к демону в твоих руках

Битые колени, содраны мозоли,

В голове моей усталость.

Я не знаю где я, я не помню кто я,

Что же со мною сталось?

Стерильный холод металлического стола, наспех приспособленного под операционный, въедался под кожу, хотя мое собственное тело уже давно перестало ощущать температуру привычным образом. Побочные эффекты регенерации оказались коварны: базовые ощущения тускнели, превращаясь в далекие воспоминания. Вместо них приходило нечто чуждое, не поддающееся земным меркам, похожее на безэмоциональное считывание данных о внешнем мире, где не было ни «горячо», ни «холодно». Даже здесь, внутри относительно целых стен поместья, ледяное дыхание Роткова, разительно отличающееся от сдержанной прохлады базы «Адам», воспринималось моей регенерирующей плотью не как привычный человеческий холод, способный заставить зубы стучать, а скорее как некое постоянное, всепроникающее давление, тонкая вибрация в самом воздухе; кожа будто регистрировала эту низкую температуру лишь как внешний параметр, сродни информации о давлении или влажности, и само ощущение жгучего холода, воспоминание о котором еще теплилось где-то на задворках сознания, больше не вызывало ни дрожи, ни инстинктивного желания сжаться в комок. Ощущение такое, что я наблюдала за далекой бурей из звуконепроницаемого укрытия. Снаружи, за высокими стрельчатыми окнами, город лежал под толстым, нетронутым саваном снега, скрывающим уродливые шрамы разрушений и превращавшим остовы зданий в призрачные, сутулые фигуры под вечным, больным багрянцем расколотой луны, неправильным кровавым осколком висевшей в чернильном небе над скелетами домов; этот снег, казалось, не таял никогда, впитывая и без того скудный свет и отражая лишь мертвенную красноту, подчеркивающую абсолютную тишину и безжизненность этого проклятого места. Комната, выбранная девушкой за частичную чистоту и уединенность среди разрухи и запустения, мало походила на настоящую операционную; скорее, на алтарь для какого-то жуткого языческого ритуала, залитый густым, тревожным багрянцем, что сочился сквозь пыльные окна. На культистов мы обе не походили, но наблюдать за разворачивающейся картиной было занятно и в некоторой степени увлекательно. Хотя по большей части мне было все равно. Тишина, нарушаемая лишь чужим прерывистым дыханием да заунывным воем ветра, оглушительна и непоколебима — препарирует не только мою физическую оболочку, но и психику, раскладывая по полочкам все мои поступки и выдавая анатомически точное описание в разы быстрее стоящей около меня фигуры. Это становилось утомительным. Анна, облаченная в синий халат поверх своей обычной формы, с медицинской маской, сползшей на подбородок и открывавшей напряженно сжатые губы, и тонкими латексными перчатками, уже натянутыми на подрагивающие пальцы, застыла у лотка с инструментами — жалкими остатками медицинских приборов, простерилизованных кипячением на походной горелке и щедро залитых спиртом. Рука девушки с неестественной медлительностью зависла над скальпелем, тем самым, что должен был первым нарушить целостность моей плоти, но что-то, видимое даже мне, лежащей и неподвижной, удерживало ее, заставляя пронзительные голубые глаза, обычно такие острые, колючие и решительные, лихорадочно метаться между моим обнаженным торсом, мерно вздымающимся в такт спокойному дыханию, и тускло поблескивающей под красным светом хирургической сталью, словно она видела не инструмент, а прямо-таки орудие пытки или казни. Это даже показалось мне забавным. Ее собственное дыхание было неровным, сбитым, слышимым в напряженной тишине, и оно выдавало ту внутреннюю бурю, что бушевала под хрупкой маской научного хладнокровия — гремучую смесь животного страха перед неизведанным и необратимым, пьянящего предвкушения великого открытия и, возможно, болезненного, рваного отголоска той самой любви, в которой она неохотно, сбивчиво призналась мне совсем недавно в медчасти «Адама», но принять которую — и уж тем более принять ответное чувство — она панически боялась и, к моей радости, все же смогла. От скуки я чуть повела плечом, насколько позволяло неподвижное положение тела, — принятое намеренно, чтобы доставлять Анне как можно меньше неудобств при вскрытии, — на столе, наблюдая за ней с ленивым, отстраненным любопытством, и ощущая ее внутренний раздрай почти физически — тугую, вибрирующую волну страха, желания и глубоко спрятанную нежность, исходящую от нее и разбивающуюся о мое показное спокойствие. Научный азарт, то практически безумное пламя, что так ярко горело в ней еще полчаса назад, когда она готовила инструменты и объясняла мне — или, скорее, самой себе — необходимость этого исследования после моего невпопад выпаленного предложения, теперь явно боролся с чем-то более глубоким, более иррациональным и человеческим — с первобытным ужасом перед необратимостью действия, перед тем, что именно она собиралась сделать с живым, пусть и не чувствующим боли, телом, и, несомненно, перед тем, кому она собиралась это сделать, ведь под скальпель ложилась не просто уникальная аномалия, не просто ключ к разгадке природы отродий и собственной регенерации, но и та, кому Анна сказала те три страшных, запретных для нее слова, которые не говорила прежде никому и никогда. Терпение, даже мое, искаженное апатией и потерянным временем, имело свой предел, а искушение властью… о, эта власть над ней, над телом и волей, дарованная мне ее же собственным отчаянным экспериментом с кровью отродья, была слишком пьянящей, чересчур соблазнительной, особенно когда объект твоего контроля так чертовски сильно, так мучительно нуждался во внешнем толчке и избавлении от выбора. Я едва заметно сузила зрачки, сосредоточившись и мысленно потянувшись к той чужеродной, но уже такой знакомой нити, что незримо связала нас, к патогену в ее крови, что послушно каждый раз отзывался на мою безмолвную волю. Начни. Приказ не был произнесен, но родился в глубине моего сознания и моментально ударил по ее нервам, как разряд статического электричества, невидимый, но абсолютно точно реальный, и Анна резко вздрогнула всем телом, будто от озноба, а широко распахнутые глаза на мгновение затуманились от удивления и… унизительного, нежеланного подчинения. Ладонь, только что парализованная сомнением, перестала дрожать, пальцы с неестественной, мертвенной хваткой сомкнулись на холодной рукояти скальпеля. Анна вдруг вскинула голову, испепеляя меня взглядом, в котором бессильная ярость боролась с тем самым безумным страхом, который я так хорошо научилась в ней распознавать и использовать, и тихий, но ядовитый шепот сорвался с ее губ, прорезая гнетущую тишину: — Не смей… Никогда больше не смей так делать, Лэйн, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы глухим и напряженным голосом, и безжалостная сталь лезвия наконец коснулась моей кожи над солнечным сплетением под ее вынужденным, управляемым извне, но оттого не менее точным нажимом. Мгновение — и девушка невольно отпрянула назад, чуть не выронив скальпель под мой разочарованный вздох. Легкий кивок был моим единственным ответом, безмолвным согласием, которое ничего не значило, ведь обе мы знали, кто на самом деле сейчас держит нити. Удовлетворение от сработавшего контроля смешалось внутри с чем-то похожим на укол вины, непрошенной и неуместной, но это ощущение быстро потонуло в холодном предвкушении того, что должно было произойти дальше, перед возможностью получить ответы, которые могли скрываться под моей мертвенно-бледной кожей. Взгляд Анны, однако, быстро изменился — первоначальный шок и ярость отступили, сменившись чем-то иным, до боли знакомым и притягательным: той самой ледяной решимостью ученого, фанатичной одержимостью исследователя, для которого цель оправдывает любые средства, даже если эти средства включают собственное унижение и нарушение чужих границ. Если Анна не могла контролировать сам импульс, то она, по крайней мере, возьмет под контроль исполнение; ее лицо вновь стало непроницаемой маской с надменным взглядом, лишь в глубине глаз еще тлел огонек ненависти, смешанный со странным, томительным ожиданием. Рука обрела твердость, и лезвие коснулось моей кожи чуть ниже ребер, там, где она наметила линию разреза йодом, чей резкий запах смешивался с вонью спирта и промозглой сыростью. Давление стало сильнее, и я с ненасытным любопытством наблюдала, как тонкая, идеально ровная красная линия неотвратимо побежала по моему животу ниже, послушная движению ее ладони, а затем кожа медленно начала расходиться, пока первые капли густой, темной крови, выглядевшей почти черной в нереальном багровом свете, не просочились наружу, лениво скатываясь по гладкой коже. Не было боли, лишь странное, вибрирующее ощущение нарушения целостности, словно кто-то аккуратно расстегивал молнию на плотной ткани, и это чувство, лишенное физического страдания, было почти… щекочущим. — Думаешь, во мне действительно спрятана та самая Частица Бога, которую упоминала Донован? — мой голос прозвучал обманчиво ровно, почти безразлично, но с едва уловимой ноткой темной, жестокой иронии, разрезающей тягостное молчание. — Это мне и предстоит выяснить. — Анна чуть склонила голову набок, позволяя багровым отсветам скользнуть по лицу. Тень легла на скулу, а свет выхватил напряженную линию губ и сосредоточенный изгиб бровей. Надо признать — завораживающе. Лезвие вновь прошлось по коже — второй разрез, перпендикулярно первому, и тут же третий, расширяющий доступ. Умелые пальцы развели края плоти, обнажая влажно поблескивающий желтоватый подкожный жир, под ним — плотную белесую пленку. Анна раздвинула мышечные волокна тупым концом скальпеля, затем взяла пинцет и ножницы, аккуратно приподнимая и рассекая тонкую, перламутрово-серую пленку брюшины — последний хрупкий барьер между внешним миром и тайной моего нутра. Был слышен тихий, влажный звук рвущейся ткани, и внезапно под багровым светом луны и тусклой походной лампы, которую девушка укрепила на какой-то подставке, открылось то, что она так жаждала увидеть. Анна комментировала вполголоса, скорее для себя, возвращаясь в привычную роль ученого: — Мышечный слой без видимых повреждений… фасция на удивление эластична… Открылось зрелище, ради которого все это и затевалось: влажные, пульсирующие петли кишечника, розовато-серые даже в этом искаженном освещении, глянцевая, темно-красная масса печени в правом подреберье, часть серовато-розового желудка — все это выглядело до пугающего нормально, до абсурдного здорово, как говорила девушка. Казалось, мое тело насмехалось над окружающей разрухой и самим апокалипсисом, демонстрируя идеальное, нетронутое функционирование посреди мира, агонизирующего в руинах. Анна на мгновение замерла, и ее дыхание снова сбилось, вырываясь изо рта легким облачком пара в прохладном воздухе комнаты, когда она осторожно ввела тупые крючки ретракторов, сделанных, кажется, из столовых приборов, раздвигая края разреза еще шире. — Ткани не изменены, так странно. Учитывая твою кровь… ожидались хотя бы минимальные фиброзные изменения, спайки… Но абсолютно ничего, — задумчивым шепотом продолжала Анна, будто боялась спугнуть увиденное или нарушить стерильность, которой здесь и не пахло. Пальцы, испачканные моей густой кровью, несмотря на периодическое оттирание марлей, осторожно коснулись ближайшей петли тонкого кишечника, чуть сдвигая ее. Перчатка скользнула по влажной, упругой поверхности. — Перистальтика… она есть. Активная. Даже сейчас. Анна аккуратно приподняла край печени, гладкой и упругой, насыщенного темно-красного цвета, который даже больной свет не мог исказить до неузнаваемости; под ним показался желчный пузырь — маленький, грушевидный, зеленоватый мешочек, прильнувший к печеночной ткани. — Невероятно… абсолютно здоровая паренхима, никаких признаков гепатомегалии или фиброза, желчный не воспален, протоки чистые, — надо мной послышалось неподдельное изумление, граничащее с неверием. Длинный, тонкий пинцет деликатно коснулся селезенки, спрятавшейся под левым куполом диафрагмы — орган выглядел совершенно нормально, стандартного размера и консистенции, без малейших намеков на спленомегалию, часто сопровождающую системные инфекции или аномальные состояния крови — кажется, именно это Анна сказала, перед тем как удивленно ахнуть и ненадолго перевести взгляд на мои полуприкрытые глаза. Каждый орган, попадавший в поле ее зрения, удостаивался тщательного осмотра — легких, практически невесомых касаний инструментами и тихих, обрывочных комментариев, которые складывались в картину бредового, невозможного здоровья посреди апокалипсиса и вопреки инородной крови в шраме. Хирургические инструменты тихонько позвякивали друг о друга, когда она меняла их, откладывая окровавленный пинцет и беря длинный зажим, чтобы отодвинуть сальник — жировую завесу, прикрывающую часть органов. Со временем ее дыхание выровнялось, стало тихим и размеренным, почти синхронным с моим собственным. — Ты ощущаешь что-нибудь необычное внутри или, может быть, тянущее чувство в этой области? — Анна явно пыталась сохранить клиническую отстраненность, но нотки личного интереса, почти мольбы о какой-то зацепке, прорывались сквозь профессиональный тон. — Мне важно знать, как твое тело… как ты воспринимаешь это вторжение на таком глубоком уровне. Есть ли остаточная чувствительность, не связанная с болевыми рецепторами? Ответить на ее вопрос было непросто; ощущения были… призрачными, фантомными. Словно я наблюдала за происходящим не только снаружи, но и изнутри одновременно, чувствуя не сами прикосновения, а скорее их концепцию, слабое эхо физического контакта, как будто далекая музыка пробивалась сквозь толщу воды — различимая, но искаженная и лишенная четкости. Давление ощущалось не как вес, а как локальное изменение плотности во внутреннем пространстве, движение инструментов — как проплывающие тени на периферии внутреннего зрения. Это было похоже на чтение карты собственного тела в реальном времени, где каждое действие Анны отмечалось вспышкой на этой ментальной схеме, лишенной привычных сенсорных маркеров. Странно, но самым отчетливым ощущением была ее близость и внимательность, направленная на меня — это чувствовалось практически как забытое тепло или некая энергия, исходящая от нее и проникающая сквозь все барьеры регенерации и состояния отрешенности. — А тебе как кажется? Мне даже обезболивающее не понадобилось. — Попытайся описать ощущения. — Единственное, что чувствую — твое любопытство, оно едва не обжигает. Знаешь, я бы хотела поцеловать тебя, когда ты такая сосредоточенная, — признание прозвучало ровно, но с легкой усмешкой в интонации, пока лезвие едва заметно скользнуло по влажной поверхности. Ее реакция была мгновенной и предсказуемой: девушка резко отдернула руку, будто обжегшись, и скальпель, случайно оставив крошечный разрез на серозной оболочке желудка, которая тут же затянулась прямо на наших глазах, со стуком упал обратно на лоток с инструментами, забрызгав все вокруг мелкими алыми каплями, и она резко вскинула голову, а щеки под маской вспыхнули — я видела, как краска залила ее шею и уши, не скрытые тканью. Голубые глаза, полные смеси ярости, смущения и чего-то еще, похожего на испуг перед этой неуместной, извращенной нежностью посреди кровавого исследования, метнулись к моим прищуренным. Анна отвернулась, делая вид, что поправляет маску, но я точно видела, как дрожат ее пальцы. Секунду она молчала, борясь с собой, затем резко повернулась обратно — лицо снова стало жестким, но голос, когда она заговорила, был чуть выше и напряженнее, чем прежде, выдавая внутреннее смятение: — Сейчас не время и не место. — Сказать честно? Да мне как-то плевать. — Перестань говорить отвлекающие глупости, когда я работаю. — Это не глупости, а мое искреннее желание. — Замолчи, Лэйн, — проговорила она глухо, не отрывая взгляда от моей брюшной полости и стараясь придать голосу строгость, но дрожь в нем выдавала с головой. — Пожалуйста… просто помолчи немного. Дай мне сосредоточиться. Тяжело вздохнув, Анна провела кончиком гладкого металлического зонда осторожно, почти благоговейно, вдоль брыжейки, тонкой пленки, удерживающей петли кишечника и пронизанной сосудами, которые под тусклой лампой и мертвенным лунным светом казались чернильными прожилками на пергаменте; пальцы двигались с завораживающей точностью, но я видела, как напряжены ее плечи под синим халатом, как едва заметно подрагивают кончики ресниц каждый раз, когда инструмент погружался чуть глубже, нарушая стерильный покой моего нутра. Анна чуть нахмурилась, а потрескавшиеся губы беззвучно шевельнулись, повторяя какое-то предположение или термин, и она потянулась за другим инструментом — длинным, тонким зажимом с изогнутыми концами, которым с предельной осторожностью попыталась отодвинуть мешающие ткани. Не найдя никаких видимых аномалий в верхних отделах брюшной полости, ее внимание сместилось ниже, к сплетениям сосудов и к аорте, пульсирующей глубоко под слоем кишечника, но вдруг Анна вернулась к правой стороне, осторожно отодвигая петлю кишки, чтобы снова обнажить гладкую, темно-красную поверхность печени, которая казалась еще более насыщенной и живой в этом кровавом свете. Кончики щипцов сомкнулись, выкусывая микроскопический кусочек ткани с самого края органа. Место среза на мгновение побелело, а затем моментально окрасилось выступившей кровью, но уже через долю секунды произошло то, что заставило Анну замереть и тихо ахнуть, забыв про легкую обиду и научный протокол. Края ранки, вместо того чтобы кровоточить, начали стремительно меняться прямо на глазах — ткань словно набухала, светлела, становясь зернистой, покрываясь чем-то похожим на крошечные розовые узелки, которые расползались, стягивая края повреждения с неестественной, пугающей скоростью. Процесс, который в обычном человеческом теле занял бы дни, если не недели, здесь происходил за считанные секунды. Невероятно. Невероятно, что во мне это никакими эмоциями не откликалось. — Смотри, — ее голос был полон незамутненным изумлением перед лицом непостижимого и неподдельным ужасом, когда девушка поднесла щипцы с крошечным образцом темно-красной плоти ближе к свету походной лампы, забыв обо всем на свете. — Регенерация печени просто поразительна. Края разреза уже… гранулируются? Да это невозможно… такая скорость клеточного деления и дифференциации превосходит все известные науке случаи. Прошли считанные секунды! Понимаешь, что это значит? Твои ткани восстанавливаются почти мгновенно! — Можешь убить меня — давай посмотрим, что будет, — в ответ я невинно натянула кривую улыбку, больше похожую на оскал. Получилось не очень естественно — укоризненный взгляд напротив был тому доказательством. Предложение об убийстве, абсурдное и чудовищное по сути, я озвучила спокойно — именно эта идея показалась мне вполне логичным продолжением эксперимента, поэтому я с безмерной усталостью и острым чувством голода наблюдала за тем, как голубые, покрасневшие от бессонницы глаза, под которыми залегли глубокие тени, широко распахнулись от ужаса, вытеснившего на мгновение неуемное любопытство. — Ты в своем уме?! — вопрос резанул мой слух высокой, почти истерической нотой, и Анна с видимым усилием заставила себя опустить взгляд на инструменты, избегая встречаться со мной глазами. — Я пытаюсь понять, что с тобой происходит, пытаюсь помочь, найти хоть какие-то ответы, а ты предлагаешь… Пока девушка пыталась совладать с собой, возвращая на лицо маску холодного профессионализма, предательски дрожащими руками перебирая инструменты на лотке, мой взгляд скользнул вниз, к основному разрезу на животе. Увиденное заставило уголки губ едва заметно дрогнуть в усмешке. Края длинной раны, еще недавно широко распахнутые под давлением ретракторов, медленно, но неумолимо ползли друг к другу. Алая линия становилась тоньше, кожа натягивалась, и в некоторых местах уже формировался тонкий, розоватый рубчик, который тут же начинал бледнеть, сливаясь с окружающей кожей. Мое тело исцеляло себя с вызывающей скоростью, игнорируя и ее бесполезные инструменты, и ее научный интерес, будто насмехаясь со словами: «Ты здесь бессильна, Анечка». Это было волнующе и немного забавно — наблюдать, как чужие попытки контролировать и изучать меня натыкаются на нечто, совершенно не подвластное ее методам, на ту непостижимую силу, которая жила своей собственной, никому не понятной жизнью. — Но ты ведь сказала про ошеломительную регенерацию. Посмотри сама: кажется, твой основной доступ скоро закроется сам по себе. Мое тело не слишком гостеприимно к твоим инструментам. — Наблюдая, как ее уверенность тает, я испытывала своеобразное, темное удовольствие. Анна резко опустила заинтересованный взгляд на мой живот — глаза снова мгновенно расширились, на этот раз от смеси неверия и панического осознания того, что драгоценное время исследования утекает сквозь пальцы, буквально затягивается у нее на глазах. На лице отразилась гамма эмоций: отчаяние ученого, упускающего уникальный шанс, растерянность из-за неведомого и что-то похожее на бессильную злость. В этот момент, видя ее такой уязвимой, такой отчаянно пытающейся ухватиться за ускользающий контроль, во мне что-то щелкнуло — неконтролируемый импульс, смесь желания и провокации. Прежде чем она успела что-либо сказать или сделать, прежде чем научная одержимость вновь взяла верх, я, игнорируя открытую рану и торчащие из нее инструменты, приподнялась на локтях, резким движением подавшись вперед и схватив ее за воротник синего халата, притягивая к себе. Намерения поцеловать ее были очевидны — растерянное лицо оказалось в опасной близости от моего, но в следующее мгновение произошло то, чего ни одна из нас не ожидала. Анна инстинктивно дернулась назад, пытаясь вырваться, и ее ладонь, все еще сжимавшая скальпель, невольно метнулась вперед в попытке опереться или оттолкнуть меня. Острое лезвие, направленное вниз, вошло в мою плоть рядом с основным разрезом — глубже, чем планировалось, с тихим, влажным хлюпаньем пронзая мышцы и, кажется, задевая что-то еще. Секундное оцепенение, шок на лице, когда она осознала, что произошло, и тут же — фонтан горячей, темной крови, хлынувшей из новой раны, заливающий и мой живот, и ее руки в перчатках, и синий халат, падая тяжелыми каплями на пол под багровым светом. Не было крика боли — моя физиология позаботилась об этом, — но было мгновенное, ошеломляющее осознание еще более глубокого вторжения — ощущение, как холодная сталь раздвигает внутренние ткани, касаясь чего-то жизненно важного и заставляя каждую клеточку тела трепетать от нетерпения. Анна издала сдавленный, полный ужаса звук, похожий на всхлип, а в лазурных глазах отразился алый свет и чистое, незамутненное потрясение. Боли тоже не было — было лишь яростное, мучительное желание притянуть ее еще ближе. Вместо ожидаемого булькающего хрипа или попытки отстраниться, я лишь сильнее вцепилась пальцами в халат, сминая воротник и игнорируя новое, пусть и безболезненное, ранение и потоки собственной крови. Удовлетворение от ее шока и этой кровавой, незапланированной близости, перевесило все остальное и сорвалось с губ слабым стоном, когда я намеренно дернулась чуть в сторону, увеличивая разрез. Кровь брызнула мелкими каплями ей на лицо, попав на сдвинутые набок очки и маску, сползшую на подбородок, смешиваясь с ее собственными, выступившими от липкого испуга слезами. Мне стоило больших усилий не засмеяться от извращенного удовольствия ей в лицо. Расстояние между нами сократилось до невыносимо малого, пока наши губы не встретились — грубо и отчаянно, в поцелуе, пропитанном запахом и вкусом моей крови, смешанным с антисептиком на ее коже и солоноватым привкусом слез. Ее сухие и потрескавшиеся губы были податливы под моим напором — не ответным движением, но оцепенелым отсутствием сопротивления. Затем, игнорируя неудобную позу и пульсирующую без боли рану, из которой все еще сочилась жизнь, я переместила свободную руку, скользнув по ее вздрагивающему плечу, ощутив напряжение мышц под тонкой тканью халата, и дальше — к ее затылку, чтобы сжать растрепавшиеся волосы окровавленными пальцами, фиксируя ее положение, не давая отстраниться и утверждая свое право на эту близость. Первое мгновение поцелуй был односторонним — моим грубым, почти насильственным требованием, но вскоре ее язык нашел путь сквозь мои приоткрывшиеся губы, охотно исследуя и требуя ответов. Едва заметный стон, больше похожий на судорожный вздох, вырвался из ее горла, теряясь в нашем поцелуе. Низ живота свело тугим, пульсирующим узлом возбуждения — ощущение было настолько же шокирующим, насколько и естественным в контексте наших искаженных отношений. Капли крови привлекательно блестели на ресницах, как рубиновые слезы. Анна совсем недавно препарировала мое тело, а я, кажется, вскрывала ее душу, обнажая то, что она так старательно прятала даже от самой себя. Это была искусная игра куда более тонкая и опасная, чем манипуляции скальпелем и пинцетом в моих внутренностях; это была трепанация ее страхов и отчаянной, выстраданной потребности в близости, которую Анна чудовищно долго отрицала, маскируя холодностью, язвительностью или с головой уходя в свои научные изыскания, как в спасительный ледяной кокон. Разум до сих пор время от времени возвращался к ее недавним метаниям — как в течение длительного времени она держала меня на расстоянии вытянутой руки, даже после того, как первые искры неуместного, пугающего притяжения вспыхнули между нами. Ее сигналы были противоречивы до абсурда: то надменный взгляд голубых глаз, способный заморозить слова на губах, то внезапный, почти панический интерес к моему состоянию, выходящий далеко за рамки дружеского, то вспышка неожиданной ревности, когда мое внимание переключалось на кого-то другого, тут же сменяющаяся нарочитым безразличием. Анна отталкивала и притягивала одновременно, каждый раз отступая на шаг назад после любого неосторожного шага навстречу, как испуганный зверек, который хочет ласки, но инстинктивно скалит зубы при виде протянутой руки, как человек, тонущий в ледяной воде воспоминаний о прошлых потерях и отчаянно цепляющийся за спасительный круг настоящего момента, но в последний момент отдергивающий руку из страха увлечь спасителя за собой на дно своей боли и своего хаоса. Но спасителем я никогда не была — зато меня всегда привлекала ее надломленность, хрупкая трещина в идеальном фасаде, через которую пробивался живой, пульсирующий страх, такой близкий мне. Любой намек на эмоциональную близость вызывал у нее панику, заставляя глаза темнеть от испуга, а губы сжиматься в тонкую, непреклонную линию. Анна боялась не меня, не моей силы или связи с отродьями — зато боялась самой возможности любить и быть уязвимой, открытой, зависящей от кого-то другого так же сильно, как она зависела от своей одержимости наукой. Сколько раз я видела, как за маской надменного всезнайства скрывается растерянная девушка, напуганная собственными желаниями, яростно цепляющаяся за контроль, потому что однажды мир уже предал ее, забрав мать и оставив глубокие шрамы, которые она так тщательно скрывала под безупречной выправкой и колкими фразами? Даже самые крепкие стены рушатся под постоянным напором — так и случилось однажды. Нити привязанности сплелись в ткань эмоциональной близости, а затем — в прочное полотно тесной душевной связи. Поцелуй оборвался так же резко и головокружительно, как и начался — мое разгоряченное тело обессиленно рухнуло обратно на забрызганный кровью стол, отдаваясь глухим стуком по металлической поверхности. Мир слегка качнулся перед глазами — не от боли, но от слабости и странного ощущения дереализации после всего произошедшего. — Ты сумасшедшая, — хрипло выдохнула Анна прямо в губы, обжигая дыханием, и замолчала, не находя больше слов, способных описать абсурдность наших действий. Взгляд метался между моим спокойным, чуть насмешливым лицом и алым месивом на моей брюшной полости. Я медленно провела языком по припухшим губам, слизывая остатки ее вкуса и своей крови, и молча наблюдала за ней, чувствуя, как восстанавливается плоть и возвращается ощущение целостности, пусть и относительной. Первоначальный разрез все еще был открыт, но и он заметно сузился, пока Анна приходила в себя. Вялость и безучастность — обычное состояние — снова навалились на меня, притупляя остроту ощущений, но оставляя глубоко внутри тлеющий уголек удовлетворения и темной нежности к этой сломленной, мечущейся девушке. — Я тоже тебя люблю. — Довольная улыбка стала шире, обнажая зубы, испачканные кровью. Отпустив спутанные волосы, моя ладонь медленно скользнула по впалой щеке, большим пальцем стирая кровавый развод у уголка губ, но лишь размазывая его еще больше. Собственный пульс гулко стучал в ушах, смешиваясь с воем ветра за окном. Рана на животе продолжала кровоточить, но сейчас это казалось чем-то несущественным, далеким фоном для той бури, что только что пронеслась между нами. — Нужно немедленно обработать и зашить рану… пока ты… — Анна встревоженно отстранилась и потянулась к тампонам, фляге со спиртом и антисептику — кажется, профессиональный инстинкт, вбитый годами практики, на мгновение пересилил личный шок и остальные чувства. Скальпель все еще торчал из кожи рядом с основным разрезом, но кровь уже почти остановилась, а края раны стягивались с пугающей скоростью, превращая глубокий неровный порез в тонкую розовую линию прямо у нас на глазах. Меня начинало раздражать его инородное присутствие, отторгаемое плотью, которая пульсировала вокруг него, пытаясь вытолкнуть чужеродный предмет и одновременно стремительно восстанавливая поврежденные сосуды и ткани — поэтому я тут же вытащила лезвие, что вышло с легким сопротивлением, и отверстие от него затянулось практически мгновенно, оставив лишь темное пятно. Затем бросила инструмент на лоток к остальным, где он неприятно звякнул о металл. — Пустяки, — усмехнувшись краешком губ, я мягко перехватила ее дрожащую руку, останавливая суетливые движения, и кивнула на свой живот, где края разрезов уже заметно стягивались, пульсируя жизнью вопреки всему. Кровотечение почти остановилось, заменяясь процессом стремительного заживления. — Видишь? Ты же говорила, регенерация — удивительная штука. Почти как новая. Хотя, признаюсь, немного неприятно, когда ты так неаккуратно обращаешься с острыми предметами. — Что ты такое, Лэйн? — вопрос был задан практически беззвучно, в нем уже не было научного любопытства, лишь экзистенциальный страх и накопившаяся усталость. — Твоя пациентка, что решила самовольно завершить процедуру. Наверное. — Ты вся в крови. Мы обе… Анна не закончила фразу, но я и без этого поняла. Мы обе были запятнаны — буквально и метафорически. — Устроили тут бойню. Хватит на сегодня экспериментов, — сказала я тише, более вкрадчивым голосом, но в нем слышалась и сталь приказа, к которому она была так чувствительна. — Ты устала — выглядишь так, будто сама побывала на операционном столе. Мы обе устали. Убери это все, пока я от голода не проглотила тут что-нибудь острое. Кивок на инструменты и окровавленные бинты ее вмиг отрезвил и заставил потянуться за хирургической иглой. — А потом пойдем спать. Вместе. В одной постели. Сегодня ты заслужила немного тепла, как думаешь? — Спать хочется сильнее, чем жить. Если ты не против уснуть рядом со своим личным мясником, то конечно, — демонстративно закатив глаза, девушка повернулась ко мне с шовным материалом в руках. — Только если мясник пообещает не использовать скальпель до утра. Пыл давно угас, оставив после себя пустоту и запоздалое осознание случившегося. Стежок за стежком, игла проходила сквозь слои плоти, стягивая края кожи, которые уже сами стремились сомкнуться. Когда последний стежок был сделан — скорее для порядка, чем по необходимости — Анна отложила инструменты и стянула окровавленные перчатки, после чего помогла подняться. Легкая слабость и головокружение после кровопотери, что медленно восполнялась, не покидали меня. — Ладно, я решила, сумасшедшая, — сказала она мягче, придерживая за талию и выводя из комнаты в пустой коридор. — Приду к тебе позже, когда приберусь. — Чтобы проконтролировать процесс заживления лично? Вдруг я во сне начну регенерировать как-то неправильно? — Не только за этим: мало ли какие еще безумные идеи придут тебе в голову, пока ты не спишь. На ее щеках вновь, как и в пропахшей свежей кровью комнате, появился легкий румянец, но на этот раз Анна не отвернулась. Вместо этого — чуть заметно улыбнулась, устало, но искренне. У дверей одной из комнат, менее пострадавшей от разрушений, мы остановилась. Внутри виднелась широкая кровать с относительно целым матрасом. Анна сделала шаг в сторону, пропуская меня внутрь, и невесомо коснулась моей щеки, безмолвно извиняясь, большим пальцем стирая несуществующую пылинку или, может быть, касаясь лишь для того, чтобы почувствовать мою прохладную кожу. Задержавшись ненадолго, она убрала руку, но не отступила. Усталость дала о себе знать — не задумываясь больше ни о чем и не желая терять время, я прошла внутрь, измученно требуя ее принести после уборки хоть что-то съедобное, иначе умру прямо во сне худшей смертью, так и не закончив расшифровку Книги. Анна, кивнув и слабо улыбнувшись, постояла еще мгновение в дверях, провожая меня взглядом, в котором смешались тревога, усталость и что-то еще, похожее на хрупкую, только что обретенную надежду. Затем тихо прикрыла дверь, оставив меня одну в полумраке, наедине с гулким биением собственного сердца и предвкушением ее возвращения.