аполлоновская добродетель

      — Боги не рождаются из пустоты и не существует в вакууме, — голос ведьмы елейный, прямо растекается сладкой патокой и свешивается, как лапша. Фёдор не верит ни единому слову, но кивает, разглядывая склянки на витрине магазина. — Есть всего один Бог, который жил до нас, и о нём достаточно написано в библии, а вот остальные: Анубис, Кали, Зевс, Шинигами, Дянь-му и так далее, далее, далее — все они были созданы мыслями людей, их легендами и обрядами. Коллективное и бессознательное способно на слишком многое, так что я очень рада, что в современном мире люди отошли от придумывания всё новых пантеонов и стали настроены скептически. Языческие боги достаточно ослабли, если честно, хотя самые популярные из них всё ещё могут одним щелчком устроить наводнение, но таких единицы, а сами они предпочитают отдых в Мексике.       От этого трёпа начинает раскалываться голова, но Фёдор кивает бездушным болванчиком, потому что Вероника внезапно увлеклась всякой оккультной магией — не на полном серьёзе, а так, для общего развития, но всё же — и теперь на каждый праздник выбрать подарки стало одновременно легче и сложнее. Ведьма — должность так и называется, по крайней мере, на бейдже — по имени Деля хлопает ресницами, будто ждёт ещё один вопрос от Фёдора, который просто хотел подобрать новую книжку к четырнадцатому февраля, а не слушать эти бредни. Сама ведьма при этом, справедливости ради, выглядит достаточно харизматично, чтобы её хотелось слушать, но Фёдор со своим чересчур огромным скептицизмом не ведётся даже на голубые волосы и хитрые лисьи глаза.       — Значит, это ваша новинка? Акция «создай своего бога» или что-то в этом духе? — без доли шутки спрашивает Федя, думая, что введёт этим юную ведьму в ступор, но она только хохочет.       Почти зловеще как-то. Может, поэтому и ведьма.       — Нет-нет, что вы, — машет она ладонью, из-за чего множество самых разных браслетов на её руке звенят, стукаясь друг об друга висящими погремушками, — эта книга о другом. Она о забытых богах, о ритуалах, с помощью которых можно их оживить. Ключ Соломона для тех, кому наскучила поп-культура. Но и цена соответствует! Зато вместе с книгой пробивается скидка на некоторые ингредиенты, необходимые для обрядов.       Фёдор вздыхает — снова; смотрит на ведьму-продавщицу по имени Деля и пытается найти хоть одну причину не тратить почти три тысячи на какой-то странный гримуар, но в конце концов решает, что улыбка Вероники бесценна, а значит, за неё не жалко отдать какие-то бумажки, поэтому берет — и книгу, и вещицы для самого простого ритуала, как советует Деля.       Уже покинув магазин, Фёдор оглядывается и ощущает что-то странное: там, внутри, всё было заставлено книгами разной степени состаренности, склянками всех видов и форм, настоящими — уж точно не пластиковой бутафорией! — фрагментами скелета животных (в основном, конечно, воронов и крыс, но мелькали кое-где кошачьи, вызывая у Фёдора мурашки по спине) и — что, пожалуй, самое главное — ароматом древности и древесности. А здесь, во внешнем мире, яркие жёлтые машины такси пускают густой дым из-под себя и издают грозный рёв, пока люди на обочинах торопятся по своим важным делам — и никто из них даже не подозревает, что Фёдор тащится по городу с шоппером, в котором помимо прочего покоятся линька змеи и череп ворона.       А чё? Прикольный подарок на четырнадцатое февраля. Оригинальный.

***

      Фёдор никогда не замечал за собой отсутствие терпения, но за последние несколько дней он уже дважды заглядывал в подарочный пакет, куда заботливо сложил новенький гримуар — а это точно верный термин? — для подарка; уже завтра он подарит эту дьявольщину Веронике, но соблазн засунуть нос в книжку ещё раз слишком велик. Фёдор знает: любопытство погубило кошку, — но он не кошка, так? Так. А Вероника всё равно на работе, поэтому не застанет его за чем-то подозрительным и не узнает о подарке раньше положенного срока.       Не фолиант, конечно, но дизайн красивый и лаконичный, подобран как раз под древность, которая отлично сохранилась спустя сотни лет. Фёдор ощущает странный трепет перед этим томиком: роскошь спрятана в деталях, в позолоченной каёмке, в выжженном на коже обложки орнаменте и в крепком переплёте корешка, на котором нет ни названия, ни автора — только загадочные руны, суть которых Фёдору — «пока что» шепчет загадочный голос на подкорке сознания — не дано понять.       Книга лежит на полу, потому что Фёдор не смог заставить себя тратить время ещё и на то, чтобы перетаскивать пакет куда-то на стол, а теперь спокойно сидит на коленях перед ней, как перед алтарём, и не может решиться даже подышать. Грудную клетку сдавливает, приходится отвести взгляд от обложки и стиснуть челюсти. Внутри всё рвётся надвое: тот же голос, что нашёптывал непонятное «пока что», кричит, чтобы Фёдор коснулся углубления орнамента, чтобы провел пальцами по корешку, чтобы открыл в конце-то концов, а второй — не такой уж и незнакомый, потому что это голос Вероники — просит не трогать и отложить обратно. Фёдор не верит в мистику, дьявольщину, не верит в богов или Бога, не просит Веронику сделать для него расклады на таро и не ходит в церковь по выходным, так что ему нет смысла верить в этот неосознанный внутренний страх, которого не было перед другими оккультными приблудами Вероники. Может, это всё обыкновенное самовнушение?       Фёдор не знает, но всё-таки касается обложки. Он не верит, да, но, пожалуй, хочет: вся его жизнь сейчас — сплошная скука, созданная из бытовых привычек, а ведь когда-то он хотел кататься по городам с концертами, видеть новое и создавать что-то уникальное. Хочет — и не может.       Поэтому решительно открывает книгу: доказывает самому себе, что нет никакой магии и что ему так и суждено прожить остаток лет в домике пригорода Питера…

***

      …всплеск белой воды наполняет спальню, заливая линолеум влагой, от которой у Феди намокают края домашних спортивок, и он отшатывается, теряя равновесие и заваливаясь назад, чтобы упасть на локти, — намокает теперь почти вся одежда, а вот книга остаётся сухой: вода вокруг неё собирается кругом, но не подбирается, оставляя небольшое пространство, благодаря которому страницы остаются нетронутыми.       Фёдор округляет глаза и неловко пытается отползти назад, не веря в происходящее, но тело перестаёт слушаться: он застывает на месте, одновременно видя всё и не видя абсолютно ничего, — пелена перед глазами похожа на скатерть воды, оказавшейся на полу.       За спиной вдруг слышатся плески, как если бы кто-то тихой поступью брёл по кафелю душа, ещё сохранившему остатки влаги, и Фёдор дёргается, резко обретая власть над мышцами. Он встаёт с пола и не знает, стоит ли оборачиваться: шаги явно затихают, зато на постель кто-то плюхается. Федя хватается за футболку где-то в области грудной клетки, пытаясь успокоить сердцебиение, но это всё равно не помогает, потому что громко бу́хает даже в глотке — оно далеко не в пятки уходит, как оказалось.       Когда перед глазами проясняется, Фёдор первым делом пялится на книгу, которая каким-то образом раскрылась сразу к концу, хотя открывал он её с первой страницы, и замечает, что листы белые — ни единой строчки, руны или зарисовки, ни-че-го.       — Так и будешь стоять там? — Фёдор узнает шёпот из головы, только теперь он раздаётся в полный голос, чуть насмешливый и слишком самоуверенный.       Федя выдыхает, оборачиваясь.       На постели, которую он делит с Вероникой, сидит, скрывая бёдра простынёй, молоденький — на вид — пацан: руки украшены какими-то татуировками, но абсолютно безволосые, как и грудь, зато глаза светятся даже под дневным солнцем, палящим из окна, — и светятся они разными оттенками, магическими и неестественными, слишком яркими для того, чтобы быть человеческими.       И что говорить?       «Ты кто?»       А ответит ли?       «Что ты тут делаешь?»       А ответит ли, блять?       У Феди нет ни одного рационального объяснения тому, что происходит.       — Как воды в рот набрал, — хохочет незнакомец.       Он поднимает руку и щёлкает пальцами: вода под ногами собирается к кровати, а оттуда ползёт на пацана, будто впитываясь в губку, только пацан не разбухает, а просто с улыбкой прикрывает глаза и выдыхает с явным облегчением.       — Теперь лучше? — спрашивает он.       Не то чтобы.       Фёдор глупо моргает и впервые в жизни понимает, о чём говорят люди, описывая реакции на шоковые ситуации: бей, беги или застынь, — а ведь Федя в своей голове всегда представлял, что будет если не бить, то хотя бы бежать, но никак не застынет истуканом.       — Как ты здесь оказался? — спрашивает Федя.       И моргает. Глупость какая.       — Я есть хочу, — хнычет парень и откидывает голову назад, — столько лет сидел взаперти, уже и забыл, каково это — иметь тело. И как вы справляетесь с физиологическими потребностями?       — Да погоди ты… — голова начинает раскалываться от переизбытка эмоций, так что Федя жмурит глаза и принимается тереть виски, будто это чем-то поможет выгнать наглого… кого? Выяснять одновременно хочется и не хочется. — Что за хуйня. Ты кто?       — О, — видимо, впервые он прислушивается нормально к вопросам Феди, потому что задумчиво хмыкает, словно пытается подобрать правильный ответ, — меня по-разному называют. В Риме вообще не определились до конца, сделали меня Аполлоном, а потом придумали ещё и Эвтерпу. Зачем? Постоянно приходилось, ну, знаешь…       Сумасшедший — если судить из его бессвязных слов — незнакомец подносит руки к груди и сначала показывает жестом объём, затем — просто кладёт ладони на рёбра, повторяя это несколько раз. Фёдор догадывается, что это означает женщину и мужчину.       — Короче, муторно. Но я так подметил, что людям — мужчинам — ближе женский образ, потому что была ещё Сарасвати, ах, Индия… Хотя Мексика мне нравится больше. Ацтеки вообще были забавными ребятами, но искусство ценили меньше, чем войну и охоту, а жаль. Это их и погубило, между прочим.       При слове Мексика вспоминается ведьма из загадочного магазина. Как же она там говорила? Оставшиеся боги предпочитают развлекаться в Мексике? Что-то такое точно было. Фёдору не нравится происходящее, потому что его мозг отказывается принимать магическое мышление, но других объяснений нет: на розыгрыш не тянет, учитывая взявшуюся из ниоткуда воду, да и слетевший с катушек пацан, если и актёр, то слишком талантливый для таких вот мелочей. И кому это выгодно? Веронике? Смешно же. Ведьме-продавщице? Ну да, конечно.       — Шумеры постоянно игрались с религией. То Набу, то Нисаба… В общем, да. Но так-то я Андрей. Ну, последние лет тридцать? Не знаю, решил, что это имя мне нравится. Между прочим, большинство современных имён в России очень зря считают неказистыми и скучными, потому что на самом деле корни у них греческие, а Грецию я люблю. Вот, решил побыть Андреем, раз уж появился выбор и никто больше не диктует свои правила.       Фёдор, слушая эту чушь, начинает медленно отступать назад, потому что ему в голову вдруг приходит странная идея, не лишённая своей логики — и всё же странная: она способна обернуться против него, но попробовать стоит. Фёдор кивает, мол, да-да, слушаю, продолжай, а затем оборачивается к книге и, падая перед ней ниц, закрывает. Никакой белой воды, никаких вспышек или странных звуков — только голос Андрея, резко прерывающийся на полуслове. Федя с надеждой поворачивает голову и видит то, что заставляет его облегчённо вздохнуть: кровать пуста, только смята, но хотя бы только никаких странных парней с голым торсом — и не только — не наблюдается.       Часы на противоположной стене показывают половину четвёртого дня. Федя решает, что магазины в это время ещё работают, и принимается поспешно собираться, не позабыв на выходе взять ебучий гримуар, в котором сидит ебучий Андрей.

***

      Фёдор точно шёл по нужной дороге и знал это наверняка, но вот он стоит на той же улице, что был несколькими днями ранее, пока снег падает ему на голову, и не видит знакомой вывески: на месте оккультного магазинчика какой-то антикварный книжный, а за окнами Федя может различить за прилавком скучающую девчонку, но это точно не Деля. Фёдор нерешительно толкает двери, над которыми висит колокольчик, и входит, привлекая внимание девчонки, до этого спокойно читавшей, видимо, какой-то из товаров, учитывая ветхость обложки, которую Фёдор отмечает даже на расстоянии.       — Э-э, — тупо тянет он, пока кассирша подпирает щёку рукой и выгибает бровь, — тут должен быть магазин… Другой.       Она пожимает плечами.       — Ну так выкупите помещение и откройте нужный вам магазин, — преспокойно отвечает Алиса, имя которой выведено на бейдже.       — Нет, я имею в виду… Вы не знаете, тут рядом должен быть оккультный магазин…       Мысль Феди прерывает появившаяся девушка, и поначалу он продолжает смотреть несчастными глазами, но затем девушка подаёт голос — и Фёдор с ужасом поворачивается в её сторону, потому что узнаёт голос. Вероника почему-то не в той одежде, что надевала утром на работу, да и причёска выглядит иначе, но её лицо Фёдор узнал бы и с закрытыми глазами, да и голос тот же. Всё-таки розыгрыш?       — Ника?       Вероника тоже смотрит на него, удивлённо моргая, когда Фёдор зовёт по имени.       — Мы знакомы?       Фёдор пятится к выходу спиной, забивая на всякие правила приличия, и выбегает из книжного с колотящимся сердцем; в голове звучит смех Андрея — и это отличный повод задуматься о безумии, но есть небольшие нюансы, которые заставляют Федю сомневаться в том, что реальность столь уж скучна. Во-первых? Безумцы никогда не считают себя безумцами (а Фёдор считает). Во-вторых, он достаёт телефон — совместные фотки с Никой на месте, а вот статус в вк с «женат» сменился на отсутствие такового, собственно, и Вероника теперь была не Логвинова. Значит, что-то сдвинулось во Вселенной, но оставило знаки: ты не сумасшедший, Феденька…       Догадка прошибает, как молот — наковальню.       Федя торопится домой так быстро, как может.

***

      И снова — книга на полу, а Фёдор на коленях: он наспех стянул верхнюю одежду и обувь, чтобы как можно скорее попасть в спальню, где бросает книгу и падает перед ней. Уже нет такого страха, обложка не кажется чересчур пугающей, но всё равно — волнительно. Что если Фёдор всё-таки ошибается и, открыв гримуар, ничего не обнаружит? Что если это происходит в его голове? Что если Ники никогда не было рядом? Что если…       Фёдор затыкает паранойю и раскрывает книгу сразу на половине содержания.       Никакой воды больше нет, зато вспышка всё так же слепит глаза, а позади слышатся посторонние звуки, и Федя разворачивается, вставая с колен и глядя прямо на Андрея, который не скрывает лисьей ухмылки.       — Это ты сделал? — спрашивает Федя, подбираясь ближе к босому и голому Андрею, не стесняющемуся собственной наготы. — Отвечай!       Фёдор оказывается вплотную и тычет пальцем в безволосую грудь, но Андрей даже не пошатывается, удерживая равновесие, хотя на вид он сильно хрупче Фёдора.       — Сделал что? — смеётся Андрей.       — Вероника!..       — А-а, — моргает он и важно кивает. — Да-да, я. Ну, исполнил твоё желание взамен на то, что ты меня освободил.       — Это не было моим желанием!       — Разве? — Андрей разводит руки. — Ты ведь хотел не семейной жизни, а хотел заниматься творчеством, музыкой. А творчество, искусство, если угодно, — как раз моя специальность.       — Верни как было, — отчаянно просит Федя с осознанием, что физически никак не сможет навредить Андрею, — пожалуйста.       Андрей делает шаг назад и скрещивает руки, его глаза становятся очень холодными, слишком бесчувственными — теперь они действительно похожи на нечто божественное: Фёдор никогда не задумывался об этом, а сейчас осознаёт, что считает Бога жестоким и безучастным, Богу плевать, он не желает помогать людям, а лишь наблюдает, как шахматы двигаются по доске. Так и Андрей — наблюдает; вот только он решил приложить руку к реальность, изменив жизнь Фёдора ради собственного веселья, но никак не для благодарности Феде, который вызволил, где бы там Андрей ни торчал.       Может, поэтому он решил вмешаться: умирал от скуки, а посмотреть на то, как будет шатать Фёдора, — это же ебать развлечение.       — Не могу, — ставит точку он, — у меня закончились силы.       — То есть, если ты их вернёшь, то сможешь обратить всё вспять?       Андрей задумчиво гладит подбородок и отводит глаза, который всё так же остаются по-магически безразличными, зато сверкают ярче, чем при улыбке.       — Смочь-то смогу, но захочу ли…       Фёдор устало падает на постель и трёт лицо ладонями, а затем снова поднимает голову, впервые осознанно замечая нагое тело посреди комнаты; он вытягивает из-под себя, чтобы молча отдать Андрею, который с хмыком принимает подачку, перетягивая ткань так, как делали — исключительно по представлением Феди из иллюстраций в учебниках истории — в древнем Риме. Если у него не осталось сил, то Федя может запереть обратно в чёртовой книге, но тогда мост между новой реальностью и старой будет сожжён, а без Вероники… пусто. Никак.       Какая же жизнь будет без неё, без Ники?       — Какой тебе толк в этом?       Андрей присаживается рядом, совсем-совсем близко, забивая на какие-либо границы, впрочем, вряд ли он, если действительно является языческим богом, знает о подобных понятиях, но Федя всё равно двигается в сторону, отдаляясь, и снова сталкивается с тем, что Андрей оказывается ближе, соприкасаясь ногами и плечами.       — Говорю же: я покровитель искусства, так что вижу истинные таланты. Мне жаль, что ты так губишь то, что живёт внутри.       — Да какая разница, что ты думаешь! — не выдерживает Фёдор и опять подскакивает с постели, нависая над Андреем, который с прохладной улыбкой откидывается на локти. — Это моя жизнь, а не твоя!       — Была твоя — стала моя, — хлопает он ресничками, — ну ты пойми, братик, любовь — это вопрос привычки, а настоящий талант рождается так редко, что у меня сердце тянет, когда я вижу подобные картины. А ведь я всё вижу.       — Было бы у тебя сердце…       Андрей смеётся.       — Верно! Его нет, а мне бы хотелось иметь сердце, — мечтательно выдыхает он и окончательно падает на кровать, вытягивая руки и прикрывая глаза, — можно влюбляться, плакать или гневаться.       — Если ты ничего из этого не испытываешь, зачем тогда портишь мою жизнь? — вопрос больше риторический, Федя это прекрасно понимает, но ему нужно услышать ответ. Хоть какой-нибудь.       — Может быть, я так почувствую хоть что-то, — отвечает Андрей.       Фёдор и без того догадывался.       — Я могу закрыть книгу, — шипит он, — снова окажешься в небытии. Или где там был.       — Не получится, — хохочет Андрей, но теперь, когда Федя лично услышал признание в абсолютном бесчувствии, даже смех кажется каким-то абсолютно пустым, не наполненным и долей радости. — Видишь ли, я существую до тех пор, пока есть вера, есть жертвы или обыкновенные ритуалы, но основа всего этого — люди и их душа. Я сам слишком пустой и безжизненный, а этим небольшим, м-м, фокусом я доказал тебе то, во что ты не верил. Чем более скептически настроен человек, тем более сильно его внезапный религиозный шок, работающий по принципу морального шока. Отрицание, гнев, всё вот это — очень людское и эмоциональное, оно наполняет меня, создаёт материю. Теперь ты не можешь меня запереть. Я есмь Сущий — или как там говорил Яхве? Не отвечай, я и так знаю, что прав.       — Но ведь и без меня точно были те, кто верят…       — Этого мало, Феденька, — тон становится такой, будто Андрей пытается растолковать ребёнку очевидные вещи, — они-то уже верили. Да и истинная вера в языческих богов, не считая, конечно, синтоистских и индуистских, но в древние времена в меня верили по всему миру в самых разных ипостасях — это и подпитывало дух, рождая гениев среди художников, писателей или музыкантов. Те же ацтеки, принося дань богам, делали подношения не только Уицилопочтли, но и остальным.       — Хватит, боже, хватит… — Фёдор понимает, как нелепо звучит сейчас его «боже», но на смешок сил не остаётся, поэтому он только затихает и прикрывает глаза. — У меня голова раскалывается, это ни капли не интересно, я только хочу вернуться к стабильности.       — Нет, — равнодушно отвечает Андрей, — не хочешь, потому что я так сказал. А теперь ложись спать. После такого надо отдыхать, много отдыхать.       Кажется, Андрей напиздел о том, что сил у него не осталось: едва он приказывает спать, Фёдор, ощущая полное безволие тела, ложится в постель, пока Андрей освобождает место, и засыпает, хотя знает, что сейчас есть дела поважнее.

***

      Фёдор просыпается тяжело и медленно, но успевает представить, как будет рассказывать Веронике про чудной сон, в котором он освободил одного из богов, зато муку пробуждения скрашивают мерные поглаживания по голове: его волосы слишком короткие, чтобы их перебирать, зато можно зарыться пальцами — вот как сейчас. Фёдор улыбается и поднимает веки, чтобы обнаружить, что рассказать Веронике про сон не удастся — никакой Ники рядом нет: его голова покоится на коленях, уж точно не принадлежащих женщине, а значит, точно не вероникиных, а по голове гладит тот самый божок из нелепого сна. Фёдор хочет вскочить, когда натыкается взглядом на горящие сверху глаза, но что-то держит его на месте; вполне очевидно, что это что-то куда сильнее материального и ему невозможно противостоять, а Фёдор всё равно пытается, ощущая тяжесть на плечах, подняться с колен. Проигрывает. Он снова прикрывает глаза.       — Дальше что?       — Стихи писать будешь, — спокойно отзывается Андрей, пока его руки переходят с макушки на шею, осторожно выводя пальцами узоры, от которых Фёдор чувствует приятную щекотку, — испытывать эмоции. А я буду любоваться, как любовался Афинским Акрополем или Люцифером из-под кисти Штука.       — Для этого мне нужно встать, — бормочет Фёдор, стараясь не задавать лишних вопросов, например, почему Андрея всё ещё, блядь, сидит в чём мать родила, ещё и уложил его на свои голые ноги.       — Твоя голова сейчас слишком пуста, чтобы творить, поэтому я хочу, чтобы ты полежал и принял свою судьбу, после этого уже можешь рефлексировать на бумаге, как делали все великие люди, — Андрей говорит голосом воспиталки из садика, будто Фёдор нуждается в пояснении простейших вещей, но проблема в том, что едва ли малолетки чаще самого Фёдора сталкиваются с какими-то ебанутыми языческими богами.       — И многих ты держал в плену, чтобы они потом творили?       Андрей звонко смеётся — и смех этот слишком красивый как для существа, которое отбирает чужую волю и лишает привычной жизни, лишь бы увидеть очередной вышедший из-под пера разбитого художника шедевр, но ведь боги на то и высшие создания, чтобы причинять боль, верно? Фёдор не уверен, что смирился с потерей Ники, но в его голове годами копились строки, которые он мог бы выплеснуть на бумагу, так что отрицание не станет проблемой, а в крайнем случае, если Андрей не станет возвращать всё на круги своя, Фёдор просто как бы случайно столкнётся с Вероникой где-то у того самого магазина и пригласит на свидание. Влюбились один раз — влюбятся ещё раз, а потерянных лет не жаль, когда в твоей спальне сидит бывший Аполлон, теперь напоминавший пидороватого рэпера со слезливыми текстиками под пианино.       — А что, ревнуешь? — лукаво интересуется Андрей, закончив звенеть красивым смехом на весь дом. — Некоторых приходится толкать, а у меня просто свои способы. Ты упрямец ещё тот. Готов?       — Так сразу к делу? — Фёдор обнаруживает, что снова может владеть телом, так что поднимается с чужих ног, но смотреть в глаза Андрею не решается. Слышит, как шуршит простыня. — Знаешь, если судить по статуям, прикрывать тебе там особо нечего.       — Таковы были стандарты античности, — холодные и слишком безжизненные ладони гладят плечи Фёдор, заставляя мурашки бежать по всему телу, — сейчас я представляю твой персональный идеал. Заметь, это не Вероника, даже не женщина.       Это заставило Фёдора стиснуть челюсти и зажмурить глаза: Андрей ведь говорил правду — он казался таким до невозможности красивым, что коснуться его было бы высшим грехом, и всё, начиная от макушки и пальцев ног и заканчивая голосом и глазами, было в нём притягательным для Фёдора, который раньше не слишком задумывался о воплощении собственного идеала. Щёки против воли зарделись, и Фёдор никак не мог взять в толк, что же происходит в его жизни, раз он сидит спиной к древнегреческому божеству.       — И задумайся о том, что ты решил поговорить о моём теле, когда диалог свернул в сторону творчества. Скажи, я тебя вдохновляю? Можешь обернуться.       Фёдор вертит головой.       Простыня накрывает лишь паховую область, а остальное тело словно — или вовсе не словно — намеренно выставлено напоказ: Андрей худощавый, весь из острых углов, слишком длинновязый и при этом не в меру волосатый, по нему так и не скажешь ведь, но грудная клетка вся обросла — и даже в этом Фёдор не находит ничего отвратительного, потому что Андрею подходит.       — Остальное не покажешь? — выгибает бровь Фёдор.       В голове слишком туманно, чтобы пытаться вести серьёзные разговоры с тем, кто пережил падение Римской империи, а ещё — формирование и смерть ацтеков, преобразование индийской культуры и много-много чего другого, что для Фёдора навсегда останется строчками учебников по истории.       — Quod licet Iovi, non licet bovi, — тягуче и почти нараспев отвечает Андрей, мечтательно прикрывая глаза, — Артемида, Афродита и Пенелопа неспроста покарали тех, кто видели их обнажёнными. Эй, есть виноград? Я всё ещё ужасно голоден.       Фёдор вздыхает.       — Поищи на кухне и оставь меня пока. Хочешь стихи? Будут тебе стихи, но для этого я должен быть один.       — Даже не пытайся сбежать. Не сможешь, — хлопает ресницами Андрей и улыбается сладко-сладко.       — Я уже понял, — бормочет под нос Фёдор.       Единственное, чего он не ожидает, — это замотавшегося в простынь Андрея, который неестественно элегантно начнёт стекать по постели к его ногам, будто дикая кошка, готовая напасть на антилопу. Одержимость в горящих глазах читается такая безумная, что Фёдор испуганно выдыхает и пятится по кровати ближе к стене, теперь-то они точно как два животных с дискавери, но только Фёдор на это не подписывался.       — Можешь идти, — Андрей ведёт языком по губам; они, налитые кровью и при этом не слишком пухлые, становятся блестящими от слюны, отвлекая на себя взгляд Фёдора, которого никак не могла покинуть мысль о том, что Андрей и правда является живым воплощением человеческой красоты и эстетики. — Оставить меня в этой комнате. Написать пару строк. Дождаться, пока я не найду виноград.       Джинсы, пережившие слишком много за сутки, натягиваются: Фёдор опускает голову, чтобы увидеть, как поднимается его член, хотя в мыслях не было ни единого образа, который обычно возбуждал, — и, возможно, это проделки Андрея, а может, просто стоит отпустить всё на самотёк и попробовать отдаться, пока древнее божество так легко предлагает себя взять. Откусить кусочек Аполлона — кто об этом не мечтает?       Чужие глаза совсем близко. За собственными мыслями Фёдор даже не успел заметить, как Андрей так ловко подкрался, но он ни о чём не сожалеет: если бы было время на анализ происходящего, то Фёдор непременно бы вскочил с кровати или пихнул бы Андрея ногой — тело его точно слушалось, это не было подчинением или гипнозом, это было желанием, но вопрос в том, какое это желание.       — Или можешь, — голос понижается до шёпота, от которого бегут мурашки, и Фёдор опускает веки, чтобы не видеть, как Андрей приникает губами к его шее, подводя соблазн к чересчур тонкой грани, переступив которую, Фёдор вряд ли захочет возвращать всё как было, и он достаточно умён, чтобы осознавать это даже в нынешнем положении, — остаться. Остаться, никуда не сбегая и не прикидываясь кем-то другим. Купидон однажды наказал меня безответной любовью, поэтому я прекрасно знаю, как выглядят люди, испытывающие отвращение ко мне, и ты не один из таких.       Речи у Андрея сладостны и полны соблазна: сложно испытывать отвращение к кому-то, кто выглядит настолько прекрасно, и Фёдору стоит постыдиться своих мыслей, ведь Андрей отнял у него Нику, но боги столь же безжалостны, сколь и прекрасны, поэтому Фёдор предпочитает спихивать возбуждение на неестественную красоту Андрея.       — Значит, ты любил, раз чувства были безответными? — Фёдор решает, что это будет его последняя попытка обхитрить бога.       — Не по своей воле, — усмехается Андрей, сразу различая попытку подловить, и ползёт ближе, не оставляя между ними и миллиметра свободного пространства, из-за чего голова у Фёдора кружится только больше, ведь мигом ему становится слишком жарко, чтобы вынести это, — а ты, Фёдор? Скажи, ты когда-нибудь любил?       Действительно, хороший вопрос; Фёдор не просто любил, нет, он всё ещё любит Веронику, поэтому на душе тягостно, но та ли это любовь, если он позволяет Андрею уложить ладонь на вставший член?       Позволяет расстегнуть ширинку и смотрит прямо в горящие глаза, пока чужая рука ласкает его до исступления — всего-то пара движений, а он распадается на кусочки, стукаясь затылком о стену позади. Андрей смеётся, оставляет влажные поцелуи на шее и не произносит ни слова, когда застёгивает джинсы.

***

      Он пишет, думая о Нике, пока Андрей, игнорируя его просьбу, восседает позади с миской винограда, о наличии которого Фёдор даже не догадывался.       Он исписывает целый блокнот-планер, прежде чем просыпается.

***

      Постель тёплая и пахнет свежестью, а Вероника под боком сонно мычит, когда Фёдор резко вскакивает с тяжёлым дыханием.       — Ты чего? — бормочет она, не открывая глаз, а Фёдор, не веря в происходящее, принимается гладить её волосы, чтобы убедиться в реальности того, что видит. — Федь?       — Извини, дурной сон, — тихонько отвечает он, но касаться не перестаёт, — какой сегодня день недели?       — Ты бы ещё спросил всю таблицу умножения, — губы Ники изгибаются в улыбке, — вроде бы, вторник. А что?       — Да так. Ты спи-спи, время ещё есть.       Ника угукает и утыкается обратно в подушку, а Фёдора пытается понять, что же за хуйня происходит, и не сошёл ли он с ума окончательно.

***

      Ника не забывает позже утром спросить, что же это было, но Фёдор только отмахивается, делая как можно более спокойное лицо, чтобы точно её убедить, и это, кажется, работает, потому что она, поджав губы, кивает и целует его перед выходом на работу. Фёдор отвечает, но теперь думает об этом чуть дольше: поцелуи Ники — что-то такое же привычное, как сырость Питера и носящийся по дому белый комок в виде Крипи, потому что это напоминает о стабильности, а вот чувства совсем не такие, как должны быть. Не то чтобы чувства кому-то что-то должны — и уж точно Фёдор не позволит кому-то диктовать, как он себя обязан ощущать, но внутри явно присутствует какая-то тёплая пустота: есть любовь к безвредным привычкам, а к Веронике? Пожалуй, есть, только не такая, как Фёдор ожидал.       Он собирается в печальных раздумьях и уже хочет выйти, чтобы успеть доехать до работы, когда импульс толкает его достать телефон и набрать номер проректора вуза, в котором преподаёт психологию. Фёдор хочет попросить пару выходных, оправдавшись пищевым отравлением, но отчего-то с языка срывается совершенно иное:       — Я увольняюсь.       На том конце царит молчание долгих три секунды, за которые Фёдор успевает сбросить трубку. Он пялится на телефон в своих руках; совсем скоро экран загорается — это проректор, но Фёдор не берет, потому что не видит в этом смысла. Он обязательно приедет лично, но не сегодня, а пока что необходимо разобраться в вопросах поважнее работы.       Во-первых, не заехали ли шарики за ролики?       Во-вторых, где ебаный блокнот? Фёдор точно помнит, что там много пиздатых стихов, из которых можно сделать треки, которые понравились бы ему самому.       В-третьих…       Андрей — просто сон? Долгий, красивый и невъебенный сон, который вот так ускользнёт из его рук?       — Сука ты ебаная, Андрей, — Фёдор говорит это тихо, слишком тихо даже для того, кто находится в пустом доме, хотя хочется рвать, метать и кричать, но хуже всего то, что он не понимает, откуда такая буря эмоций, если ему был противен Андрей и если утром, почувствовав тепло Ники рядом, он совершенно искренне радовался. Оттого и тяжесть в груди: все эти эмоции смешиваются и дают болезненно прорастающие плоды. Фёдор не хочет чувствовать ни-че-го. — Пошёл нахуй.       — Не будь таким грубым, — знакомый голос заставляет обернуться так резко, что в голову немного бьёт, но позади никого нет.       Это уже клиника или ещё можно подождать?

***

      К моменту, когда Фёдор находит планер с сохранившимися стихами, Ника звонит дважды — и лишь на второй Фёдор решает, что пора взять трубку, хотя точно знает, что идея эта провальнее некуда: он живёт настолько скучно, что все его друзья — это коллеги, которые, конечно же, прознав о таком странном поступке, обязательно позвонят Веронике, с которой тоже поддерживают связь, ровно как и Фёдор поддерживает связь с её коллегами-тире-друзьями. Ну и хуйня.       — Что случилось? — голос у Ники похож на натянутую струну.       Точно. Гитара ещё нужна — ну, для начала.       Фёдор знает, что это ебануто и что он поступает алогично, что нужно выдохнуть, подождать, пока сердце перестанет так колотиться, оставить хоть на минуту мысль об Андрее, а уже после этого действовать: так голова будет хоть немного холодной и рациональной, — но он не успевает подумать даже об этом, ведь слова срываются с его языка точно так же быстро, как утром, когда он сказал, что увольняется.       — Нам надо расстаться.       Опять молчание: люди по-забавному одинаково реагируют на неожиданные и безвредные действия, — это заставляет Фёдора чуть рассмеяться, прежде чем сбросить трубку и отключить телефон. Он чувствует себя странно, потому что определённо разбит, ведь знает, что этим сжигает мосты, и всё равно на душе становится легче, будто Фёдор отпускает что-то очень-очень тяжёлое, без чего ему было сложно существовать, но что казалось абсолютно бесполезным, и не прям уж Вероника бесполезная, но она… нормальная.       Фёдор никогда не любил нормальных, а понял это только сейчас.       — Этого ты хотел? — спрашивает он у пустоты, стоя с раскрытым блокнотом в руках и безумными горящими глазами. Если не успеть уйти вовремя, Ника точно отведёт в дурку, поэтому надо поторопиться, с документами ещё успеет разобраться, положить корм Крипи напоследок, а потом слиняться. — Этого?!       Смех струится по стенам, отскакивая эхом прямиком в голову, и Фёдор прикрывает глаза с кривой улыбкой, прекрасно зная, что никакого сценария у Андрея не было — только желание развлекаться; своё он получил.

***

      Потерянный в толпе образ кажется миражом спустя пять долгих лет; Фёдор снимает квартиру и не снимает трубку от Ники — впрочем, звонить она перестала через полгода после того, как получила через юристов все бумаги на владение половиной дома. В её инстаграме теперь реже появляются фото, зато Крипи присутствует на каждом, и Фёдор действительно рад, что она не стала избавляться от их собаки как от напоминания о прошлом, хотя могла бы. Фёдор тоже не стал уничтожать ничего из того, что напоминало о Нике: парные свитера, совместные фотки, чат для двоих — всё это на месте, разве что чувств нет, да и вряд ли были когда-то, зато теперь он пишет стихи, больше похожие на длинные поэмы, пряча их в стол, а вечерами сводит завтрашних звёзд русского рэпа.       Ему говорят: «золотые руки».       Ему пишут: «светлая голова».       Ему признаются: «талант видно издалека».       А Фёдор боится — не то проснуться однажды точно так же, как уже проснулся после долгих часов с Андреем, не то выяснить, что никакого таланта вовсе нет, а просто боги решили поиграться, но ещё больше он боится оказаться обычным сумасшедшим, успокаивая себя тем, что чокнутые будут делать что угодно, лишь бы не думать о том, что они на самом деле чокнутые, в то время как Фёдор снова и снова возвращается к этой мысли.       Почти каждый день Фёдор ходит к тому магазину, чтобы найти хотя бы намёк на след Андрея, но находит только серые улицы. Он почти теряет надежду, но и сегодня выбирается на улицу, не забыв наушники и блокнот, в который очень старомодно записывает озаряющие голову строчки.       Сидя на поребрике и выкуривая вторую подряд сигарету, он снова пишет — и вдруг порыв ветра вытягивает слишком тяжёлый для таких нелепостей блокнот; Фёдор спешит за своим магнум опусом, который скользит по асфальту, когда чужая нога наступает на твёрдую обложку.       Фёдор поднимает взгляд.       И узнаёт Андрея.       — Извините, что испортил, — но голос не звучит раскаивающимся, потому что он точно знает, благодаря кому Фёдор вообще смог начать новую жизнь.       Сердце отдаётся гулом в глотке, когда Федя, забыв про то, что они посреди людной улицы, хватает Андрея за грудки, чтобы притянуть к себе — и крепко поцеловать.       — Мы так и не сделали этого тогда, — бормочет он, быстро отстраняясь.       Кто-то оборачивается.       Фёдору плевать.       — Теперь можем сделать куда больше вместе.