Алая смерть

Санеми не знал, сколько проспал. Может, пару часов. Может, сутки. Было трудно отследить, где начинается вечер, а где просто тусклый свет за окном. Комната дышала тяжело и глухо, как подвал. Всё было серым. Внутри и снаружи. Он не сразу понял, что проснулся — скорее, вынырнул. Из вязкой пустоты, без формы, без мыслей. Сердце билось, но слишком тихо. Он дышал — машинально. Ни желания, ни страха, ни даже злости. Только странная ясность. Как в детстве — в доме после пожара. Когда огонь уже всё сожрал, и ты стоишь на пепле, не зная, что дальше. Он встал. Тоже машинально. Прошёл мимо кухни. Заглянул в ванную — как в бездну. Из зеркала на него смотрел чужак. Непонятный. Без имени. С выжженными глазами. Так уставший, что от самого взгляда хотелось отвернуться. Шкаф. Ящик. Сталь ножа на дне, запачканная ржавчиной и жиром. Санеми взял его, как берут что-то давно знакомое. Неуверенно, но будто ждали. Он сел на пол. На плитку. Было холодно. Колени поджаты. Локти на них. Лезвие в пальцах — тяжёлое, настоящее. Реальнее, чем всё остальное. Он смотрел на запястье. Словно впервые. Кожа, чуть смуглая, с тонкими венами. Здесь билось сердце. Здесь текло что-то живое. Он медленно приложил лезвие к коже. Сначала — лёгкое нажатие. Проба. Будет ли боль? Будет ли страх?

Ничего.

Он сделал надрез. Один. Второй. Не сразу глубокий. Кровь показалась неохотно — тонкой линией, как чернила. Он ждал. Что-то должен был почувствовать. Облегчение? Паника? Отвращение?

Пусто.

И только когда нож сорвался — слишком резко, не туда — и боль вспыхнула ярким криком в теле, что-то внутри оборвалось. Он выронил лезвие. Оно со звоном ударилось о плитку. Кровь лилась странно медленно. Не так, как в драке. Не с яростью. Просто текла. Он сидел, глядя, как она просачивается сквозь ткань рубашки, стекает на пол. Пятно расползалось, как молчание. Как правда. Тело начало холодеть. Пальцы дрожали. Грудь сжала тупая боль — не от раны, а изнутри. Как будто сердце в какой-то момент решило вынырнуть, рвануться — и не смогло. Захлебнулось. Он дотянулся до полотенца, смял его и прижал к запястью. Зачем — не знал. Автоматизм. Часть какого-то механизма, от которого остались только обломки.

Он не хотел умирать.

Он просто хотел, чтобы это закончилось. Всё: тишина, голос в голове, этот серый свет, это ничто. Он лёг прямо на пол, не вытирая лица. Глаза были сухими. Мыслей — почти не осталось. Только глухая, тяжёлая усталость. И крошечная, почти незаметная мысль: «А если кто-нибудь узнает?» Но он знал — не узнают. Он слишком хорошо научился быть тихим. И всё-таки где-то в нём что-то сжалось. Тихо, болезненно — как мышца под кожей. Как остаток чего-то живого. Он остался. Всё ещё в этом теле.