Фальшивка

...однако в следующий миг рука, сдавливавшая горло, вцепилась в воротник, а губы прошила острая боль, и во рту появился вкус крови. Итачи в изумлении распахнул глаза: Саске с силой впился зубами в его нижнюю губу. Несмотря на всю жестокость и грубость, это был поцелуй. Несомненный и настоящий. Словно здравый смысл и остатки выдержки в одночасье обратились в пепел. Саске исступленно грыз его нижнюю губу, и в этом не было ни капли изящества или нежности. Острые зубы впились в плоть, сдирая едва затянувшуюся корку, будто он был не человеком, а затравленным голодным псом. Кровь обильно смочила их губы, но Саске, казалось, ничего не замечал. Он прижимался к нему всем телом, пытаясь сквозь одежду почувствовать биение его сердца; в этой отчаянной близости сквозила паника, которую он уже не мог скрыть. Руки Итачи медленно поднялись, обхватывая и притягивая к себе чересчур тонкую талию приемного отца. Он понимал причину этого срыва. Крик Наруто всё еще звенел у него в ушах. Саске просто цеплялся за его тепло, обманывая самого себя, пытаясь убедить собственное сердце, что Учиха Итачи всё еще жив. Наруто лишь выкрикнул то, что сам Итачи годами подавлял в себе. Но в юноше еще теплились остатки милосердия: он не мог заставить себя окончательно растоптать то единственное утешение, которое позволяло Саске влачить это жалкое существование. А может, он втайне упивался этой украденной любовью, в одиночестве молча глотая горькие плоды своего обмана. Он наслаждался болью на губах, добровольно становясь соучастником этой лжи. Оставленный всеми в этой глуши, он с холодным безразличием наблюдал за тем, как Саске под палящим солнцем пытается предаться любви с призраком покойного брата. В его взоре влажные ресницы Саске дрожали, подобно намокшим крыльям мотылька, совершающего свою последнюю попытку взлететь перед тем, как сгореть в пламени. Итачи видел, как ярость в глазах отца постепенно угасает, сменяясь пугающей ясностью. За безумием не осталось ничего, кроме пустоты. Саске отрешенно оттолкнул его. Тонкая нить слюны, протянувшаяся между их губами, казалась немым свидетельством их порочной, противоестественной связи. Итачи замер, ожидая, что Саске вот-вот опомнится и пожалеет о содеянном, но не успел тот прийти в себя, как Итачи с ужасом увидел, что из носа приемного отца потекла струйка крови. Затем кровь хлынула из ушей, изо рта и, наконец, из глаз. Кровь текла отовсюду. Саске лишь вяло поднял руку, чтобы вытереть лицо, и с каким-то потерянным видом уставился на свои окровавленные ладони. На его губах застыла безжизненная, горькая усмешка. — Смотри, – прошептал он, протягивая Итачи ладонь, залитую пугающе яркой кровью, словно нищий фанатик, приносящий свою последнюю, грошовую жертву. В следующую секунду он рухнул прямо в объятия оторопевшего юноши. В это краткое мгновение Итачи отчетливо увидел в своем сознании ту самую кроваво-красную луну: по ней, словно от удара молнии, прошла глубокая, рваная трещина. «Какое жалкое зрелище…» В голове Итачи, охваченной смятением, эхом отозвался чей-то чужой, полный издевки голос. Не имея времени на раздумья и вопросы, превозмогая раскалывающую череп боль, Итачи взвалил Саске себе на спину и со всех ног бросился к опушке леса.

***

В ноздри ударил резкий запах антисептика. По щеке скользнуло что-то шелковистое, похожее на прядь волос, вызывая легкую щекотку. На губах ощущалось мягкое прикосновение, теплое дыхание смешивалось с его собственным, и Саске наполнило чувство почти забытого, глубокого удовлетворения. Кто-то целовал его. Брат? Внезапно губы обдало холодом, чужое тепло отдалилось. Саске наконец открыл глаза. Спросонья мир казался расплывчатым, он видел лишь нежное лицо юноши, который пристально и серьезно наблюдал за ним. Юноши. Саске окончательно пришел в себя. Перед глазами – мертвенно-белый потолок больничной палаты. Итачи сидел у края кровати, на тумбочке стояла тарелка с нарезанными яблоками. Юноша поправил край его одеяла и негромко спросил: — Что всё это значит? О чем именно он спрашивал? О внезапном кровотечении? О руинах Ооцуцуки? Или о том преступном поцелуе, что стал роковой ошибкой? Саске услышал собственный хриплый голос, как он инстинктивно пытался уйти от ответа, обходя острые углы: — Ничего… просто старая рана открылась во время задания. Итачи продолжал смотреть на него. В этом спокойном взгляде не было ни тени упрека или давления, но Саске казалось, будто его выставили нагишом на площади на потеху толпе. Раскаяние и вина бичевали его обнаженную душу. — Прости меня, Итачи… – спустя долгое время он всё же обрел дар речи. – Забудь об этом. К его изумлению, Итачи лишь мягко улыбнулся, словно сочувствуя его неловкости: — Я понимаю. Какаши-сэмпай говорил, что поцелуи между отцом и сыном – это нормально. Тебе не стоит принимать это близко к сердцу, отец. Тон был совершенно будничным, а улыбка –безупречной. На мгновение Саске даже засомневался в себе: неужели все те нормы и приличия, на которых он строил свою жизнь последние тридцать лет, были ошибочны? Неужели Какаши и впрямь мог такое сказать? Даже если тот сам в свои сорок с лишним всё никак не может забыть школьную любовь, это не повод вбивать в голову чужому ребенку подобную чушь. Лицо Саске на мгновение потемнело. Раз Итачи так считал, то Саске, казалось бы, мог без зазрения совести позволить себе и дальше искать тепла на губах брата. Для человека, стоящего на пороге смерти, это было почти невыносимым искушением; он едва не поддался порыву, готовый пустить прахом все свои труды. — Не слушай Какаши, – после мучительной внутренней борьбы он всё же решил исправить искаженные представления Итачи. – То, что было… это было наказание. Между отцом и сыном такого быть не должно. Считай, что ничего не произошло. Прости. Итачи сидел у кровати, и в его потемневшем взгляде читалось нечто неразгаданное. Он лишь послушно кивнул. В тот день, когда Саске потерял сознание, Итачи на своих плечах пронес его через лес до ближайшей деревни. Старый врач с добрыми глазами осмотрел больного и заключил, что Саске довел себя до истощения непомерным расходом чакры – пара дней покоя в больнице должны были поставить его на ноги. Итачи понимал, что дело куда серьезнее, но не стал расспрашивать незнакомца, решив пока просто остаться с Саске в больнице. Ближе к вечеру Итачи вышел купить фруктов и продуктов. Когда он вернулся в палату, то застал Саске на ногах: тот сидел у стола и что-то спешно писал – судя по всему, письмо. Услышав звук открываемой двери, Саске не подал виду, но его руки суетливо и быстро сложили листок, заталкивая его в капсулу на лапе ястреба, замершего у окна. Птица тут же сорвалась с места и скрылась в сумерках. Итачи медленно вошел в комнату, сделав вид, что ничего не заметил. — Почему ты встал? — Мне уже лучше, а лежать без дела невыносимо, – Саске мягко улыбнулся и забрал пакеты из рук Итачи. Помолчав немного, он добавил: – В Коноху нам сейчас нельзя. Побудешь со мной, Итачи? Юноша сразу понял, к чему клонит приемный отец. Хотя Саске и не нанес Стране Железа реального ущерба, его выходка на Совете наверняка доставила Наруто массу проблем. Возвращаться сейчас – значит подставлять деревню. Лучше было на время залечь на дно. Стоило Саске убедиться, что с ним всё в порядке, как он снова превратился в того самого «отца» — человека, который, не считаясь с собственной безопасностью, готов был костьми лечь ради блага Конохи. И хотя Итачи понимал, что всё это ради памяти покойного брата, он не мог не копить в душе обиду на деревню. Когда стемнело, Итачи помог Саске умыться и перебраться в постель, а сам устроился в кресле рядом, готовясь провести там еще одну ночь. В слабом свете ночника он открыл книгу, надеясь скоротать время, но Саске ворочался в постели, никак не в силах уснуть. Ему вспомнилось, как в далеком детстве брат сидел у его изголовья и рассказывал сказки, пока он не засыпал. — Хочешь… лечь рядом? Тут тесно, но мы поместимся. Итачи поднял взгляд от книги. Из-под одеяла на него смотрели черные глаза Саске – в них читалась робкая надежда, прикрытая напускным безразличием. — Хорошо. – Итачи отложил книгу, снял только верхнюю одежду и, откинув одеяло, лег рядом. Кровать, казавшаяся просторной, сразу стала тесной. Внутри было тепло, согрето телом Саске, и это тепло дарило странный, необъяснимый уют. — Спокойной ночи, – Саске, подражая тому, как его брат делал в детстве, легонько ткнул Итачи пальцем в лоб и отвернулся к стене. То ли сказалась усталость последних дней, то ли бессонная ночь у постели больного, но Итачи, казалось, очень быстро провалился в глубокий сон. Слушая его ровное, спокойное дыхание за спиной, Саске чувствовал, как тревога внутри него лишь нарастает. Последний раз они спали в одной постели, когда Итачи не было и трех лет. Тогда он был лишь крохотным комочком, и Саске отдавал ему всю свою любовь без остатка, не ведая ни тени запретных помыслов. До тех пор, пока… Саске зажмурился, отгоняя воспоминания. Позади послышался шорох ткани – спящий Итачи перевернулся на бок. В следующую секунду теплая рука собственнически легла на его тонкую талию, а горячее дыхание коснулось затылка. Саске мгновенно оцепенел. Итачи неосознанно прижался к нему, уткнувшись лицом в ложбинку между лопатками. Они лежали так близко, словно были самыми страстными любовниками на свете. Саске оказался зажат в тесном пространстве между стеной и объятиями юноши, не в силах даже шевельнуться. Ощущая жар за спиной, чувствуя, как их тела, разделенные лишь тонкой тканью, плотно прилегают друг к другу, Саске ощутил, как ритм их сердец сливается в единый резонанс. Он до боли закусил губу. У него встал. Рассудок велел немедленно оттолкнуть спящего брата, но душа истошно требовала этого тепла, о котором он грезил долгими ночами. Он не мог удержать его навсегда, а потому лишь жадно надеялся, что Итачи задержится еще хоть на мгновение, не бросая его снова в этом мире, где у него не осталось ни одной родной души. — Брат?.. – Саске едва заметно шевельнулся, пытаясь проверить, крепко ли спит юноша. Ответом ему было лишь ровное, глубокое дыхание. Рука Итачи покоилась на его животе, всего в паре сантиметров от напряженного, пульсирующего члена. Саске чувствовал, как его скованная плоть невыносимо дергается. Запах брата действовал как самый сильный афродизиак в мире, заставляя его неопытный в делах любви орган распирать от боли. Даже если бы боги, обратившиеся в звездную пыль, могли видеть их этой ночью, они наверняка простили бы умирающего верующего, позволившего себе перед последней жертвой миг кощунственной фантазии. Единственная уцелевшая рука медленно скользнула вниз, нерешительно обхватив твердую плоть. Из груди вырвался приглушенный стон, и Саске поспешно закусил край наволочки, чтобы не выдать себя. Если он потревожит спящего за спиной брата, его позор вскроется, и он лишится последнего, что еще удерживало его в этой жизни. — Брат… а-ах… – Несмотря на зажатую в зубах ткань, рваные выдохи то и дело вырывались наружу в такт движениям ладони. Он неумело и робко ласкал свой напряженный орган, не решаясь коснуться самой чувствительной точки у головки, боясь, что не сдержит крика. Он заставлял себя оставаться в сознании, борясь с накатывающим удушьем от наслаждения, но эрегированный член невольно дернулся вверх, к самому животу, и задел руку Итачи. Мизинец брата мазнул по головке – Саске выгнулся дугой, в глазах потемнело, и он едва не кончил на месте. Пока он ерзал, его мягкие ягодицы случайно прижались к паху спящего юноши. Сквозь слои ткани он почувствовал чужую плоть и, не в силах сдержаться, начал тереться о нее. Жар, исходивший от Итачи, словно начал пробуждаться; Саске ускорил движения, лаская себя на пределе сил, но никак не мог достичь разрядки. Тонкое одеяло было последним покровом, скрывающим эту уродливую, болезненную страсть. Он мертвой хваткой вцепился в край ткани, слюна стекала по подбородку, пропитывая наволочку. Итачи уткнулся лицом в его плечо, и его дыхание, обжигающее чувствительную кожу на затылке, подобно шторму, окончательно смыло остатки разума. Он мучился до глубокой ночи, но так и не смог достичь пика. Саске чувствовал, что его плоть уже горит и пульсирует от невыносимого напряжения, став почти багровой, но выхода не было. Наслаждение, доведенное до крайности, превратилось в чистую боль. И тогда он вспомнил о руке брата. «Прости меня…» Словно утопающий, хватающийся за последнюю соломинку, он осторожно взял руку Итачи, лежавшую на его животе, и медленно повел её вниз, заставляя чужие пальцы обхватить своё измученное желанием естество. Гладкие, прохладные кончики пальцев нежно коснулись набухшей плоти. Напряженная вена под кожей резко дернулась; Саске до боли поджал пальцы на ногах, всё его тело, точно выброшенная на берег рыба, выгнулось в мучительном спазме. Закинув голову и обнажив беззащитную шею, он наконец провалился в небытие – казалось, сама его душа излилась в руку брата. За окном сияла холодная, безучастная луна, за спиной слышалось ровное дыхание брата. В пересохшем горле Саске дернулся кадык, и он, окончательно обессиленный, погрузился в тяжелый сон.

***

В потаенном сне приемный отец лежал нагим под кровавым сиянием луны. Его белоснежное тело, залитое багрянцем, казалось священной жертвой на алтаре – и в то же время он раздвигал ноги, точно дешевая уличная девка. Итачи свысока взирал на это буйство плоти, чувствуя, как собственный член бесконтрольно наливается тяжестью. Голос свыше вещал: «Ты — жизнь, сотворенная из его плоти и крови, и ты должен вернуться в его чрево через соитие». Он медленно опустился на корточки и приподнял подбородок мужчины. Саске с обожанием прильнул к его окровавленным пальцам; в этом добровольном падении было нечто, напомнившее Итачи о гнилом яблоке, раздавленном под ногами. Саске нетерпеливо раздвинул пальцами тесное кольцо входа. В его глазах читалась непонятная жажда и мольба, а розовые губы разомкнулись, выдыхая самые беспощадные слова в мире: — Брат, скорее… войди в меня. Рай рухнул в преисподнюю. Дивный сон обернулся кошмаром: из-под кожи Итачи полезли личинки, и он в ужасе смотрел, как его молодое, полное жизни тело превращается в смердящий труп, источающий запах тлена. Выходит, Учиха Итачи всё еще жив. Это его, «фальшивку», Саске заживо заколотил в гроб, сделав безмолвной жертвой на чужой могиле. «Это его месть тебе», – снова прозвучал в голове чужой голос, сочащийся ядовитой насмешкой. Итачи огляделся, осознав, что звук исходит из самой трещины на кровавой луне. «Это моя месть ему, и вас она не касается». Слова, подслушанные в детстве, всплыли со дна памяти, как тяжелые камни. Подозрения роились в голове, дурное предчувствие вдребезги разбило привычное хладнокровие. — Кто здесь?! – выкрикнул он. Ответа не последовало. За окном застрекотали утренние цикады, и разгадка тайны снова ускользнула от него. Итачи открыл глаза. Мужчина сидел на краю постели, обхватив колени руками, и потерянно смотрел на бледный утренний свет в окне. Неизвестно, сколько он уже так просидел. Юноша ощутил тягучее утреннее возбуждение; видения из сна еще не выветрились из головы, и он поспешно отвел взгляд, стараясь ничем себя не выдать. — Проснулся? – Саске услышал шорох. Его холодный, чистый взор остановился на Итачи. Он протянул руку и почти невесомо коснулся его растрепанных волос. – Если хочешь, поспи еще немного. Сознание Итачи еще плавало в утренней неге; поддавшись внезапному приливу привязанности, он прижался губами к ладони Саске. Тот отпрянул мгновенно, будто от удара током. Итачи окончательно пришел в себя, когда услышал суровую отповедь: — Никогда больше так не делай. Я же ясно сказал: тот случай был ошибкой. Итачи поднял глаза и встретил ледяной взгляд Саске. — Понял. Прости. «Всё потому, что я – не он. А значит, что бы я ни сделал, всё будет ошибкой».