You-know-I-know

***

За неделю до дебюта, когда вышел тизер на их заглавную песню, Шугу переклинило. Он написал тысячу и один пост про то, какое раскошное у Чимина тело, что его пресс похож на стиральную доску и даже организовал запись на вечеринку для желающих присоединиться к нему, чтобы постирать белье на этой доске. А в ночь с 12-е на 13-е обратился к подписчикам аккаунта с предложением: добейте сегодня цифру до десяти тысяч и если успеете к началу нашего дебютного выступления, я публично постираю свою одежду на прессе Чимина. Он был уверен, что никогда за ночь не наберется столько людей (там не хватало около двух тысяч человек), но заглянув в Твиттер утром, увидел что не только набралось, а даже перевалило за 10 тысяч. Написав короткий пост «Видимо, мне придётся постирать, да?», отправился в гримёрку. И если раньше Чимин упоминал Шугу везде где только мог, то после этого напора с прессом, он притих. И даже немного растерялся. Потому что активность Юнги была, во-первых, неожиданной, как тогда с Музой, а во-вторых, только внешней. С ним Юнги продолжал оставаться очень сдержанным. Юнги помнил, что Чимин в глазах общественности и персонала ещё ребенок. Поэтому старался вести себя максимально нейтрально, и не только на людях, но и с Чимином наедине. А твиты, там же нет ничего такого… Хён дразнит младшего, только и всего. Том и Джерри в действии. *** День дебюта перевернул их жизнь с ног на голову. Они, наконец-то, вырвались из стен общежития и репетиционного зала и завертелись в новом, непривычном вихре событий. То, чем они стали заниматься, больше походило на приключение, чем на работу. Это заводило, взвинчивало, добавляло в кровь адреналина. Мы смогли? Мы встали на этот путь? Да, встали. А теперь его нужно пройти. В группе не было слабого звена. Каждый был на своем месте. И усилия, помноженные на семь, создавали тот совокупный эффект, который остановить уже никому не удавалось. Хотя желающих было хоть отбавляй. Им ещё предстояло пережить и самую сильную, невероятную любовь фанатов, и получить волны злобной ненависти завистников и хейтеров. Но тогда было самое начало и они ещё ничего об этом не знали. На третий или четвёртый день после дебюта Шуга снова вывел Чимина из равновесия. Они стояли на высокой сцене, а перед ними сидели фанаты, около двухсот человек. Вокруг царила суматоха: крики, вспышки фотоаппаратов, автографы. Менеджеры, пытаясь как-то регулировать этот процесс, дали Чонгуку ведёрко, в которое фанаты накидали бумажки с вопросами или заданиями. Джин вытащил одну из них и прочитал: «обними мембера, который к тебе ближе». Джин быстро обхватил Чонгука, который стоял рядом. Остальные остались без движения, решив, что этого достаточно. Но Шуга устроил целое представление на несколько минут, истолковав слово «ближе» не как дистанцию, а как отношение. И это не было ошибкой, он сделал это вполне осознанно. Выйдя из строя и повернувшись к Чимину, сказал: «Иди сюда.» При этом распахнул навстречу свои руки. Чимин нерешительно потоптался на месте, потом Хосок его подтолкнул, он сделал несколько неловких шагов и оказался в объятиях Шуги. Крепко ухватился за его спину и мог бы так и остаться там навсегда, но они же не одни. Через несколько секунд он вернулся на свое место и, пряча замешательство, сказал, что впервые видит Шугу таким. Провокация и соблазн были его прерогативой, а Шуга никогда не позволял себе не то что перешагнуть границы, а в принципе вёл себя более чем целомудренно. Конечно, и в это объятие не было вложено ничего порочного, но такое интимное касание у них было впервые. Да еще и на глазах у толпы народа, стаффа, мемберов. И пока Чимин приходил в себя, Юнги, черт бы его побрал, начал рассказывать всем, что он дразнит Чимина, потому что тот очень милый, застенчивый и потому что он его любит. «Что? Вот так вот прям вслух?» И хотя Чимин был обескуражен, позже он оценил то, что Юнги стал открываться. Только делал он это как-то слишком прямолинейно, в лоб. Без каких-либо оттенков: вот это белое, а вот это черное… За то время, что они знали друг друга, у них были разные приёмы проверки друг друга на выдержку. Не зря же их все называли «кошка с мышкой»? И пока это не касалось их отношений, всё походило на игру. Что-что, а подразнить друг друга они любили. Но сейчас он понял, что они оказались на тонком льду. Одно дело, когда Чимин наедине с Шугой заставлял того терять самообладание, выпуская свою сексуальную энергию. На людях он всегда был уважителен и не ставил его в неловкое положение. Субординация по возрасту в их стране соблюдалась строго. Ну разве что иногда при мемберах Чимин мог зайти чуть дальше дозволенного. Но без грубости, а со свойственными ему мягкостью и шармом. Поэтому ему эти провокации всегда сходили с рук. А Шуга выбрал другую тактику. Он вдруг открыто заговорил о том, что чувствует к Чимину. Как тогда с Музой перед владельцами ресторанчика. На днях в Твиттере, упоминая тело Чимина с его умопомрачительным прессом. Под тем фото, где заявил, что Чимин принадлежит только ему и он никому его не отдаст. И вот сейчас, что он его любит, при этом обнимая, хотя все знают, что Шуга никогда ни с кем не обнимался. Чимин - да, обнимал его постоянно, но не наоборот. Поэтому, думая обо всём этом, он пустился в анализ. С одной стороны ему хотелось узнать, что случилось с Юнги и что ещё от него ожидать, к чему готовиться. С другой стороны, он думал, что такая прямолинейность могла делать откровение менее правдоподобным, люди могут решить, что это просто фигура речи… Ну, как например, мы же не бьём человека, когда в дружеских перепалках кричим: «Сейчас ты у меня получишь!» Шуга таким образом пытается отвести от них подозрения? Пусть все думают, что они всего лишь две задиры и ничего более серьёзного за этим не стоит? Здравый смысл в этом был. И если это так, то в принципе, Чимин даже подыграет, если будет нужно. Но при его дотошности он всегда видел в любой ситуации больше и дальше. Как шахматист или как математик, просчитывал игру на пять шагов вперед. И сейчас было в их взаимодействиях что-то, что не клеилось. У Юнги он спрашивать не хотел, ему было важно разобраться самому. На всех официальных фотографиях, будь то интервью или фанвстречи, они находились каждый на своём месте: второй справа и второй слева. Но стоило закончиться работе и они делали снимки себе на память, Чимин сокращал расстояние, ему хотелось сохранить все эти моменты так, чтобы они были рядом. Если около Юнги был свободный стул, никто на него не садился. Чимин давно уже дал всем понять, что это место для него. Юнги также, мог просто положить руку на плечо тому, кто сидел рядом с Чимином и место тут же освобождалось. Когда они находились рядом, они всё время о чём-то говорили. Казалось, что темы для общения неисчерпаемы и им не хватит пяти жизней, чтобы всё обсудить. Мемберы относились к ним не только с пониманием и поддержкой, но и действовали так из чувства противоречия: менеджеры держали пару в ежовых руковицах и при всяком удобном случае рассаживали их в разные стороны. И никто не хотел им уподобляться. Они понимали, что Юнги с Чимином первыми проходят этот путь. И что каждый из них может встретить свою любовь, потому что это нормально. Конечно, никто не ломился на баррикады за право любить, но и соглашаться с этой порочной практикой, навязанной другими агентствами, они не хотели. С первых дней их приучали говорить правду, вкладывая её в строчки своих треков. Почему все остальные проблемы можно и нужно обсуждать, такие как буллинг в школе, психологическое давление педагогов, украденная молодость, которую отнимают сразу после школы, забирая парней в армию? А чем эта проблема отличалась от других? Почему её нужно замалчивать? И Намджун первый заговорил об этом, метко подмечая в своем новом фристайле: «Ты просишь меня петь о любви, запрещая мне испытывать её? Дерьмо, дерьмо, дерьмо эта твоя просьба.» Все принимали их за пару. Кто серьёзно, а кто по инерции, потому что в этой индустрии таких историй, несмотря на запрет, было не счесть. Мемберы были уверены, что это так. Не всё, но многое, разворачивалось у них на глазах. Стафф догадывался, потому что при них оба сдерживались, но есть то, что спрятать невозможно - их сумасшедшая химия. И менеджеры старались ими управлять, но так как придраться было не к чему, все было пущено на самотёк. Фанаты считали это фансервисом, без которого ни одна группа не обходилась. И только Чимин, после объятия на глазах у всех, начал чувствовать нарастающий внутренний бунт. Ничего плохого не было в том, что им удавалось вселять во всех уверенность, что между ними это лишь дружеское общение, но обманывать самого себя он вдруг резко перехотел. И он понял, понял что не так. Чувствам нужно давать выход. Нельзя же любить и при этом вести себя как просто знакомые или друзья. Любовь подразумевает немного (немного?!) другой уровень: романтика, поцелуйчики, свидания и всё в этом роде. У них ничего этого не было и объяснять это тем, что они заняты под завязку, казалось нелепым. Для того, чтобы проявить знак внимания, не нужны специальные условия и куча времени. Он осыпал ими Юнги при малейшей возможности, частенько даже чересчур. Чимин переживал юношеские чувства, ему хотелось тепла и объятий, прикосновений рук и губ. Он чувствовал томление по ночам. Тело просило ласк, и самому хотелось их дарить. А тот, кто мог ему всё это дать и взять столько, сколько хотел, был рядом, но недоступный как отвесная скала. Он смотрел на работающего Юнги, на его профиль и представлял, как гладил бы это лицо… Он даже не знал, какая у него кожа наощупь. Она была такой белой, что он даже думал, что если дотронуться, то можно почувствовать холодок тончайшего фарфора. Он не знал чем он пахнет, если не просто пройти мимо или сесть рядом, а прижаться и зарыться в его волосах или уткнуться в шею. Иногда в своих мечтах он заходил совсем далеко, но в реальности ни-че-го. То, что их пугало в случае огласки, уходило на второй план, потому что все и так уже в курсе, но делают вид, что это всё не по-настоящему. И, впрочем, все они были недалеки от истины. Зато он больше не хотел вести себя так, словно это игра, а не что-то живое и реальное. Эмоциональный Чимин всегда бежал впереди сдержанного и рассудительного Юнги. Ему нужно не только знать причину, но и получить то, чего так хотелось. Любишь — покажи как любишь. Мне покажи, не людям. Решил пойти и спросить прямо, и будь что будет. В один из вечеров зашел в студию, Юнги был один. Чимин сел рядом и выдал тоном, не терпящим возражений: — Я хочу целоваться. Юнги помрачнел. — А ты нет? — Хочу. Чимин внимательно смотрит, переводя взгляд от одного зрачка Юнги к другому. А тот, помолчав и решив, что пора объясниться, прочистил горло и начал говорить. Он не готовил эту речь, хотя сказать, что его застали врасплох было нельзя. Она полилась экспромтом, поэтому мысли прыгали, но попадали в цель: — Чимин. Мы оба знаем, что твои и, тем более, мои ровесники уже вовсю целуются, занимаются сексом, даже женятся и рожают детей. — Да. — Но! Мы с тобой в разных весовых категориях. Я взрослый, ты — нет. Был бы я твоим ровесником и по обоюдному согласию, вряд ли бы мы остановились. А теперь представь. Твоему братишке 15 лет и к нему лезет какой-нибудь 20-летний мудак. — Убью. — Убить — не убьёшь, но посмотри как ты напрягся. У нас абсолютно та же ситуация. Не с такой разницей в возрасте, но сути это не меняет. И если бы у тебя был старший брат, он бы пришел и набил мне морду. В лучшем случае. Или, давай так: тебе 20, а мне 17. Понимаешь? Взрослый здесь я. И ответственность на мне. Дадим слабину, меня вполне могут засудить, а тебе сломают жизнь. Ты знаешь как это бывает — сожрут с потрохами, не подавятся. Если за сигарету или тату человека отменяют, то такое… Даже представлять не хочу. Юнги помолчал, не спуская с Чимина глаз. Потом уверенно произнёс: — Я не перешагну эту грань. Показалось, что в комнате натянулась какая-то невидимая струна, заставив воздух зазвенеть. — И буду ждать, пока ты не подрастёшь. — И поцеловать нельзя? — Представь, что я в армии. — Даже в армии дают отпуска. — Пак Чи Мин! — В голосе звучит укоризна. — Да понял я! А про себя подумал: «И не возразишь…» Юнги накрывает своими руками ладошки Чимина, у обоих получился жест, напоминающий молитвенный. Замечает, что тот сдерживается, хотя на языке явно что-то вертится. — Говори… — Голос смягчился. Чимин колеблется, но всё же спрашивает: — Тебе же, наверное, хочется нормальных отношений? А я тебя торможу. Юнги похлопал по пальчикам Чимина и выпустил из своих рук. — Мы с тобой варимся в одной кастрюле. Ты видишь, что у меня есть время строить отношения? Но не в этом даже дело. Тот, с кем я мог бы их построить, должен немного подрасти. И… — Он поколебался, сказать это или нет… — Что? — Тогда тебе придётся меня сдерживать. Чимин, услышав это, захотел немедленно оказаться в том будущем. Но увы, не так это работает. — А у тебя уже было что-нибудь раньше? — Было. В восьмом классе. Наверное, как у всех. Потом её семья переехала и на этом всё. — Тебе нравились девочки? — Сейчас мне нравится Чимин. И у тебя наверняка в школе тоже была… хм, назову это влюбленностью. — Ну… Было и не было… В 15 лет я одновременно был влюблен в мальчика и девочку, так получилось. Оба на год старше. Чимин задумался. — Мальчик привлекал меня больше, но взаимностью не отвечал. Смотрел как на пустое место. А к девочке было не подступиться, потому что для неё я был мелким. Так что дальше моих чувств дело не зашло. Они мне просто нравились. Знаешь, как цветы на клумбе — издали полюбовался и пошёл дальше. Тем более уже тогда я начал танцевать и было не до этого. Потом, первый опыт с девочкой. Ездили с родителями отдыхать… Ничего серьёзного, так, детские шалости на один вечер. А в меня были влюблены и не раз, но к ним не тянуло. И больше у тебя никого не было? — Был еще короткий «романтик». Уже здесь, в Сеуле. Но мы, скорее, хотели убедиться в своей ориентации, чем настоящих отношений. Их, как таковых, и не сложилось. По той же причине, что я уже говорил — вечно отсутствовал. С тех пор не видел его ни разу. А сейчас, вот мои отношения. Сидят передо мной и дуют губки. У тебя информация о моей личной жизни буквально из первых рук. Наклонился к Чимину и улыбнулся: — Еще вопросы есть? — Есть. — Ух-ты, ну давай, раз сегодня у нас вечер откровений. — Я тебя ревную. — Что? — по комнате рассыпались «к-к-к-к-к-к-к» — Юнги залился смехом. — Ну не смейся. Вообще не смешно. Чимин из маленького птенчика превратился в орла, выпускающего когти, взгляд как стрелы. Юнги смотрит на это чудесное превращение и мысленно отмечает: «Не такой уж ты и малыш, ишь как разгорячился!» — Да к кому меня ревновать? К синтезатору? — Хосок хён. Юнги сжал губы, чтобы не засмеяться в голос. — Маленький, ну нашел к кому. Он мне как братишка. Мы с ним очень дружны и работаем вместе три года. Это всё равно, если бы я тебя к Чонгуку приревновал. — Пусть он на тебя не вешается и не лезет обниматься. Тэхёну и Куке можно. Ему нет. — Вообще-то, никому нельзя. - ?! — Тих-тих-тихо, кроме тебя. И Хосок последний человек, к которому ты можешь меня ревновать. — Последний? Их что, целый список? Кто первый? — О-о-о! Вот к нему ревнуй. Сейчас покажу — опасный тип. Открывает телефон, ищет фото. — Ты хранишь его фото в своём телефоне?! Юнги не может сдержать улыбки — ревнующий Чимин для него в новинку. Нашёл и показывает то самое фото, под которым всем сообщил, что Чимин принадлежит только ему. — Вот. На этом список закончен. Чимин рассматривает фото как первый раз: — Я всегда такой, когда сплю? Мне тут 5 лет. — Ну… Не то что бы я часто рассматривал тебя спящего, но в общем да. Малыш. — А рассматривал? — Чимин хитро улыбается. — Когда поднимался на верхний ярус, а ты уже спал. Не рассматривал, а задерживал взгляд. А потом кто-то решил, что я буду спать внизу. Оба улыбнулись. Юнги закрыл телефон и убрал его в карман. Чимин вроде бы ответами удовлетворён, но увы, не до конца. Всё складывается не так, как ему бы хотелось. — А когда ты в меня влюбился? Юнги поколебавшись, снова берет телефон и прокручивает фотографии. Найдя нужную, помедлив, поворачивает к нему экран. На фото фигурка Чимина в приталенном костюме вишневого цвета, замершая в танцевальном движении, лицо повернуто к камере. — Мой прошлогодний ДР? Тебе понравилось? Юнги усмехается: — «Понравилось» не то слово. Меня как будто напалмом обожгло. Тогда я думал, что не доживу до утра. — Улыбается, вспомнив тот день. Да, теперь он может улыбаться, а тогда, тем ноябрьским вечером на диване у Тэяна ему хотелось умереть. Чимин вдруг сопоставляет что-то в уме: — Оу! — Возглас удивления. — Так это тогда ты стал меня избегать?! А я уже сто лет ищу ответ, в какой момент у нас всё сломалось той осенью. — Да, после твоего дня рождения. И именно по той причине, о чём мы сейчас ведём разговор. Наверное, я избегал тебя… как бы это сказать, слишком жёстко. Просто скрывать то, что чувствую, не мог. Надо было включать актёра, но в кино это несколько дублей и всё. А в жизни, когда мы 24 часа вместе, да ты ещё такой тактильный… Меня на столько не хватало. Думал, отстранюсь немного и дело сделано. Да ещё наивно полагал, что никто, кроме меня, не знает. А ты стал докапываться до причины и мне было уже не отвертеться. Потом ты узнал и стало ещё хуже. Видя твою реакцию, я думал, что ты искал только дружбу. — Я тогда в шок впал. Да ещё больной был, от неожиданности чуть голова не треснула. Я реально думал, что мне приснилось. Как это, «сам Шуга» в меня влюбился… — Что значит «сам»? — Я когда поступил в агентство и узнал вас, ты был для меня уже сложившимся артистом. И продюсером, и музыкантом, и тексты сам писал, сам исполнял. — Чимин, да какой сложившийся артист? Мне даже слышать это неловко. — Это ты со своей высоты смотришь. Вы шестеро были тогда уже на пути к вершине горы, а я только к подножию подошёл. Понятно, что мы все стажёры и готовились дебютировать, но вы уже столько умели. А я, что я? Только танцевать. — И очень хорошо танцевать, это сразу бросилось в глаза. — Да, но не так, как хотел учитель Сон. Я боялся, что вообще никогда вас не догоню. А о том, что ты можешь в меня влюбиться, даже не думал. Хотя сам втрескался. И не только как в какого-то артиста. Мне можно было ещё работать с тобой и дружить. Представляешь какое бинго? — Ну, бинго, это когда артист тебе ещё и взаимностью ответил. — Ответить-то ответил, но у меня в голове вообще не складывалось: влюбился и бегает как чёрт от ладана. Что только я не передумал за эти два месяца. — Думал, что я тебя оттолкну? — Нет. До твоего признания мне это в голову не приходило. А после думал, что ты как раз этого боишься. — Именно так и было. — И к тебе ж тогда подступиться было нельзя, как я мог дать тебе понять, что не оттолкну? — И санкции не сбрасывай со счетов. Я боялся тебя подставить. Никогда бы себе не простил, если бы нас выперли. — Ну и санкции, конечно. Кругом засада. Хотя я об этом особенно и не думал. Мне нужно было вернуть тебя. — Откровение за откровение: а ты когда в меня влюбился? — Точно не скажу, не знаю, но мне кажется, что всегда. — Чимин улыбается. — И этот костюм, — показывает на фото в телефоне Юнги, — я для тебя надел. Юнги открыл рот от удивления: — Для меня? — Да. Хотел произвести впечатление. — Ты даже представить себе не можешь, как тебе это удалось! — Ну вот и подумай теперь. Я хотел произвести впечатление, а добился того, что ты в мою сторону перестал смотреть. Я, главное, не сразу это понял. А потом, ну… когда я тебя к стенке припёр и выбил из тебя признание, на следующий день тебя вдруг нигде не стало. Где Шуга? А нигде. Я так ждал тренировок, чтобы ты был рядом и никуда не исчезал. Хорошо, что у меня с самооценкой всё нормально, а то бы сломался, наверное. Чимин сидел опустив голову, смотря на свои пальцы и поглаживая их друг о друга. Крепко задумался. Юнги, глядя на него, видел, как как по его лицу то тень пробежит, то губки сожмутся, то брови нахмурятся. — Чимин, мне жаль, что так получилось. Главное, что сейчас мы с этим разобрались. И моё чувство к тебе не изменилось. Оно добавило ответственности. — Шуга… — Да? — Ты поэтому решил так распределить комнаты? Ты думал я тебя соблазню? — Нет, не поэтому. Ты и так, без отдельной комнаты делаешь это постоянно. Соблазнение родилось вместе с тобой, и ты это знаешь. Бедные фанатки. — Ну про фанаток кто бы говорил. Сам ещё тот провокатор. На фанвстречах все камеры устремлены на тебя. — Ну, не все. И слава богу. Но есть такое… Это часть нашей работы. Надеюсь, ты не ревнуешь? — На сцене — нет. — Чимин улыбнулся. — Наоборот, я их так понимаю… Но ответь на мой вопрос. Почему мы живём в разных комнатах? — Дело не в том, что я боюсь сорваться. Да, крышу ты мне сносишь, но я умею держать себя в руках. Одна из причин — стафф. Пока мы врозь, всё, что они могут там себе вообразить, на уровне воображения и останется. А будь мы в одной комнате, это как неопровержимое доказательство. Понятно, что если бы мы захотели, нас бы не остановило то, что мы в разных комнатах. — Естественно. — Но есть какие-то рамки. Вот в них я и попытался уложиться. Не пойман — не вор, как говорится. — То есть когда ты сказал, что это в наших с тобой интересах, ты это имел ввиду? — Да, и это тоже. — А что ещё? Какая вторая причина? Ты сказал, что одна из причин стафф. — Есть ещё одна, она вытекает из первой. И о ней я не скажу. — Почему? — Потому что она не зависит от нас с тобой. — Король интриги. Если когда-нибудь меня разорвёт от любопытства — не плачь. — Не разорвёт. Ты умный парень и знаешь, что если я что-то делаю, это не просто так. — Не скажешь? — Нет. — А если я сам докопаюсь? — Пока особо не копай, рано… — Юнги резко захлопнул рот обеими руками, понимая, что сказал лишнего. — Оба-на! Спасибо, теперь хотя бы понятно куда копать… — Блин. Не удивлюсь, если ты прийдешь завтра и выложишь ответ на блюдечке… А если серьёзно, Чимин, за нами следят тысячи глаз. И не все, как ты понимаешь, с любовью. Допустим малейшую оплошность, оступимся, руки не подадут, а затоптать — это с удовольствием. И чтобы закончить разговор: существуют другие способы тратить энергию и снимать напряжение. Чимин, сдерживая улыбку, поднял голову. Юнги понял, о чём тот подумал и, смеясь, продолжил: — Это, кстати, тоже работает. Природа о нас позаботилась. Щелкнул пальцем по маленькому носику. — Но я о другом. Сцена. Музыка. Вот здесь не сдерживай себя, давай волю чувствам. И знай, у тебя всегда есть хотя бы один зритель, который без ума… от твоего таланта. Хотел сказать «от тебя», но прикусил язык. Чимин подёргал в руках завязки на своём худи и, смущаясь, произнёс: — Меня… плавит от твоего взгляда, когда я танцую. И безумно заводит. — Знаю. — Юнги чуть-чуть отодвинулся. — Но… это пока всё, что мне можно — смотреть на тебя. И господи, дай мне сил… Ты такой красивый… — Да ну тебя, засмущал… Мне тоже, получается, можно только смотреть… А так хочется целоваться. И почему-то в их маленькой студии закончился кислород. Или это они сами затаили дыхание, подавляя желание близости. И если бы не весь предыдущий разговор, кто-то бы наделал глупостей… *** После этого вечера казалось, что Чимин подуспокоился. Хоть он и не получил того, что искал, но отсутствие знаков внимания стало понятным и больше так не напрягало. Да, хотелось, да, тянуло, но Юнги прав. Их и без всяких поводов хейтили так, что дух захватывало, а если дать повод, то сотрут с лица земли. Зато Юнги покой только снился. Мало того, что он сдерживал себя, ему приходилось держать ухо востро за них двоих. Спустя две недели, они поехали на съемки какой-то коммерческой рекламы. Их усадили на кресла и диван вокруг невысокого стола, который обычно используют для рассадки на полу. Поэтому они сидели возвышаясь над тарелками. Начали тренироваться в изображении вкуса. Было очень смешно, потому что ты ешь всего лишь курицу, а показать надо, что испытываешь неземное блаженство. Нахохотались тогда до слёз. В какой-то момент Юнги заметил, что Чимин, сидящий напротив, притих и уж очень настойчиво обгладывает ножку курицы, на которой уже почти не осталось мяса. При этом смотрит в его сторону и думает явно не о том, что ест. Куда смотрел Чимин, Юнги понял сразу. Точно, прицельно в его пах. Юнги поискал монитор, где было виден крупным планом его диванчик и он сам. «Какой неудачный крой брюк.» — Пронеслось в голове. Брюки были сшиты из очень тонкой ткани и плотно облегали его бёдра. Он сидел, раздвинув ноги, не больше и не меньше, чем обычно, но то, куда смотрел Чимин, выпирало. И хотя он не чувствовал ни тени возбуждения, выпирало внушительно. «Ну извините, что выросло, то выросло. Нужно срочно отвлечь пацана.» — Чимин, передай салфетку! Рядом с Юнги стояла точно такая же коробка, но это было первым, что пришло в голову. Тот встрепенулся, вытащил, наконец, изо рта косточку, которую до этого самозабвенно посасывал, нашел салфетки и передавая, потянулся к нему. Затем косточка отправилась в мусорную корзинку под столом. А Юнги, вытирая чистые руки, повернулся чуть боком, сдвинув колени, намереваясь больше никогда эти брюки не надевать. По крайней мере перед Чимином. *** Парень подрастал. Природа не стояла на месте и на Чимина иногда находило. То ли терпение лопалось, то ли просто хотелось поиграть, чтобы хоть как-то выпустить накопившуюся энергию, он как будто говорил себе: «Надоело прятаться, надоело ждать, я хочу здесь и сейчас, и что вы мне сделаете?» Никто ничего делать ему не собирался, маленький провокатор шалил и обстраивал свои шалости так, что по сути и не придерёшься. Так они могли столкнуться телами в тесном пространстве маленьких сцен, рука нечаянно могла скользнуть ниже пояса, или провокационный взгляд, улыбка, якобы предназначенные не ему, а куда то к трибунам, но с обязательной проверкой: «Ты видел? Это тебе.» Если это было на концерте, Юнги делал Poker face, если перед камерой на записях, то выжидал, когда пацан наиграется и сам уйдет, а менеджеры на монтаже вырежут излишнюю тактильность. А если они оставались одни, тот и вовсе распускал руки, на что Юнги больше жизни хотелось ответить, но приходилось вести себя как бесчувственный чурбан и всячески эти поползновения пресекать. И давил на жалость, потому что «Я не каменный и не железный, Чимин, это жестоко.» Юнги влюблён и хотелось иногда плюнуть на барьеры, которые сам же установил, сграбастать этого непоседу, унести на край света, чтобы им никто не мешал. Но кто ж ему позволит? Он сам себе «полиция нравов». Понимая, чем это чревато для них обоих, держался. Спасали бешенные последебютные нагрузки, сильнейший недосып и усталость. Это приглушало нехватку романтики и секса. Главное, они были рядом, каждый день, каждую минуту. Оба знали, что чувство взаимно и просто надо немного подождать.

***