Не закончили.

      Есть ли спасение от неизбежного? Можно бежать и придумывать иллюзию, обманывать себя и утверждать, что выход где-то совсем близко. Но есть ли он вообще? Шаг вперед, назад, влево, вправо — существует ли разница, если идти некуда?        Задыхаясь и прокручивая в голове одни и те же вопросы, он думает, что бежит уже около нескольких дней. Может быть, это были даже недели. Он потерял счет времени так давно, что стало как-то все равно на то, сколько прошло или сколько еще пройдет, прежде чем он наконец поймет, что заперт. Бесконечные лабиринты похожи на что-то среднее между особняком и тюрьмой, где за решетками тесных камер прячутся монстры, не выходящие из тени, а лишь ожидающие, когда жертва подберется достаточно близко, чтобы дать себя поймать. Минхо был здесь уже столько много раз, пролетал по узким коридорам пытаясь спастись, но каждый раз оказывался проигравшим в той немой игре, которую с ним вели. Но если бы он мог отмотать время назад, он бы все равно попал сюда, не так ли? Все пути ведут в одно место, как бы сильно ему не хотелось кричать об обратном, пытаясь убедить уже до талого воспаленный рассудок, желающий лишь одного — покоя. Скрежет в голове ощущается гвоздем, царапающим стекло с таким до ужаса мерзким звуком, что давление резко скачет вниз и становится дурно. Ноги дрожат от усталости, но он пытается двигаться, пытается хотя бы убежать подальше, чтобы не проигрывать так позорно, так жалко. Но он ведь уже давно проиграл. Еще тогда, когда впервые осмелился ступить на запретные земли, чьи обитатели были более чем рады созерцать страдания такого лакомого кусочка, лежащего на ладони по-особенному привлекательно.        Прокручивая в голове каждое воспоминание, он задыхаясь останавливается, падая плечом на стену и в каком-то истерическом припадке одаривая свою грудь болезненными ударами сжатой руки. Попытка привести себя в чувства и заставить тело двигаться оказывается столь отчаянной, что даже он сам готов поклясться, что где-то на подкорке слышит протяжный смех и издёвку. Каждая секунда проведенная здесь была пыткой, испытанием для его хрупкого тела, ломавшегося, словно мел, которым слишком сильно надавили на зеленую доску. Глаза слезятся то ли от изнеможения, то ли от переизбытка эмоций, желающих выплеснуться наружу здесь и сейчас, добить его окончательно. Он пытается быть стойким, пытается показать свою силу, но есть ли в этом хоть какой-то смысл, если все его существование можно было описать словом слабость? Хрупкий мальчик, хрустальный мальчик, нежный и очень плаксивый мальчик. Его учили терпеть, сдерживать слезы и молчать, но сейчас навязанная маска холода совсем разбита, как и он сам, точно фарфор покрытый паутиной трещин. Ему бы хоть немного отдохнуть, чтобы продолжить свой бесконечный побег в никуда, но даже на это возможности он не имеет.  Но как долго он еще так сможет?        Не понимает, слышит ли он шорохи в действительности или это очередные слуховые галлюцинации, преследующие его уже достаточное количество времени, чтобы он совсем запутался и перестал четко различать где реальность, а где — иллюзия. Пытается открыть глаза, но становится страшно. Боится увидеть перед собой то самое лицо, которое будет вглядываться в его собственное и гадко улыбаться, потому что Минхо поймали снова. Потому что глупому маленькому зайчику ни за что не скрыться от голодного жадного волка, готового поглотить его всего до последней крошки.        Хуже было лишь то, что волков было двое. Один шептал ему на ухо сладкие нежности, целовал его до боли под ребрами и любовался его телом, трогая медленно, изучая по крупице и не торопясь с ним. Другой называл его по-грубому мягко, оставлял кровавые следы на губах и шее, сжимал кожу до ярких синяков и душил его, выбивая крики. Они были такими разными, но такими похожими одновременно. Оба врали ему и оба желали его до потери пульса, пытаясь забрать себе полностью, пытаясь ни с кем не делиться, даже друг с другом. Они были одним и тем же, но разным в корне, словно уравнения с одинаковыми переменными, но одним поменянным знаком. Минхо обманулся каждым из них, доверял себя и жаждал их вместе, был слишком простым, чтобы понять, в какой момент из любимого он превратился в игрушку. Хочется забыть, стереть себе память и не помнить того ужаса, что все еще остался в душе, когда он осознал, как сильно ошибался. Но время отмотать назад совсем нельзя, даже если он в этом так сильно нуждается.        Звуки шагов выводят его из легкого транса и он задушенно пытается ухватить немного воздуха, чтобы ринуться вперед и убежать, но его вдавливают в холодную грязную стену раньше, чем он успевает пискнуть и попытаться воспротивиться. Руки больно заламывают за спину и он болезненно скулит, стараясь двигаться и нет одновременно. Чужое дыхание ощущается неприятным жаром на шее, утыкаясь в сладкую кожу носом и вдыхая такой приторный аромат всей его ебаной нежности, смешавшейся со страхом. Кадык дергается и волосы липнут к взмокшему лбу. Сопротивление так бесполезно, что он перестает пытаться раньше, чем хищнику за его спиной надоедает с ним сюсюкаться.  — Ах, Минхо-я, с каких пор ты так быстро сдаешься? Я ведь даже не успел заскучать.  Мертвецки холодные руки крадутся под его одежду, задевают бока и чувствительные ребра, смещаясь на живот и надавливая на нужные точки, чтобы его замутило. В глазах скапливаются крупные капли слез и здравый смысл заставляет его вырываться, двигаться и делать все, чтобы немного оттянуть процесс. И волка это бесит. Волк сжимает его бедра, вдавливает мощные пальцы до всхлипов и наверняка смотрит на него по-убийственному любовно, почти с раздражением.  — Дергаешься, рвешься убежать, но все никак не понимаешь, что тебе некуда. Забыл, где твой дом? Вспоминай, котёнок, вспоминай. Ты ведь любишь забыть, чтобы потом вспомнить, да?  Минхо молчит, сдерживает рвущиеся из глотки рыдания и жмурит глаза, чтобы не дать себе увидеть истину. Хочется верить, что ему все это снится, что он вот-вот проснется от затянувшегося кошмара и наконец сможет спокойно вздохнуть. Как жаль, что все его мольбы никогда не будут услышаны, ведь чудес не бывает и желания не исполняются. По крайней мере, не его. — А-а, может быть, мне напомнить тебе? Сделать это так, как мы оба любим, чтобы вдолбить в тебя правду, от которой ты так старательно пытаешься убежать.  — Пожалуйста, не надо. Прошу тебя, Крис-… На чужих губах прорисовывается едкая ухмылка, тягучая и такая до жути довольная. Так нравится, когда его собственное имя столь молебно срывается с чужих губ, заставляя кровь в жилах закипеть, даже если она уже давно там намертво застыла. До непозволительного хорошо ощущать дрожь этого маленького тела под собой и понимать, что она вызвана тобой. Табуны мурашек, обрамляющих этот очистевший холст создаются незамысловатыми касаниями там, где эрогенные точки становятся пиковыми, доводящими до чистого безумия. Кристофер любит делать это с ним так сыро и жарко, туманя и без того больной разум. Ах, он так чертовски голоден. — Бедный маленький зайчик, ты что, так и не понял? Из нас двоих он был тем, кто играл с тобой нежно. Но его здесь сейчас нет, а значит ты — моя полная ответственность.  Губы мажут за ушком, прикусывают мочку и оставляют влажную слюну всюду, где прикоснутся. Кристофер заставляет живот скручиваться болезненными судорогами и распаляться адским пламенем, поднимаясь в обжигающие языки. Становится все труднее дышать, глотку передавливает и хочется кричать в попытках слепой мольбы о пощаде. Бога здесь нет, тогда кому ему стоит молиться? Дикий волк не услышит тонкий голосок своей жертвы, ведь даже не желает. Волк хочет брать и метить своим, хочет вогнать клыки под кожу и пробить артерию, чтобы насладиться сочным соком с привкусом железа, что течет в этих тонких венах. Старые следы на теле начинают пульсировать, вспоминая как чужие челюсти сжимались, грозящиеся оторвать куски плоти, оставляя его тело похожим на обглоданную тушку.  Руки заходятся в дрожи, когда он сжимает их в кулаки и пытается ударить по чужому каменному торсу. Но это все равно, что пытаться сломать титан голыми руками — бесполезно и глупо. И без того истраченные силы умножаются на ноль, превращаясь в ничто. Он на грани срыва или падения в темные объятия бездны.        Крис лижется, ведет кончиком языка по шее, по загривку, вслушивается в глухие всхлипы и улыбается, нет, скалится, прикусывая нижнюю губу и испуская гортанный смешок. Ему до невыносимого забавно видеть Минхо таким разбитым и отчаявшимся. Хочется надавить сильнее и доломать до конца, оставить на нем так много себя, как только возможно. Пометить всего, не оставить для конкурента и единой возможности на преобладание и приобретение. Ах, до чего же мысль кажется сладкой, тающей во рту, словно кусочек шоколада, стекающий по задней стенке глотки.  — Ты ведь помнишь, как нам было хорошо вместе, Минхо-я? Как я брал тебя, как заставлял твои бёдра так красиво дрожать. Помнишь ли ты те звуки, что издавал из раза в раза? — чужое молчание в ответ заставляет лишь ухмыльнуться, улюлюкающе продолжая, — А я помню, котёнок. Я всё-всё помню. Помню каждое место, каждое слово и каждое движение твоего глупого тельца.        Пальцы с силой хватаются за и без того потрепанную одежду, чтобы дернуть и разодрать, буквально сорвать с плеча мешающие тряпки. Кожа бархатная, кожа нежная и нуждающаяся в боли, и Крис так чертовски хочет оставить на ней следы, заполнить каждый миллиметр. Прильнув губами к мягкой плоти, он по-садистски нежно начинает выцеловывать, подготавливать заветное местечко для прокола. Он не отличался терпением, поэтому много времени не тратит, раскрывая рот и вгоняя клыки поглубже, наслаждаясь агоническим вскриком, что быстро перетекает в жалкие хрипы. Чужие пальчики от безысходности пытаются царапать его живот, но плотная ткань жилета никак не дает даже уцепиться. Бедная киса, лишенная опоры.  — Хватит, пожалуйста, хватит! Кристофер, мне больно, мне больно… — горячие слезы капают на пол, впитываясь в пыль и грязь, которая неприятно шуршала под ногами. Носы ботинок дробили мелкие стеклянные крошки, пока ноги сводило судорогами. Ему страшно, ему больно и до тошнотворного хорошо. И Крис знает, что ему хорошо. Чувствует и видит, как тело мякнет с каждым жадным глотком, который насыщал давно мертвое и холодное тело, заставляя чувствовать необычайно живую энергию внутри себя.        Кровь сладкая и тягучая, она растекается по языку, касается нёба и кромки зубов, медленно стекает по глотке и капает в его желудок, от чего он блаженно прикрывает глаза, отпуская чужие заломанные за спину руки и ухватываясь за такую манящую талию, что идеально ложилась в его широкие ладони. Где-то там под рукавами белоснежной рубашки на его предплечьях проступают вены, набухающие от наслаждения и необычаной жажды, которая с каждым выпитым миллилитром словно росла лишь больше. Убить его, высосав досуха, звучало не так уж и плохо. Но не сейчас, все это можно оставить когда-нибудь на потом, ведь маленький котёнок ему все еще до жгучего дорог, все еще нужен, чтобы забавляться и развлекаться с ним, исполняя собственные эгоистичные желания.        Кристофер отрывается от своего деликатеса, зализывая оставленные собой следы от зубов и сметая последние капельки крови, после исчезновения которых рана затягивается, пока слюна неприятно щипит взбудораженные нервные окончания. Минхо слезливо льнет лбом к стене, плачется и пытается дать себе возможность передохнуть. А Крис глумится, он скалится снова и притягивает дрожащее тело ближе к себе, заставляя чувствовать, как его собственное тело теплеет от чужой крови внутри. Процессы запустились и даже его вставшее сердце начинает, пусть и тихо, но стучать, отбивая ритмы в грудной клетке.  — Почему ты плачешь? Разве тебе так плохо со мной, а, Минхо? Разве я хуже, чем он?  Минхо разлепляет зажмуренные глаза, чувствуя в них неприятную резь от слез. Перед глазами встает знакомый до боли образ и он дрожаще выдыхает, пытаясь не думать и обо всем забыть. Каждый раз он совершает одну и ту же ошибку, пытаясь стереть нежелательные моменты из головы, но это все бесполезно. Ему не сбежать, а значит выкидывать воспоминания было ни к чему. Но он отчаянно пытается убедить себя, что это не так.  — Жадность — угода слабых. Придется делиться.  Бархатистый голос заставляет новую волну мурашек пробежать по телу. Минхо мотает головой и не может поверить, что все это происходит с ним сейчас, что он снова попался в клетку к двум диким зверям, готовым разорвать все, что хоть немного пахнет, как свежее мясо. Он закрывает глаза, делает вдох и открывает их, смаргивая влагу и подавляя шипение от того, как чужие пальцы от злости вдавились в его талию.  — Хищник не делится добычей, пойманной им в одиночку. Пора давно запомнить правила, если хочешь играть честно.  — А кто сказал, что ты поймал его в одиночку? Или тебе так сложно признать, что он никогда не будет полностью твоим?  Кристофер гортанно рычит и испускает сдавленный смешок, пытаясь совладать с растущей агрессией внутри.  — Именно за это я тебя и ненавижу, Чанни. Ебаный праведник, портящий мне момент удовольствия. Называешь меня жадным? А какой тогда ты? Крис грубо толкает Минхо в чужую грудь, заставляя болезненно столкнуться с жестким телом напротив. Голова болит и кровь в висках стучит так сильно, словно внутри вот-вот что-то лопнет. Нежные руки ложатся на плечи, мягко мнут их и спускаются ниже, огибая поясницу и бока, оставляя за собой приторно-сладкие ощущения. Чан осторожный, Чан аккуратный и медленный, изучающий его вновь и вновь каждый раз, когда они находятся в непосредственной близости. Он совсем другой, отличающийся от Криса слишком многим, но стоит Минхо поднять глаза и всмотреться в чужое лицо, как ужас вновь отрезвляет его рассудок и он вспоминает, что не имеет значения, груб или нежен — монстр всегда останется монстром. Он упирается ладонями в мощную грудь, которая не движется, не вздымается и ощущается гранитной плитой под пальцами. Он пытается оттолкнуть, попятиться назад, но спина сталкивается с грудной клеткой позади, оставляя его зажатым между холодным и  горячим. Контраст двух тел сводит с ума и он опускает лицо вниз, всхлипывая и пытаясь умолять вновь.  — Пожалуйста, я больше не хочу. Я больше не могу, я-…прошу…  Чан переглядывается с Крисом, словно ищет в чужих глаза проблеск чего-то, но в итоге находит лишь бесконечную пустоту. Время идет, но ничего не меняется. И было бы нечестно сказать, что ему это не нравится.  — Ну-ну, милый, не стоит плакать. Тебя никто не обидит, мы ведь всего лишь делаем то, что ты любишь. Ах, погоди, или ты снова забыл?  Минхо поднимает свои глаза, пытаясь найти в чужих глазах ответ на немой вопрос, но вместо этого натыкается лишь на мягкую улыбку, которая пытается успокоить его и внушить, что он в безопасности. Его домик воспоминаний начинает переворачиваться с ног на голову, и давление, кажется, падает до предела, заставляя его почти упасть, если бы не тот факт, что он был плотно зажат между двух мужчин, которые держали его достаточно надежно и крепко. Только не из-за заботы, а из-за нежелания отпускать его, тем самым потенциально давая ему возможность сбежать. Он медленно дышит через нос, прокручивает кусочки пазлов в голове, которые с каждой секундой начинают складываться во что-то странное. Минхо хмурится и мотает головой, даже не замечая, как его шею находит чужой язык, ведя чересчур медленно и осторожно, оставляя за собой волну контрастных мурашек. У Чана все так блядски по-другому. Он всегда до безумия нежный, но Минхо давно усвоил свой урок и больше не поведется на это. Точнее, постарается, ведь собственное уставшее тело предательски льнет и подставляется под ласки, пока пальцы чужих рук заходят со спины и зарываются под рубашку, оставляя невесомые отпечатки пальцев на напряженном животе. В паху покалывает и он мысленно проклинает себя за слабость в какой-то там тысячный раз за бесконечность, проведенную в стенах этого лабиринта.        Один находит его губы и целует столь чувственно, что сердце болезненно сжимается, а второй опускается к его бедрам, сминая их и играясь с кожей, которую жжет точно от огня, но это ощущается чем-то приятным и почти родным. Нельзя сказать, что он не сходит сейчас с ума, потому что, Боже, то, как он ведется на них двоих становится его точкой невозврата. Опять. В который раз он погружается в омут грязной похоти, разделяясь на двоих, потому что рассудок ядовито шепчет ему расслабиться и отдаться, окунуться в два океана разом, чтобы забыться и утонуть в солено-пресной воде.        Чан ведет руками под рубашку, поднимается к груди и сжимает ее, ощупывает так, словно в мире нет ничего мягче и лучше, чем ощущение подрагивающих мышц. Он дразнит вставшие бусины сосков, что твердеют от легких пощипываний. Сжав их, он позволяет Крису насладиться чужим протяжным стоном тоже, улавливая взглядом хищную ухмылку и сверкающие клыки, проглядывающиеся сквозь губы. Это забавляет. Кристофер всегда с ним жадный, но однако не протестует, когда Чан дает ему возможность наслаждаться Минхо в таком свете. Как же они все-таки похожи. Две капли воды, две одинаковые личности, пытающиеся отделиться друг от друга и показать, что они самостоятельны, но все это заканчивается там, где начинается это до жути хрупкое создание в их руках, дрожащее и одними вздохами умоляющее о непотребствах. Слишком тяжело воевать, когда цель у них в конечном итоге одна.        Кристофер не дает скучать, он находит кончиками пальцев пуговицы черных шорт, расстегивая, — нет, отрывая — их и пропуская потеплевшие ладони к сокровенному месту, оглаживая сквозь плотную ткань боксеров и почти рыча от задушенных стонов, которые разливаются морем и ударяют по ушам до непозволительного приятно. В глазах Чана он замечает знакомую искру желания, которая была идентична его собственной. Видит то, как он стискивает зубы и пытается не сорваться, потому что, о, Крис знает, что он хочет. Хочет хотя бы разок побыть с Минхо до чертиков грубым, взять его так, как это обычно делает Кристофер — до синяков, до боли и криков, до срывающихся с собственных губ колкостей, от которых чужие коленки разъезжались бы в стороны лишь больше. Это так смешно, что даже становится его немного жалко. Наверное, тяжело просто смотреть и не иметь возможности дать себе хоть каплю свободы и глоток свежего воздуха. — Минхо-я, тебе совсем не жалко Чанни? Посмотри, — Кристофер цепкими пальцами хватает его за челюсть и заставляет посмотреть в лицо напротив, вглядеться в черты и в то, как желание играет через них. Минхо сглатывает, — Видишь это? Голодный зверь, увидевший лакомый кусочек мяса…как думаешь, как долго он еще сможет продержаться, прежде чем слетит с катушек?  Чан метает в Криса убийственный взгляд, но даже не собирается ничего отрицать. Это было бесполезно, ведь он действительно в шаге от того, чтобы сойти с ума от такого Минхо перед ним.  — Хочу быть сзади.  Кристофер прыскает со смеху, растекаясь высокими нотами, перетекающими в легкую хрипотцу. Все же, в этой маленькой немой борьбе он победил. Чан на пределе, а он только начал. Сущая жалость, если не сказать большего. Он пожимает плечами и отходит назад, оставляя Минхо следить за ним взглядом.  — Не переживай, котёнок, мы ведь не хотим расстроить Чанни, да?  Минхо нервно качает головой и разворачивается, пытаясь рвануть вперед, но Чан перехватывает его поперек живота, сжимая в своих руках и осыпая загривок успокаивающими поцелуями, словно это может правда помочь, когда в чужих глазах снова встают слезы и тело отказывается подчиняться.  — Нет, нет, я не буду с вами ничего делать, хватит! Не буду, отпусти меня!  О, да, та самая часть пиршества, когда Минхо начинает капризничать и брыкаться, пытаясь уйти от них, но куда? Снова в клетку, из которой он и не выходил. Для обоих это и смешно, и нет, скорее что-то между раздражением и забавой от того, как это повторяется из раза в раз, но Минхо продолжает забывать об этом, словно страдающий от потери памяти или психического расстройства. Им приходится заставлять его вспоминать, собирать его память по маленьким крупицам, которые причиняют боль оголенным нейронам перегруженного мозга. Рано или поздно им обоим это надоест, не так ли? Но в бесконечной вечности жизни «рано или поздно» не имеет ни понятия, ни значения. Империя хаоса строится на иллюзии, а не на воспоминаниях и терминах.  — Чем меньше ты сопротивляешься, тем легче для тебя же, милый.  Чан шепчет в самое ушко, горячо так и сладко, что в какой-то момент ему хочется поверить. Он заставляет Минхо опуститься вместе с ним на колени, успокаивая его осторожными движениями и поглаживаниями, потому что сейчас этого было вполне достаточно. Он все равно почти сломался, обмякший слишком сильно, чтобы продолжать сопротивляться. Умелым движением он подталкивает его тело вперед и заставляет встать на четвереньки, надавливая ладонью на поясницу, чтобы полюбоваться идеальным прогибом, от которого в глазах плывет. Сущее удовольствие, чертово произведение искусства, тающее под пальцами. Расстегнутые шорты с чужой помощью скользят по сочным бедрам вниз и Чан припадает к открывшейся коже, целуя родинки в тех местах, где они были скрыты от посторонних глаз. Проводит языком и натыкается на знакомый мелкий шрам, который рельефно ложится под влажные прикосновения. Минхо напрягается, всхлипывает и мякнет снова, дрожа и искусывая собственные губы в кровь. Такой чувствительный, что даже от самых легких прикосновений уже задыхается и стонет. Крис бы назвал его сейчас как-нибудь грязно, оклеймил течной сукой, но он лишь молча наблюдает, засунув руки в карманы идеально выглаженных брюк. По лицу непонятно, что за мысли занимают его голову, но Чан готов поспорить, что он пытается решить, хочет ли он начать действовать сейчас или дать еще немного времени, чтобы Минхо разъебало окончательно. И второй вариант уже не кажется таким плохим.       Ожидание затягивается и Кристофер недовольно урчит, ломая собственные принципы и опускаясь на колени. Его пальцы зарываются в копну темных волос, сжимая их и перебирая пряди, обхватывая голову с двух сторон и заставляя Минхо поднять свое блестящее от слез личико. Он проводит пальцем по припухшей нижней губе, слегка оттягивает ее и наслаждается податливостью раскрасневшейся кожи. Минхо скулит, но ластится к ладоням, точно кот, который так сильно нуждается во внимании хозяина. Крис ухмыляется, сжимает его подбородок и вертит лицо в стороны, рассматривая раздраженные от соленых слез щёки. Пальцы тянутся в рот, пальцы въезжают в него без особых затруднений и давят на язык, обхватывая его и зажимая. Хныканье такое жалостливое, что Крис почти начинает смеяться, но вместо этого лишь вертит подушечками пальцев, растирая ими нёбо и заставляя Минхо прикусить его фаланги, отпуская после предупреждающего взгляда.  — Чан так и не отучил тебя использовать зубы? Какой стыд. Значит, это придется сделать мне.  Кристофер давит подушечками пальцев на кромки зубов, словно пытается вжать их в дёсна, пока Минхо мычит и зажмуривает глаза, вдыхая воздух через нос. Для того, кто несколько секунд назад пытался убежать, он оказывается необычайно послушным, терпящим и ждущим, когда Крис направит его. И он не заставляет долго себя ждать, меняя положение фаланг пальцев в теплом рту и укладывая их на шершавый язык.  Минхо не глупый, он понимает сразу, чего от него хотят, поэтому стыдливо опускает глаза в пол, смыкая губы вокруг пальцев и двигая головой в поступательных движениях. Кристофер усмехается, рассматривает краснеющие щеки и то, как из уголка губ стекает слюна. Чан позади шумно сглатывает, издавая измученный низкий стон и теряя весь свой напыщенный самоконтроль, буквально срывая белье с упругих ягодиц и отвешивая Минхо увесистый шлепок, от неожиданности которого он давится чужими пальцами, задыхаясь и пытаясь отстраниться, но Крис удерживает его за затылок, надавливая и заставляя продолжать сквозь пелену слёз. Они ведь только начали.  — Нет, котёнок, придется потерпеть. Не расстраивай меня.  Чан переглядывается с Крисом, который неоднозначно смотрит на него, склоняя голову немного на бок, словно выжидая чего-то, как затаившийся хищник. Он торопит его, хотя сам напротив — медлит, пытается растянуть прелюдии, которые для него обычно всегда были чем-то второсортным и необязательным. Кристофер любил брать быстро, любил брать грубо и получить все в тот самый момент, когда он и захотел этого, поэтому у Чана внутри закрадываются странные сомнения насчет того, что творится в чужой голове. Но он сам уже на пределе, поэтому руки практически рефлекторно шарят по карманам, в попытке нащупать там заветный бутылек, который, как забавно, пригождался уже в который раз. Это было просто глупостью, странным порывом, когда Крис так невзначай пихнул ему стеклянную баночку в карман белых брюк, и, похлопав его по плечу, сказал что-то в духе: «кому-то из нас нужно быть ответственным». Тогда он не придал этому никакого значения, но сейчас все начало вставать на свои места, и Чан начинает думать, что его злоебучий «подражатель» знал все с самого начала или хотя бы предполагал. В конце концов, из них двоих хорошим аналитиком был именно Кристофер.        Если говорить честно, в какой-то степени Крис всегда находился где-то впереди, пока Чан ходил за ним, шагал смирной тенью и вел себя отстраненно. У него никогда не было особого желания социализироваться, даже если это было необходимостью, ведь им двоим нужно было как-то выживать, поэтому всю работу приходилось выполнять его «братцу», который не то чтобы был против. Скорее, это было просто привычкой. Кристофер всегда нес ответственность, всегда делал так, как нужно было, даже если это пересекало все границы дозволенного. Но все это слепое следование за необходимостью сделало его диким, кровожадным и по-настоящему жестоким. Если разделить их на две фазы биполярного аффективного расстройства, то Чан был бы депрессивной, а Крис маниакальной. Вместе они дополняли друг друга и создавали образ единого человека, тогда как по-одиночке они были слишком…одноцветными. Белый и черный. Добро и зло. Мнимые понятия, но тем не менее, это было какой никакой правдой, с которой им приходилось мириться всю жизнь.  Им повезло в одном — одинаковая внешность, идентичные близнецы, отличить которых было практически невозможно, если не знать, куда приглядываться. Это играло им обоим на руку, ведь обманывать людей проще, когда вас двое, но образ — один.  — О, да ты только посмотри, зайка, наш Чанни совсем ушел в мысли. И как только совести хватает оставлять тебя в таком состоянии, а?  Чан обращает свой взгляд на Криса, которые холодно держит с ним зрительный контакт, резко выпуская влажные пальцы из чужого рта и одним резким движением вталкивая обратно, от чего Минхо сдавленно мычит, пока бедра начинают дрожать от возбуждения, а истекающий член слегка дергается, требуя к себе внимания и чего-то большего, чем неприятное трение о жесткую ткань черной жилетки. Чан тяжело выдыхает, сглатывая вязкий ком в горле и вынимая пузырек с вязкой жидкостью из кармана, бросая на него короткий взгляд и поднося к губам, чтобы сорвать зубами крышку. Когда маленькая деревянная пробка с глухим стуком падает на пол, он выливает себе на пальцы что-то вроде масла, по крайней мере, он думал, что это оно. В подробности он особо не вдавался, да и не собирается делать это позже. Когда ладонь слегка наполняется маслом, он отставляет пузырек на пол и подносит подушечки пальцев к пульсирующему сфинктеру, который словно требует его действовать немного быстрее. Пару недолгих секунд он мешкает, прежде чем медленно ввести сразу два пальца, от чего Минхо с непристойным чпоком избавляется от чужих фаланг в своем рту, срываясь на болезненный стон, который перетекает в неловкое пищание. Его горячее нутро инстинктивно сжимается и Чан ладонью свободной руки поглаживает его ягодицу, склоняясь к покрасневшему ушку, чтобы успокаивающе прошептать:  — Все хорошо, расслабься. Мы ведь делали это раньше, ты справишься. Потерпи немного, я сделаю тебе приятно, — голос все такой же сладкий и тягучий, слишком нежный, чтобы Минхо не поверил ему. Он старается дышать, пытается сморгнуть неприятную влагу из глаз, заставляя тело расслабиться и перестать зажиматься. Такой до чертиков послушный, — Да, малыш, вот так, просто умница.  Чан знает как с ним обращаться, знает как двигать пальцами, в какой момент надавить сильнее и когда дать передышку и возможность адаптироваться. Он хорошо изучил тело Минхо, словно от этого зависела его жизнь. Но он так мягок, что это даже болезненно, ведь распаленное тело уже давно требует большего, требует грубости, чтобы почувствовать себя желанным и дойти до пика своих возможностей. Выносливость Минхо была отвратительной, он всегда возбуждался первым, как и всегда заканчивал первым. В какой-то степени его можно было поставить в одну линию с близнецами по жадности, потому что если он чего-то хотел, он должен был получить это незамедлительно. Растягивать удовольствие было весело лишь до момента, когда это начинало сводить с ума. И Минхо уже давно слишком сумасшедший, чтобы терпеть.        Бёдра подмахивают навстречу, стараются насадиться на пальцы глубже, даже если это все еще было дискомфортно. Все-таки, его тело, даже несмотря на отсутствие достаточных сил, чтобы терпеть, было не обделено прекрасной способностью привыкать с молниеносной скоростью, раскрываясь ровно так, как нужно было. Спустя достаточно небольшой промежуток времени он уже был мягким, более податливым. Чан добавил третий палец и это вызвало протяжный сладкий стон, который больше не был наполнен болью, только удовольствием с примесью ожидания. Фаланги двигались умело и словно нарочито обучено тому, как и где нужно надавить, когда протолкнуть глубже, а когда высунуть и где нащупать заветный комочек нервов, по которому он так удачно сейчас попал, посылая душу Минхо на пару секунд отдохнуть на небесах, а радужки глаз закатиться. Кристофер, наблюдая за всем этим, терпеливо ждал, одобрительно мыча и начиная расстегивать свою жилетку. В отличие от Чана, который сегодня не имел и капли терпения, Крис был на удивление спокойным и терпеливым. Не было сорванных пуговиц, порванных лоскутов, он лишь скинул свой жилет на пол и расстегнул воротник рубашки, проводя ладонью по шее и сглатывая вязкий ком в горле. Сквозь обтягивающую ткань строгих брюк была видна растущая эрекция, давно скучающая и требующая к себе внимания. Но он все еще терпел, даже не прикасаясь к себе сквозь одежду.  — Сегодня ты спокойнее, чем обычно, Лино. Настолько нравится?  Вопрос повисает в воздухе и Минхо правда пытается что-то вымолвить, но Чан добавляет еще один палец и начинает безбожно трахать его одними лишь фалангами, заставляя все мысли перепутаться между собой, а горло начать саднить от громких стонов, больше походящих на крики. Кристофер смеется, проводя языком по кончикам своих клыков и зачесывая непослушные пряди волос назад. Его выражение лица было таким довольным, что Минхо даже стало не по себе, но все это было через пару секунд отброшено на второй план, ведь Чан, по ощущениям который был весь на взводе, резко вытянул из него пальцы, расстегивая ими свои белые брюки, на которых остались разводы от маслянистой смазки. Спустив свои штаны и белье вниз, он коснулся ладонью своего давно вставшего члена, размазывая по нему остатки масла и шипя от приятной фрикции.  Минхо повернул свою голову через плечо, скуля и на дрожащих руках отворачивая свое лицо обратно, поднимая взгляд выше и сталкиваясь им с прожигающими глазами Кристофера, который хмыкнул, склоняя голову на бок.  — Расслабься. Сегодня никаких сюрпризов, котёнок. — он поглаживает костяшками пальцев скулы, касается яблочек щёк и проводит самыми кончиками по линии челюсти, очерчивая мягкие углы. — Просто дыши поглубже.  Чан впервые за вечер усмехается, мотая головой и приставляя головку своего члена к покрасневшей дырочке. Первые несколько секунд он лишь дразнит, от чего Минхо недовольно урчит и подталкивает собственные бёдра назад, и посла первой такой попытки Чан крепко ухватывает одно из них свободной рукой, удерживая на месте и не давая двигаться. Это было так нечестно, но разве с близнецами хоть когда-то можно было сыграть как полагается? Они вечно разводили его, придумывали какие-то новые уловки, чтобы поиграться не только с его телом, но и с рассудком, который, кажется, медленно покидал его, оставляя медленно сходить с ума. Минхо ненавидел ощущение потери контроля над собственной жизнью, но даже к этому он смог привыкнуть, ведь все это повторялось далеко не в первый раз. Его воспоминания словно освежаются, подкидывают уже случившиеся события и он делает глоток такого необходимого воздуха, покорно ожидая, когда ему дадут то, чего он хочет.  Чан не мучает его слишком долго, наконец начиная медленно толкаться внутрь и раздвигать узкие стенки своим членом. Воздух, только что поступивший в легкие Минхо, быстро улетучился, оставляя его с открытом ртом внемую хрипеть, пытаясь выдавить из себя хоть какие-то звуки и сделать вдох, но он настолько напряжен, что сделать этого не получается. Чан болезненно шипит позади него, мягко поглаживая его ягодицы и одним толчком входя до упора, запрокидывая голову назад и тяжело сглатывая. Он быстро приходит в себя и склоняется к чужому ушку, обжигая его нежным шепотом:  — Тише, зайка, расслабься, хорошо? Ты в порядке, просто-…х-ха, просто дыши. Я дам тебе привыкнуть, милый.  Минхо наконец делает желанный вдох, опуская свое лицо вниз и всхлипывая. Эмоций и ощущений в одно мгновение стало слишком много и его сердце билось где-то в глотке, грозясь задушить его, если он позволит себе напрячься еще раз. Бедра трясутся, на лбу проступает испарина, а спина рефлекторно прогибается до хруста, привлекая внимание Чана, который по-свойски кладет свои руки на талию, потирая бока. Его дыхание тоже сбито, член внутри Минхо пульсирует, заставляя узкое нутро сжиматься вокруг твердой плоти, от чего низкие стоны рвутся из чужого горла, попадая прямо в ушко.        Кристофер, словно уставший просто наблюдать, наконец касается лица Минхо, проводит большим пальцем по пухлой нижней губе, оттягивая ее и недовольно урча. Он тяжело вздохнул, быстро расстегивая пряжку своего ремня и расправляясь со штанами и бельем, спуская их вниз и с блаженством проводя ладонью по дернувшемуся члену. Гортанный стон, больше похожий на рык, заставляет Минхо сжаться и задрожать, от чего Чан сзади недовольно, но лишь слегка шлепает его по бедру, заставляя расслабиться. Крис довольно хохочет, ухватываясь за взмокшие пряди волос и поднимая голову Минхо повыше, приставляя покрасневшую головку к влажным губам.  — Сегодня по-хорошему или как обычно? — Минхо пару секунд ничего не делает, словно думает, а после послушно открывает рот, обхватывая губами головку с сочащимся предъэякулятом, слизывая его с дырочки уретры, от чего Кристофер запрокидывает голову наверх, испуская хриплый стон и сжимая слегка завитые волосы меж пальцев, — Ох, котёнок, да, вот так. Просто умничка.  Минхо играется умелым языком с чувствительной плотью, ведет самым кончиком под уздечкой, дразня ее и вызывая восторженные вздохи Кристофера, что крепче сжимал его пряди, пока рубашка, прилипшая к потному торсу, показывала то, как сильно он напряжен. Каждая мышца была натянута, словно струна, из-за чего любое движение посылало приятные судороги в самый низ живота, перетекая и в без того распаленный пах. Минхо делает ему хорошо, медленно насаживая свой рот глубже и стараясь не касаться зубами члена. Глаза влажные, но такие невинные, когда он смотрит ими вверх, сталкиваясь с холодными, но не лишенными обожания. Кристофер вглядывается ему прямо в душу, стонет и вонзается клыками в свою нижнюю губу, обхватывая голову Минхо с обеих сторон и с резвостью двигая бедрами, от чего чужое горло сжимается, заставляя подавиться членом и потерять кислород, пока нос уткнулся в лобок. По щекам в очередной раз текут слезы, срываясь вниз с подбородка и исчезая среди месива на полу. Крис хрипит, чувствуя как податливая глотка сжимается вокруг него, доставляя неземное удовольствие. И Чан, наблюдающий за этим достаточно долго, начинает двигаться, слишком быстро перетекая с медленного темпа на рваный и быстрый, от чего Минхо беспомощно мычит, пуская по члену во рту приятные вибрации, отсылающие Криса в ад и возвращающие обратно, — и так поочередно, пока в глазах не начинает мутнеться.        Он ощущает себя грязно. Позволять брать себя сразу двум мужчинам — разве это не развратно? В животе встает неприятно-приятный узел, а в голове мысли путаются в огромный клубок, заставляя тело поддаваться лишь сильнее. Несмотря на все эти непотребства, на руки, которые сжимают его тело, он ощущает себя слишком хорошо, чтобы все это прекратить. Ему нравится, когда с ним обращаются так, как бы ни прискорбно было это признавать. От его образа хорошего мальчика уже давно ничего не осталось. Он перестал быть паинькой в тот момент, когда впервые познакомился с близнецами, которые с первой же встречи очертили ему прямую дорогу в преисподню, где в адском котле он согласился вариться вместе с ним, бесконечно трахаясь и разделяя себя между ними, больше походя на игрушку, нежели чем на самостоятельную личность. Нравилось ли ему все это? Да. От собственных мыслей становится почти противно, но ему стоит признать правду, так как воспоминания в голове не врали ему, доказывая, что он всегда был таким. Святой мальчик, опустившийся на самое дно, где на нем поставили клеймо и посадили на цепь, а он даже не был против, попросив об этом сам. Так глупо и так чертовски хорошо.        Движения бедер с двух сторон заставляют впадать в какое-то истеричное состояние удовольствия, от которого электрические импульсы то и дело прокатывались по телу. Глотку передавливает, ему почти нечем дышать, но это не останавливает его от того, чтобы расслабить горло и дальше, позволяя Кристоферу грубо трахать его в рот, как шлюху в публичном доме, пока Чан делает это с его задницей, чертовски жадной до члена внутри себя. Его стоны заглушены, больше похожи на несчастные мяуканья, которые царапают его гортань, как отчаянно цепляющиеся коготки. Его руки ужасно трясутся, он вот-вот упадет. Судорожно хватаясь за чужой таз, он впивается ногтями в кожу, оставляя царапины и зажмуривая глаза, когда влажные звуки становятся слишком постыдными. Отпечатки пальцев ощущаются на каждом открытом миллиметре его кожи, зудя и обжигая, словно раскаленный металл, приложенный к его нежной плоти. Он стал совсем мягким, больше не зажимается и просто послушно принимает все, что они дают ему. Стоны близнецов смешиваются в какую-то странную симфонию, от которой у Минхо в очередной раз все перекручивает, заставляя член пульсировать, а желание кончить подступить к налившейся кровью головке. Он даже не может дотронуться до себя, ведь любое неосторожное движение и он просто свалится лицом в бетонный пол. Он не знает, правда ли они не видят, как он страдает от невозможности получить необходимую стимуляцию или просто издеваются, но это становится болезненно, ведь желание кончить подступает и давит на него. Он рыдает, закашливаясь и продолжая глотать чужой член, пока шлепки кожи о кожу оглушают его. Чан замахивается и отвешивает ему шлепок по заднице, затем второй и третий, и Минхо готов поклясться, что он вот-вот потеряет сознание от перенапряжения и переизбытка чувств. Их двоих для него одного так много. Он разрывается, он ломается и рушится. Ему так сильно нужно кончить.        Наконец, спустя, по-ощущениям, целую бесконечность, Чан берет его член в свою ладонь, начиная надрачивать, от чего Минхо сходит с ума, впиваясь ноготками в кожу Криса так сильно, что на коже остаются полумесяцы и кровавые разводы. Кристофер загнанно смеется, зачесывая надоеливые пряди челки назад и дрожаще вздыхая. Его член начинает увеличиваться во рту и Минхо знает, что он тоже на пределе, как и Чан, который задушенно скулит у него за спиной, как побитый щенок. Кульминация видна перед глазами, как и чертовы звезды, взрывающиеся под веками от каждого движения.        Минхо кончает первым, теряя связь с реальностью и, кажется, закатывая свои глаза в свой гребаный череп. Все тело схватывает судорогами и оно становится гиперчувствительным, продолжая принимать в себя до упора. Вторым сдается Чан, с гортанным хрипом кончая внутрь и оставляя на его бедрах яркие синяки от своих пальцев, которые впились в зефирную кожу до белесых пятен. Он почти валится на Минхо, вовремя выставляя свои руки и опираясь на них, нависая сверху и целуя в загривок, чтобы успокоить. Крис победно хмыкает, низко выстанывая и толкаясь еще какое-то время, прежде чем его движения прекращаются, а горячая горькая сперма стекает по задней стенке глотки, заставляя Минхо морщиться, но глотать. Тени от дрожащих ресниц играют на щеках, когда он сглатывает последнюю каплю и наконец выпускает блестящий от слюны член из своего рта, делая жадный глоток воздуха и пытаясь наполнить им свои легкие как можно больше. Волосы липнут к лицу, по вискам стекает пот и все его тело горит от подскочившей температуры. Он чувствует себя таким до ужаса полным, что живот болит, а ему становится дурно, почти доводя до рвотного рефлекса, который он успешно подавляет. Он так сильно устал.        Когда Чан медленно приподнимается с него, Минхо наконец кое-как усаживает себя, чувствуя адский холод помещения. Его шорты разорваны, по ногам крадутся мурашки. Он обнимает себя за плечи, вслушиваясь в мягкий шелест чужой одежды. Крис одевается первым, накидывая на покатые плечи Минхо еще недавно отброшенный в сторону плащ. Подхватив его на руки, он рассматривает этот убитый вид, с приторной нежностью целует в висок и шепчет на ушко какие-то отдаленные милости. Чан притирается рядом, поглаживая ладонями предплечья и лаская другое ухо горячими словечками. Минхо до хорошего плохо. Глаза закрываются и его ужасно клонит в сон. Ему не стоит засыпать и оставаться таким уязвимым, но что он может поделать? Это не его игра, он следует чужим правилам. И тело проваливается в царство Морфея раньше, чем он успевает одернуть себя.        Но они ведь еще не закончили. 

   ***

      Открыв глаза, Минхо судорожно сглатывает, принимая сидячее положение на кожаном диване и тяжело дыша. Холодный пот, проступивший на его лбу, свидетельствует ему о том, что преследовавший его кошмар, — кошмар ли? — наконец закончился. Пару секунд он мучается от ощущения какой-то невыносимой прострации, прежде чем облегченно выдыхает, осматривая помещение вокруг и вспоминая, где он находится. Студия Чана, тот самый кожаный диван на котором он заснул и, конечно же, сам Чан, что сидел за монитором ноутбука с уставшим видом, подперев подбородок рукой. Заметив на себе пристальный взгляд, он поворачивает голову в сторону и на губах появляется знакомая улыбка, от которой Минхо мысленно успокаивается, облегченно выдыхая.  — Ты проснулся. Я уже начал волноваться. Ты спал четыре часа, Минхо-я, все в порядке? Заболел?  От заботливого тона его голоса и вопросов о самочувствии Минхо наконец полностью расслабляется, проводя ладонью по растрепанным волосам и отрицательно качая головой.  — Я в порядке, просто-…эм, кошмар был, кажется… — Расскажешь?  — О, ну…да там ничего такого. Не стоит забивать голову, хён. Видимо, просто утомился.  Чан качает головой и хмыкает, вставая из-за стола и плюхаясь на диван совсем рядом с Минхо. Его ладонь мягко поглаживает слегка дрожащую коленку, пока губы находят родинку на аккуратном носу, целуя ее. Минхо урчит, но не пытается отстраниться, напротив, охотно подставляется под ласки и льнет ближе, утыкаясь лицом в широкую грудь, вдыхая приятный запах дорогого одеколона.  — Не переживай. Ты можешь еще немного поспать, если хочешь.  — Угу. Заканчивай быстрее. Я хочу домой. И жареного мяса на ужин.  Чан смеется, пропуская свои длинные пальцы сквозь темные пряди волос, играясь с ними и расплываясь в хищной улыбке, но Минхо этого уже не видит, поглощенный одеждой Чана. Карие глаза сверкают, на секунду теряя свой оттенок. Крис проводит языком по проступившим клыкам и нежно тянет: — Как скажешь, котёнок.        Ведь они еще не закончили.