сразу дёрнулся, собираясь встать с ним на руках, но Чонгук остановил его: — Не надо. Посади меня. Я сам. Альфа кивнул и, аккуратно удерживая его за талию, усадил на стул. Затем молча направился к столу, где всё ещё стоял пакет с едой. Он разогрел блюда, не говоря ни слова, и поставил тарелку перед мужчиной.  После чего сел напротив и выдохнул: — Завтра с утра мы едем в больницу. Без обсуждений. Это не просьба. Чонгук слегка поник, но всё равно кивнул. — Я чуть не поседел, — тихо добавил Тэхён. —Ты сам хоть понял, что с тобой произошло?  Омега поднял взгляд и заговорил, чуть неуверенно: — Я не знаю, что это было. Сначала просто хотел есть, потом стало тревожно. Потом — будто всё оборвалось. Паника. И страх. Я не мог дышать, не мог думать. Это случилось внезапно. Он отложил вилку, посмотрел на руки. Тэхён взял одну, сжал, поднёс к губам и поцеловал костяшки пальцев. — Завтра мы разберёмся, — произнёс он, всё ещё не выпуская руку. — Мы пойдём туда вместе. И, клянусь, я сделаю всё, чтобы больше это не повторилось.