Вспоминай

Сердце сковала боль холодными тисками, сжимая так, что оно, казалось, почти не билось. Легкие сдавило, тело объял лед, иголками впиваясь в кожу и проникая все глубже. Вместе с кровью он тек по венам, быстро распространяясь по дрожащему телу. Пальцы не слушались, руки тряслись, ноги подкосились. Серафим не верил тому, что сейчас видел. Нет. Это не может быть по-настоящему. Он спит. Конечно, спит. Скоро прозвенит знакомый надоедливый будильник, заведенный наперекор его просьбам, и он откроет глаза, все в этой же квартире, Серафим, ворча, приподнимется на локтях, чтобы дотянуться и провести вверх по экрану, борясь с желанием разбить чужой айфон об стену, а потом повернется на бок, аккуратно касаясь чужого плеча... Нет. Он не спит. Все это — не сон. Реальность. А попытка это осознать, наоборот, добавляла страха и боли. Ноги ослабли совсем, и Серафим, хватаясь свободной рукой за дверной косяк, медленно опустился на пол. Плитка обожгла злым льдом, но внутри сейчас было намного холоднее. Сидорин помотал головой: он не верил в происходящее. Совсем. В глазах будто темнело, он смотрел вокруг так, словно никогда тут не был, хотя сидел на полу собственной ванной. В руке зажат мятый листок в клетку, исписанный мелким и до боли родным почерком. Глеб. Серафим вновь и вновь перечитывал текст.

Но кто бы мог подумать, что это всё сцена из кино?

Я отпускаю тебя с благодарностью

В бокале алое вино, что не спасает так давно

А я всё так же из крайности в крайность

Вспоминай

Наши долгие звонки

Быть дома до девяти

Позволь тебя проводить

Вспоминай

В нашей комнате бардак

От ссор или от любви

Ты сон, что мне не забыть

Вспоминай

Вспоминай

Хотя бы иногда

Сердце кольнуло: снова рифмы. Совсем в его стиле, даже здесь... В конце, после строк, было ещё несколько слов. «Прости. За все прости. Спасибо. Я тебя люблю, и всегда любил. Прости» Все. Последние слова, адресованные Сидорину. Серафим все еще не верил. Вода в большой белой ванной окрасилась в тёмно-красный цвет, укрывая человека. Мокрая одежда, которая тоже стала красноватого оттенка, прилипла к телу, а та часть, что погружена в воду, совсем немного, почти незаметно колыхалась. Серафиму из-за этого даже сначала показалось, что человек еще дышит. Руки, не до конца погруженные в воду, покрыты глубокими порезами, из которых все еще продолжала сочиться кровь. На запястьях и предплечьях не было живого места, но виден был последний порез, видимо, и ставший финальным — на левой руке он шел от внутренней стороны локтя к самому запястью, вдоль. Пальцы правой руки еще, казалось, сжимали лезвие — оно так и осталось в ладони. Глаза закрыты. Закрыты уже навсегда. Мягкие непослушные кудри свалялись, мокрыми прядками прилипли ко лбу. Хрупкие черты лица делали его еще худее, мертвенно-бледный оттенок кожи сразу бросался в глаза. Серафим пытался нащупать пульс, но его уже не было. Слишком поздно. Осознание накатывало волнами. На глаза снова и снова наворачивались слезы, Сидорин смахивал их, но бесполезно. Кислород вокруг закончился, Серафим бессмысленно хватал ртом воздух, его все не хватало. На коленях он подполз ближе, сжал по-страшному холодную ладонь. Как в беспамятстве, он снова и снова прощупывал пульс, словно все еще надеялся его найти. Из глаз безостановочно лились слезы, мокрыми дорожками стекая по щекам и капая в бордово-красного цвета воду. Онемевшими пальцами Серафим ощупывал тонкую шею, силясь всё-таки почувствовать едва заметный ритм, но безуспешно. Он не осознавал, что делает. Он тряс Глеба за плечи, хлопал по щекам, снова сжимал холодные руки, словно пытался разбудить. Скоро сил не осталось. Он снова опустился на колени, сжал ледяную ладонь в своей, касаясь ее плотно сжатыми губами. Стиснув зубы, Серафим пытался сдержаться, не поддатьсья чувствам окончательно, но попытки не увенчались успехом. Оказалось, держать такую боль в себе невозможно. Он кричал. Кричал и плакал. Наверное, никогда в жизни ему не было так больно. Прямо из груди рвался страшный, жуткий крик, от которого становилось по-настоящему страшно. Но это «страшно» точно нельзя было сравнить с тем, что чувствовал сейчас Сидорин. Боль сковала легкие, уже перерастая в физическую, душу леденил страх: непонимание, как дальше жить, как вообще существовать. Сидорина все больше накрывала истерика, он почти не контролировал себя. Время шло, его состояние не менялось. Он то кричал, то просто плакал, то снова и снова тряс холодное тело за плечи, крича: — Проснись! Проснись! Глеб, проснись! Ты меня слышишь, я знаю, очнись! Глеб! Пожалуйста!.. И снова затихал, без сил опускаясь на пол, глотая слезы. Невыносимая, всепоглощающая, убийственная боль. Сидорин не знал, как он тогда пережил ту ночь. Как ему рассказывали позже, его нашел неожиданно приехавший друг почти без сознания около ванны, ещё кричащего что-то в бреду и тормошащего мертвое тело. Андрей говорил, увиденное тогда он без раздумий может назвать самой страшной картиной, что он видел в жизни. Серафим сквозь слезы умолял дать ему тоже умереть, пытался ногтями разодрать себе кожу на запястьях, рвал волосы на голове, расцарапал все лицо и шею, чуть ли не бился в конвульсиях. Андрей не знал, как тогда смог хотя бы более-менее привести Серафима в себя. Ровно три года прошло с той ночи. С ночи, когда оборвалась не одна жизнь — сразу две. Да, Серафим жил, но смерть была бы куда лучше и таких мучений. Он слишком любил Глеба, чтобы спокойно пережить его внезапную смерть. Восемнадцатое апреля. Он винил себя. Невероятно сильно винил. Он должен был помочь, должен был проснуться раньше, должен был успеть. Не должен был вообще этого допустить. Внезапный суицид единственного любимого человека оставил слишком глубокую рану, чтобы она могла так быстро зажить. Даже когда ему станет еще лучше, на душе останется глубокий шрам, ноющий рубец, постоянно дающий о себе знать. Нельзя переоценить поддержку Андрея на протяжении этих трех лет. Он сам тогда потерял близкого друга, но держался, знал: если сдастся он, Серафиму точно никто больше не поможет. Был рядом во время панических атак, сильно участившихся с той роковой ночи, полтора года почти жил у Сидорина, чтобы в любое время успеть помочь и успокоить, если у того снова случится истерика. Вряд ли Серафим вообще выжил бы тогда — на протяжении всех трех лет его регулярно преследовали мысли о том, чтобы оборвать и свою жизнь. Если бы не Андрей, вероятно, он уже давно так бы и сделал. И даже сейчас Федорович был рядом. На пару шагов дальше, но рядом. Серафим стоял перед могилой. Стиснув зубы, он снова пытался сдержать слёзы, и ему снова не удавалось. Он наклонился, опуская на землю два цветка гортензии. Почему-то их Глеб при жизни любил больше всего. Присев на корточки, он коснулся рукой холодной земли. — Я люблю тебя. — прошептал, почти не размыкая губ. В лицо вдруг подул теплый ветерок. Вторая рука сжала смятый листок в клетку в кармане. Слабая улыбка появилась на губах, а слезы потекли ещё сильнее: услышал. Конечно, услышал... Взяв себя в руки, Сидорин поднялся на ноги. Спустя несколько секунд почувствовал руку на своем плече, и едва слышный шепот Андрея: — Ты справишься, я знаю. Ты —невероятно сильный человек. Серафим не смог выговорить ничего. К горлу подступил ком. Уткнувшись в плечо Андрея, Сидорин плакал. Нет. Боль никуда не делась, сколько он себя не убеждал. Сидорин чувствовал объятия, Андрей что-то тихо говорил, пытаясь хоть как-то помочь. А в его голосе Серафим слышал шепот Глеба. В объятиях ощущал его прикосновение. Он все ещё верил, что когда-нибудь они встретятся снова.