You-know-I-know

***

Выйдя из машины, они, не сговариваясь, сразу же ушли в свою комнату — тем самым лишив кого-либо возможности задавать им вопросы, если бы такие вообще появились. Но сейчас в ней было почти тесно. Всё как обычно — стены, мебель, привычный свет — всё вдруг оказалось слишком близко, давяще близко. Не из-за пространства, а из-за того, что то, что обычно помогало, сейчас не давало ожидаемого облегчения. Комната, ещё утром казавшаяся чем-то вроде убежища, встретила их так, будто за день перестала быть прежней и больше не давала ощущения безопасности, а лишь имитировала её. Отделяя их от остального мира, она стала ещё одной границей, переступив через которую, они перешли из большой клетки в маленькую. Чимин повернулся к Юнги и обнял его, не произнеся ни слова. И это само по себе было непривычным. Не потому что раньше было много слов — скорее потому, что обычно тишина между ними была понятной, заполненной чем-то простым: усталостью, привычкой, ожиданием сна. Сейчас же в этом молчании и нежелании заходить внутрь чувствовалось что-то новое. Юнги понимает это как отсутствие привычной обстановки. Молчание между ними похоже на усталость от внешнего мира, которую они принесли с собой и заполнили ею всё пространство. А значит и здесь не отпустит, они не смогут расслабиться и забыться. Для Чимина это молчание стало слишком громким для их маленькой комнаты. Как в ту ночь, когда Юнги был в больнице, а он, оставшись один, мог слышать эту тишину. Но сейчас Юнги рядом, тёплый и живой, не отдалившийся, а между ними всё равно остаётся что-то невысказанное. Весь день они почти не разговаривали — и лёгкость всё ещё не вернулась. Хотелось попросить прощения у Юнги не за то, что сделал сам, а за других, которые довели их до этого состояния. Его пальцы цепляются за край одежды Юнги — не как привычный жест перед сном, а как единственное узнаваемое движение, которое почему-то оказалось не там, где ему положено. И этот милый жест сейчас показал, насколько маленьким стал их безопасный мир — если его вообще ещё можно было так назвать. И Чимину вдруг становится необходимым проверить, существует ли ещё место, в котором они не будут чувствовать себя запертыми. — Давай уйдем отсюда. — Голос Чимина звучит глухо, где-то между шеей Юнги и воротником его куртки. В первый момент Юнги удивляют не сами слова, а то, что эта возможность вдруг оказывается реальной — клетка есть, но она всё ещё открыта. Насколько же сломленным он стал себя ощущать, если мысль о том, что можно выйти и провести вечер без чужого контроля, перестала приходить в голову сама собой. Ещё три недели назад это было бы просто желанием, чем-то обычным, что они сделали бы, не задумываясь, но сейчас между тем, что можно хотеть, и тем, что можно сделать, воткнули барьер, который успел стать молчаливым напоминанием, что после каждого их действия могут наступить последствия. Ему становится неприятно от мысли, что их приучили сомневаться даже в самых простых вещах. Запрет можно обойти. Сомнение остается даже тогда, когда ты один на один со своим временем и желанием. И именно поэтому просьба Чимина прозвучала до странного просто. — Давай уйдём отсюда. Чимин уже это решил. Он не предлагает, не проверяет, можно ли. Просто уходит из этого состояния первым. Юнги не отвечает, но сразу же откликается — чуть сильнее прижимает Чимина к себе, как в подтверждение, что услышал. Он приподнял его над полом и повернулся с ним к двери: — Сегодня ты выбираешь куда мы пойдем. Ключи от машины брать? — Да. На улице стало легче — обычный вечер, люди, свет. Они никого не знают. Их никто не знает. И это именно то, что сейчас им было нужно. Уже подходя к машине, Юнги как бы приходит в себя. Он открывает дверцу перед Чимином, ждёт, пока тот усядется, закрывает её и обходит машину спереди, на секунду задерживая взгляд на нём через стекло и улыбаясь. — Ты чего? — спросил Чимин, когда он сел в машину и стал пристегивать ремень. — Не знаю. Просто нормально как-то стало. Чимин ничего не ответил, чувствуя, что испытывает то же самое. Юнги посмотрел на него и предложил: — Я слежу за дорогой, а ты выбираешь, где нам остановиться. — Меня радует уже просто то, что мы куда-то едем. — Да. Можем просто покататься, если хочешь. — Нет, хочу шума, смеяться и веселиться. — Выбирай. Весь Сеул перед тобой. *** Караоке-бар, который попался им по дороге, был как раз тем подходящим вариантом, где можно весело провести время. Вывеска светилась и мигала так ярко, будто старалась не остаться незамеченной. Чимин, увидев её, захлопал в ладошки: — Смотри! Пойдем сюда? Юнги свернул с дороги, нашёл место для парковки, и они вышли из машины. Потом натянули бейсболки, скрыв почти половину лица, надели темные очки, которые в заведении с яркой светомузыкой не показались бы неуместными. Дверь открывалась и закрывалась перед посетителями, выпуская наружу вместе с ними обрывки музыки и смеха. Внутри было людно, шумно и хаотично. Кто-то пел мимо нот, кто-то смеялся слишком громко, кто-то просто сидел с напитком, наблюдая за происходящим — компании, парочки, одиночки. Они заняли место сбоку, где свет был слегка приглушён — никем неузнанные и ничем не отличающиеся от всех остальных. В этой обстановке всё наслаивалось одно на другое, не оставляя внимательному взгляду возможности проявить к ним интерес или — что совсем не входило в их планы — узнать их. Постепенно они перестают прислушиваться к каждому новому голосу у входа и проверять, не задержался ли кто-то на них слишком долгим взглядом. Их могли заметить на секунду — и тут же потерять среди других лиц. Странно, но впервые за долгое время это ощущалось не как попытка спрятаться, а наоборот — как возможность спокойно раствориться среди людей. Просто быть ещё двумя посетителями, пришедшими провести свободный вечер. В какой-то момент Чимин начинает подпевать песне — сначала тихо, почти себе под нос, потом уже нормально, вместе со всеми, когда припев подхватывает половина зала. Без микрофона, без сцены, без необходимости звучать идеально. Юнги смотрит на него и улыбается. — Ты всё равно поёшь лучше всех. Чимин на секунду замирает, смакуя эту привычную прямоту, по которой успел соскучиться — Юнги всегда найдет возможность подчеркнуть, что любит его, но в последние дни этого сильно не хватало. — Правда? — Мм. — Значит, тебе нравится слушать меня? — Обожаю. Чимин придвигается ближе, опирается локтем на стол и смотрит на него с довольной улыбкой, забыв про песню. — А ты сейчас прозвучал как мой фанат. Юнги хмыкает и, не задумываясь, отвечает: — Я и есть твой главный фанат. Ты знаешь. — Я знаю. Они смотрят друг на друга чуть дольше, чем нужно для обычного разговора. Чимин откидывается назад, не отводя глаз. — И что теперь? Юнги пожимает плечами. — Теперь ты пьёшь, поёшь и… Он не успевает договорить. Чимин улыбнулся так, что дыхание у Юнги замедлилось, а сердце, наоборот, забилось вдвое быстрее. Он чувствует, как упругое бедро уже вплотную придвинулось к нему, как будто своей фразой он сам спровоцировал Чимина на флирт. — Что именно «и»? — Не знаю. Я забыл. Чимин усмехается, чуть наклонив голову. — Мм… мне нравится. — Что? Чимин отвечает не сразу, он берёт всё свое время, чтобы полюбоваться Юнги, ставшим наконец мягким и расслабленным. Улыбка становится шире: — Что рядом со мной ты забываешься. Юнги держит в руке стакан, иногда делает глоток, но не отвечает. Чимин его и не торопит. Смотрит на него спокойно, иногда смеётся — коротко, без причины, и Юнги реагирует не словами, а взглядом. Со стороны это просто двое парней, которые смеются над чем-то и легко остаются рядом друг с другом, не замечая, как постепенно исчезает расстояние между ними. Но кто на это обратит внимание, когда в баре тесно. Час в караоке прошёл незаметно — в смене песен и голосов время перестало ощущаться. Им стало легче дышать, и напряжение, оставшееся снаружи, постепенно растворилось. Радость от того, что их не узнали, будто сняла внутренний тормоз — и Чимин, услышав очередную ритмичную музыку, на секунду оглядывается, потом встаёт, и выбирается из-за стола. — Я сейчас. Юнги поднимает на него взгляд. — Куда ты? Чимин улыбается уже на ходу. — Увидишь. И идёт к небольшой толпе у экрана с текстом песни. Сначала ничего особенного — просто парень, который оказался рядом и влился в танцевальные движения. Но через пару секунд он уже попадает в ритм: движение плеч, шаг, взгляд. Он не старается привлечь внимание — просто включается в знакомый всем танец из трендов, который тут явно все знают. Сначала повторяет один человек, потом ещё двое, и через пару секунд это распространяется уже на всех, кто вышел на танцпол. Он остаётся внутри толпы, не отделяясь от неё. Никакого «смотри на меня», потому что знает, что тот человек, для которого он танцует, делает это без всякой просьбы. Юнги оставшись за столом, слушает громкую музыку, под которую двигается толпа людей, и смотрит только на Чимина. Тот делает знакомые танцевальные движения, без усилия и явно получая от этого удовольствие. И в какой-то момент из колонок звучит их песня. Не ремикс, а та, с которой они выходят на сцену. Она врезается в шум зала и на секунду меняет всё внутри. Чимин не сбивается. Он продолжает двигаться, как будто ничего не произошло, хотя не может скрыть радости и удивления. Но его движения становятся чуть собраннее, точнее, как на сцене. Юнги видит сразу, как Чимин за долю секунды выравнивает шаг — ноги и руки всё помнят. Происходит это раньше, чем тот успевает сообразить, что может выделиться. И, спохватившись, тут же собирается и возвращается в обычный танец, надеясь, что ничем себя не выдал. Но при этом улыбается так, как улыбаются люди, которые слишком хорошо понимают, как легко выдать себя даже в мелочах — в жесте, в повороте головы, в том, как звучит смех. И от этого становится только смешнее: он будто ловит себя на том, как трудно быть незаметным. Но почти с детским упрямством продолжает пытаться остаться неузнанным, зная, что возможно уже поздно. У него слегка щекочет нервы, он смеётся — над собой, над этой неизбежной тягой к сцене, которая живёт в нём. Над памятью тела, которое знает что происходит, когда тебя все видят. Над тем, что сейчас это лишнее, но как спрятать то, с чем существуешь почти всю свою жизнь. В этот момент начинается рэп Юнги. Он никак не реагирует и продолжает смотреть на Чимина, не вмешиваясь, лишь спокойно отмечая, как в нём что-то меняется. Внешне всё ещё выглядит так, будто их пронесло. И оба продолжают в это верить, отбрасывая мысли о том, что в толпе могут быть те, кто считывает не лица, а движения, которые они могли видеть на экране много раз. И возможно, уже кто-то задаётся вопросом: не слишком ли это удачное совпадение пластики и что это не может быть просто похожий человек. И вдруг сбоку, почти перекрывая музыку, слышится: — Чимин? Не громко — но достаточно, чтобы голос был услышан. В толчее никто резко не оборачивается, но понимание того, что его, возможно, узнали, напрягает обоих. Юнги сразу замечает её. Он хорошо знает этот взгляд: когда человек уже почти уверен, но всё ещё боится поверить себе. Девушка несколько раз переводит глаза с танцпола на друзей, будто ищет подтверждение со стороны, потом снова смотрит на Чимина. И в какой-то момент Юнги понимает — она смотрит уже не как случайный человек, которому понравился танец. Она пытается узнать. Чимин не замирает, а переходит в более простой, ровный шаг, как будто двигается в такт музыке, но уже не «в ней», а под нее, без узнаваемых связок — обычное движение человека в толпе. И ему это почти удаётся. Юнги остаётся за столом, но взгляд становится чуть собраннее. Им не нужно переглядываться — оба понимают одно и то же. Секунда тянется, но тот, кто произнёс имя, больше не повторяет его. Наоборот, сконфуженно замолкает, будто сам понял, что привлёк внимание к себе, а не к парню на танцполе. Чимин продолжает двигаться, делая вид, что не слышал своего имени, смешиваясь с остальными танцующими, как ни в чем не бывало. Он спокойно заканчивает танец и когда музыка обрывается, а люди замирают в ожидании следующего трека, он просто сходит с танцпола и в общем потоке, с теми, кто возвращается к своим столам и напиткам, идет в полумрак. К Юнги он сразу не подходит. Остаётся чуть в стороне, будто направляется к бару, и этим не привлекает лишнего внимания ни к себе, ни к Юнги, ни к их столу. У бара заказывает один напиток, спокойно ждёт, пока его приготовят. Только после этого возвращается и садится рядом с Юнги — чуть поодаль, не вплотную, а оставляя между ними обычную дистанцию двух случайных посетителей. Не заговаривает с ним и не смотрит в его сторону. Юнги тоже не поворачивается к нему навстречу, а продолжает смотреть на танцпол, как и раньше, прикрывая своё лицо стаканом. Но прежнего спокойствия уже нет. За ними наблюдает та девушка, ненавязчиво, не напрямую, а как бы пытаясь убедить саму себя, что не ошиблась. Музыка всё так же гремит, люди продолжают смеяться и двигаться, но внутри уже появляется это знакомое напряжение, которое невозможно перепутать ни с чем другим. И хотя никто ещё к ним не подходит, они одновременно думают об одном и том же: пора уходить, пока это остаётся лишь подозрением. Юнги поворачивает голову и, не глядя на Чимина, говорит в пустоту: — Нас заметили. — Да. Уходим? — Чимин делает последний глоток и ставит стакан на стол. — Иди первым. Возьми ключи и жди меня в машине. Юнги поднимается из-за стола и, проходя мимо Чимина в сторону бара, передает ему ключи, пряча телом этот жест так, чтобы девушка ничего не увидела. Чимин подхватывает ключи, сжимает их в ладони и, посидев еще пару секунд, спокойно встаёт и идёт к выходу. Юнги задерживается у бара. Берёт салфетку — просто чтобы занять руки, будто это и было то, зачем он сюда подошел. Проводит ею по пальцам, не спеша, создавая впечатление, что ждёт, когда бармен освободится. Бармен спрашивает у него, хочет ли он заказать что-то еще, но он машет отрицательно головой и спрашивает до скольки они открыты. Получив ответ, тоже идет к выходу. Проходя мимо их столика, он мельком смотрит в сторону девушки и с облегчением выдыхает. Она всё ещё внутри бара, занята чем-то своим и не обращает внимание на него. Значит она не связала парня «похожего» на Чимина с Юнги и не пошла за ними следом, чтобы приблизиться и убедиться в том, что была права. А возможно, смотрит в интернете видео с их выступлением, пытаясь сравнить то, что на записи с тем, что видела своими глазами. Чимин стоял у машины, опираясь на бампер и покручивая ключи на пальце — будто ничего особенного не произошло. Юнги направился к нему без спешки, до конца выдерживая спокойствие, чтобы не привлекать внимания излишней суетливостью. Оба улыбаются. Когда он подходит ближе, Чимин протягивает ему ключи и тот, щелкнув замком, открывает двери и ждет, когда Чимин сядет на свое место. Затем садится сам, краем глаза поглядывая на двери бара. Но за ними никто не бежит. — Почти засветились, —говорит Чимин, посмеиваясь над тем, как легко они вышли из ситуации. Юнги коротко усмехается. — Хорошо, что ты был в толпе и смог затеряться. — Да, получилось, будто она позвала какого-то Чимина. Никто особо не заострил на этом внимания. Юнги смеется, но с явным облегчением: — Но ещё шаг — и было бы весело. Ты бы видел, как она на тебя смотрела. — Я поэтому к тебе не подошёл. Двоих бы она сразу вычислила. Один может быть и похож, но двое — это уже слишком. И через пять минут во всех соцсетях: Чимин и Юнги из БТС были замечены в баре караоке вдвоём. И фото, видео с разных ракурсов. — Ох, нам просто повезло, что мы в этот момент были врозь. Юнги завёл мотор и начал мягко выруливать с парковки. Прежде чем покинуть её, спросил: — Ты голоден? — Слуу-уушай… — Что? — Давай сейчас обновим наш чайник. Мы еще даже ни разу чаю не попили из него и лапшу не заварили. Нам всё время что-то мешает. — На общей кухне? — Ещё чего. В нашей комнате. Мы для чего его купили? — Для горячей лапши между двумя оргазмами. — Ххахахахах, ты сейчас это специально сказал? — Чимини, только не говори, что тебя это смутило. — Зато ты такой довольный. — Ну ведь изначально это же и было главным мотивом покупки. — Ты не поверишь, но я не забыл. — Ну вот, я теперь самый неприличный персонаж во всей этой истории. — Это то, что мне в тебе нравится, не переживай. Чимин хмыкает и отворачивается к окну, но улыбка ещё держится на губах. Юнги, почти серьёзно: — Поддерживаю предложение. Давай вернемся в ту точку, из которой нас вырвали. — Оличная идея. — Значит домой? К чайнику? — Ой, не начинай снова. Чайник еще нужно заслужить. — Хахха, я думаю, с этим у нас проблем не будет. — Юнги хитро улыбается, не отводя глаз от дороги. — Вот уж в чём-в чём, а в этом я не сомневаюсь. Они немного помолчали, радуясь тому, что вернулись к обычной манере общения. Затем Чимин сказал: — У меня есть вопросик. — Ой, как же я по ним скучал, по твоим вопросикам. — Тогда ответь честно. — Когда я тебе врал? — Почему ты всегда открываешь двери передо мной? Юнги не реагирует, ведёт машину так, будто собирается оставить вопрос без ответа. Но Чимин не отступает — не повторяет, просто ждёт. Тогда он спокойно отвечает: — Потому что они закрыты. Чимин тихо хмыкает. — Это не ответ. Юнги чуть пожимает плечами, не отрывая взгляда от дороги: — Этот — самый простой. Чимин смотрит на него, показывая всем видом, что такими ответами от него не избавишься. — Ну, или потому, что я подхожу к ним первым. Вот. Да. — В машине? К дверце с моей стороны? Юнги хмыкает, снижая скорость на светофоре. Он понимает, что его поймали — этот жест слишком красноречив и просто за вежливость не сойдет. — Ты хочешь найти в этом смысл? Чимин, кладя руку на бедро Юнги и улыбаясь, тихо произносит: — Он там есть. Юнги молча следит за светофором и когда загорается зеленый, мягко трогает машину с места. — Потому что мне… так… нужно. Чимин поворачивается к нему. — Скажи, почему? Чимин не давит и ему не нужен идеальный ответ. Он просто хочет, чтобы Юнги понял, что рядом с ним можно говорить вслух о таких вещах, которые тот привык прятать за молчанием. И у него теплеет на душе, когда он видит, что Юнги не замыкается, а улыбается. А Юнги, придумав что сказать, в уверенности, что Чимину это понравится, не моргнув глазом, выдает: — Если ты идёшь первым — я смотрю, как ты идёшь, а не думаю о том, куда ты идёшь. А если я занят дверью, ты просто проходишь мимо. Я хотя бы не ем тебя глазами на виду у всех. Такой ответ тебя устраивает? — Хихи, если дело в этом, то я хочу, чтобы ты на меня смотрел и хочу быть впереди. Но ты же опять увернулся от ответа, да? Юнги вздохнул: — Ох, ничего от тебя не спрячешь. Он задумался. — Ну, а если серьезно, то… Я не могу бросить тебя одного на улице и зайти в дом или сесть в машину, пока не убедился, что ты уже внутри. Поэтому я делаю это. Это правда. Видишь какой длинный ответ получился? — А сейчас в баре тогда? Я был на улице один… — Ну, так это же очевидно, нет? Ты был на пути к спасению, я остался для сдерживания возможных волнений. Чимин, с удивлением в голосе, будто что-то новое ему открылось в Юнги, говорит: — Ты так обо мне беспокоишься? — Хочу о тебе заботиться. Это и есть ответ на твой вопрос. Чимин на секунду теряется, не до конца понимая, что с этим делать, и это лёгкое замешательство смешивается с тёплым, почти неуловимым удовольствием. — Я не думал об этом так. Тогда открывай. Юнги коротко усмехается, не отрывая взгляда от дороги. — Я так и делаю. — Я сейчас заплачу. — Это хорошие слёзы. — Ты правда меня так любишь? — Это ничем не измеряется. Я делаю так, как чувствую. — Я хочу тебя поцеловать. Можно? — Малыш, тут нельзя останавливаться… Сейчас приедем домой — я весь в твоем распоряжении. — Юнги… — Да? — Просто назвал твоё имя… Оба немного помолчали. Чимин смотрит в окно, будто даёт себе время уложить в голове услышанное, и только потом медленно выдыхает. В машине тихо, даже радио молчит, и он снова поворачивается к Юнги. — Как ты думаешь?.. — О чём? — Он отвязался от нас или совсем хочет по рукам и ногам связать? — Непонятно. Хотя… Судя по его поведению сегодня, он полностью отстранился, даже вечером не довёз нас до общежития, как делал все эти годы, а просто сел и уехал по своим делам. Если бы он хотел сделать контроль строже, то вряд ли бы так поступил. — Это настораживает — с чего бы вдруг? — Да. Мне тоже это давит на мозг. — Скажи… О чём ты подумал сегодня днём, когда погладил меня по волосам в машине? Юнги, помолчал, вспоминая те ощущения. — Мне показалось, что если я этого не сделаю, у меня кровь носом пойдет. Я просто физически ощутил потребность прикоснуться к тебе. — Я же рядом был, прижимался к тебе. — Да, но… тут другое… Когда ты положил голову мне на плечо, я хотел тебя обнять, а рука осталась лежать как каменная. Я был в шоке от этого. За несколько дней он всё в нас убил. Мне уже хотелось и ему назло сделать, и вернуть свое право сделать это не потому что мне разрешили, а потому что я сам хочу. Они помолчали. — Помнишь, как в самолете, мы не смогли поменяться местами, чтобы сесть рядом из-за того, что это не принято из соображений безопасности. И нам с тобой даже в голову не пришло взбунтоваться или ослушаться, потому что направлено было не против нас, а касалось всех. Общее правило для всех. А то, что он делал с нами в туре и особенно на съемках рекламы, это именно против нас, наших отношений. Хотя в принципе, если разобраться, мы ему даже поводов не давали. Я до сих пор не понял, чего он вдруг так остро стал реагировать… — Вроде бы в туре он не был ещё таким жёстким. Это началось уже на съёмках рекламы. Первые дни я ещё не до конца верил, что это намеренно — думал, мне просто кажется, что нас всё время разводят по разным сторонам. Даже в одном кадре, но в разных углах. И шло это не от съёмочной группы — всё было его рук дело. — Давай ещё пару дней к нему присмотримся и если он продолжит, то начнем делать что-то в свою защиту. Ладно — контракт, запреты, его работа, но он же нам дышать не дает. Ты всё время закрыт и плачешь. Я за неделю ни одной песни не написал. Мне в голову ничего, кроме этого, не лезет. — Давай. И не будем про него сейчас вспоминать. Мы провели такой хороший вечер. — Вот именно. Тем более, мы уже приехали и у нас есть дела поважнее, чем говорить о нем. Он останавливает машину и едва заметно подмигивает, намекая на разговор, в котором ему удалось пусть на секунду, но смутить Чимина. Но тот уже собран и отвечает ему улыбкой, которая мгновенно ломает любую оборону Юнги. Они вернулись домой уже другими — расслабленными, немного уставшими в хорошем смысле этого слова. Иногда, чтобы перестать чувствовать себя запертым, достаточно ненадолго выйти наружу, как обычным людям. А потом вернуться туда, где тебе хорошо не из-за места, а из-за человека рядом. В этот вечер — точно. Потому что за несколько часов среди чужих голосов, света и музыки они неожиданно вспомнили, что всё ещё умеют жить не только внутри своего графика, но и рядом друг с другом. И сейчас это ощущалось особенно ясно. Никто из них не говорил об этом вслух, но оба уже понимали: этот вечер не закончится вместе с дорогой домой. Он лишь перетечёт в ночь, медленную, тёплую и только для них.

***