стена или её осколки?

О прошлом ведь нельзя забывать? Без него нет и не будет будущего. И даже если у тебя всё в порядке, прошлое будет о себе напоминать, и только Богу известно — горькими ли слезами или теплой улыбкой. Серафим искренне считал, что его жизнь наладилась и стала вполне себе спокойной и размеренной. Встретиться раз в недельку с друзьями, иногда совмещая эти встречи с какими-то съемками или концертами, ленивое написание альбома или треков, забота о котах и спокойный, уютный и знакомый быт. Любящая и любимая девушка, коты и друзья — Серафиму больше ничего не нужно было. А, ну и две тачки, что немаловажно. Уже прошла тяга к вечной тусовке и алкоголю, в прошлом остались вещества и сомнительные компании, в которых можно было либо получить по ебалу за косой взгляд, либо всякую хрень от собравшихся дам. Периодически он с ностальгией отматывал свой канал до самого начала и с улыбкой перечитывал-пересматривал-переслушивал все, что сам творил в пьяном и не очень угаре. Было весело, и если бы кто-то додумался спросить, жалеет ли он о прошлом — ни капли. На то ведь и прошлое, правда? Какое бы не было, оно там и осталось. Некоторые люди поменялись и выросли вместе с ним, оставаясь рядом и по сей день, но большинство остались фотками на телефоне и воспоминаниями, с каждым годом тускнеющими и размывающимися. Но Серафим не скучал и не жалел. Просто жизнь брала своё, и когда-то тоска по прошлому стала обычными воспоминаниями, которые раз в месяц очищаешь от пыли, рассматриваешь и кидаешь обратно на дальнюю полку. И сегодня был тот самый день в месяце, когда в голову не лезла ни мелодия, ни текст, вроде всё, что попросила дама сердца, было сделано, а накормленные коты сопели кто где. И пришла пора открыть телегу и отлистать к началу, чувствуя, как уголки губ растягиваются в улыбке. Усевшись удобнее в любимом кресле и закинув ноги на стол, Серафим выудил новую сигарету и поджег, отдавая несколько секунд наслаждению горьковатым сизым дымом, выдыхая в приоткрытое окно и с расслабленной ухмылкой переводя взгляд на экран. В этот раз его отмотало на начало двадцать второго, и с улыбкой он начал читать. И смотреть бесконечные кружки, улыбаясь и невольно кривясь от самого себя. А потом пошел период, который обычно он пролистывал без оглядки. Нельзя возвращаться к тому, что до сих пор делает больно. А больно было. Но, к сожалению, Серафим осознал это лишь тогда, когда полетел в омут с головой. И сам не понял, в какой момент канал сменился перепиской. Он был в сети очень давно, и это успокаивало. Не сможет сорваться и написать, как бы больно не было. Поэтому переписка оказалась отмотанной на ту самую злополучную дату. Серафим МУККА: Я тебе роз купил прикол)))

damn.:

Блять Серафим ты дебил, нахуя мне розы

Серафим МУККА: Ахуел они 30 тыщ стоят

damn.:

Реально дебил

Вези свои розы

Сердце очень неприятно колет. Возможно, это инфаркт, а может просто было противопоказано заходить настолько далеко в свое прошлое. Откинув голову назад, Серафим уставился в потолок невидящим взглядом. Больно. Больно-больно-больно. Было ощущение, будто его крошат изнутри на тысячу осколков. Еще вчера он наивно думал, что склеил все разбитые части себя в достаточно устойчивую конструкцию. Случайное сообщение сломало все то, что так усиленно собиралось два года. И теперь он мог лишь хватать губами воздух, проходивший в легкие с огромным трудом, и жмуриться до цветных пятен перед глазами, пытаясь трясущимися руками склеить хрупкий хрусталь своей души. Не получалось, и в ушах стоял противный звон осыпающихся осколков. Сжав зубы до скрипа, Серафим дотянулся до стакана с водой и допил залпом, пытаясь прийти в себя в надежде, что лампа начнет странно мигать и все это окажется лишь сном. Но нет, лампа издевательски-ровно светила прямо в глаза, а Серафим даже не заметил, как «был в сети давно» сменился на «в сети». Впервые за два года.

damn.:

привет

не хочешь вписаться на концерт?

И Серафим почувствовал, как ветром сметает пыль того, что еще недавно было осколками. Теперь восстановлению не подлежит, и все из-за двух сообщений. И он начал печатать длинное сообщение, стуча пальцами по экрану агрессивно и высказывая всю ненависть, боль и тоску, что скопилась в нем за все время, высказывая все, что ядом отравляло незаметно, а сейчас лишь вскрыло нагноившиеся раны. Серафим МУККА: Привет погнали Он не понял, куда делся трехтомник его личной боли и почему гордости в нем за два года не стало больше ни на каплю, но понял, что назад дороги уже нет. И теперь он смотрел в почти черные из-за тусклого света глаза, не веря, что впервые за столько времени Глеб был так рядом. Протяни руку — вот он, живой, как на ладони. И наверняка так же улыбнулся бы; если бы Серафим потянулся обнять. Они молчали. Но в темных глазах читалось все.

Так странно, мы с тобой сегодня ни разу не поссорились. Смотришь на меня, а между нами не больше полуметра — протяни руку, вот же я. Сможешь коснуться? Я так хочу тебя обнять, пожалуйста.

Но почему между нами растет эта стена? Ты её видишь? Нет? Но вот же она, непробиваемая, крепкая, даже с кулака не разбить, почему ты её не видишь?

Еще вчера ты устало сказал, что жалеешь, что тогда я решил написать о фите именно тебе. Еще вчера ты устал на меня орать и что-то доказывать, молча выдыхая сизый дым кольцами в окно и больше не смотря на меня. Еще вчера жалели, что однажды мы с тобой встретились.

Почему между нами теперь эта стена? Почему ты её не видишь? Теперь я понимаю, что ты её видишь, ведь ты построил её сам. Ещё тогда, давным-давно ты мне сказал, что на этом всё. И мы больше не виделись. Два года прошло, помнишь? А я все еще думаю, что это было вчера.

А теперь ты снова рядом, так близко, как будто я снова там. Но тогда между нами не было этой стены, которую ты возвел. Я тебя понимаю, я тобой горжусь. И я все еще не могу написать не строчки о тебе, понимаешь? Я вспомнил всех, каждую, даже мимолетную, но не могу вспоминать о тебе. Я боюсь, что каждый сразу поймет, о ком речь.

Тебя это обижает? Почему стена становится только больше? Я хотел. Я безумно хотел тебя увидеть, я рвался, хотел умолять и кричать. Меня останавливало только то, что ты вроде счастлив. Слышал, ты в отношениях? Красивая, я видел. Надеюсь, тебе с ней хорошо.

Прости, я никогда не был таким смелым, как ты. Я слышал твой альбом, каждую строчку сквозь себя пропустил. Надеюсь, такой поезд еще запустят. Почему ты больше не выпускаешь ничего? Я же знаю, что ты пишешь, постоянно что-то пишешь. Тебе страшно? Я знаю. Мне тоже страшно не услышать тебя в новом альбоме. Раньше я боялся не услышать в нем себя, но сейчас мне важнее не потерять тебя.

Пожалуйста, поговори со мной. Я вижу, я слышу и почти ощущаю твои ледяные глаза на себе. Я запомнил их цветом июльского неба, но теперь я будто смотрю на айсберг. Коснись, пожалуйста, я хочу обнять тебя, как обнимал раньше. Ты не шевелишься. И ты прав, я так тобой горжусь. Не возвращайся, я не хочу для тебя такой судьбы. Я хочу для тебя счастья, но лишь сейчас я понял, что счастье нельзя навязать.

Почему я молчу? Я не хочу тебя ломать.

Серафим умел, все еще превосходно читал каждое слово в темных Глебовских глазах. Видел все то, что когда-то было виной, но теперь стало смиренным раскаянием. Почти слышал каждый треск измученного сердца в груди напротив, слыша и то, как собственное стучит в унисон. И видел между ними ту стену, про которую твердил Глеб, знал, что возвел её самостоятельно. Но еще Серафим знал, что стена, как и он сам, давно сломаны, а то, что видит перед собой Глеб — лишь её мираж, остаточный эффект. И поэтому протянул руку, обнимая крепко.