Дзёнэцу: безумная страсть

Если вы увидите ошибочки отметьте в ПБ. Заранее спасибо ;) Страсть рвала их на части. Она не была нежной — она была голодной, свирепой. Бросалась в грудь, крутилась в животе, как яростный зверь, рвущийся наружу. Тобирама не думал. Мысли горели дотла. Он чувствовал, как всё его тело напряжено, как пальцы подрагивают от желания вцепиться, сорвать, разорвать на части это чёртово полотно одежды, мешающее добраться до горячей кожи, до жара, пульсирующего под ней. Он хотел встать на колени. Не из покорности — из чистого, бешеного вожделения. Прижаться губами к бёдрам, провести языком по чувствительной коже, врезаться дыханием туда, где начинается дрожь. Почувствовать, как он замирает от каждого прикосновения, от каждого звука, что срывается с его губ. Он бы застонал — низко, глухо, почти с рычанием. Не молился бы — пожирал. Без стыда, без тормозов. Только жажда. Только тело. Только вкус власти и подчинения, скрученный в один тугой, влажный, безумный узел. Казалось, стоит ему лишь наклониться чуть ниже — и губы коснутся напряженного члена, горячей плоти. Он мог почувствовать вкус, вдохнуть запах, зарыться глубже в мощных бедрах, теряясь в этом жаре и плотности. Широкая, тяжёлая ладонь сжала его волосы — грубо, но с тем особым нажимом, от которого по позвоночнику пробегал огонь. Пальцы скользили по коже головы, будто говорили: «Посмотри на себя… Какой ты послушный. Какой страстный. Дикий. Дай мне большего, ещё» Он больше не держался. Срывался — с разума, с самообладания. Он кусал, оставлял следы — не просто засосы, а пометки, клеймо: это принадлежало ему. Сверху донёсся низкий, сдавленный стон — как гул грома, проходящий сквозь кости. Он хотел ещё. Хотел глубже. Жестче. До предела. Каждый в округе, в деревне, в клане считал его зажатым, строгим до костей. Словно монах, запечатанный в коробку, связанный верёвкой, холодный до бесчувствия. Как же они ошибались. Наивные, глупые люди. Самая сладкая закуска часто выглядит просто — до первой капли, до первого укуса. Он всегда был прям в желаниях. Если чего-то хотел — добивался, как удав: медленно, методично, неотвратимо. Без лишней суеты. Без пощады. Когда его ладони опустились на бёдра — крепко, чтобы удержать ритм, чтобы контролировать — он отстранился чуть дальше, позволяя дыханию пройтись по крайней плоти. И тогда… он замурлыкал. И сильнее погрузился, до основания, ощущая полноту и тяжесть во рту. Неосознанно. Низко. С чувством. А в ответ — низкий, грохочущий вскрик. Сладкий, рвущийся изнутри. Такой, ради которого стоило потерять контроль. Он закатил глаза, утопая в наслаждении, ощущая, как его тело сдавливает жар, а где-то глубоко в груди — горечь от слишком ярких, переполняющих ощущений. Лёгкая слеза скатилась по щеке, но не от боли, а от той безумной сладости, что заливает всё, не оставляя ни капли на возврат. В ушах его стон смешался с шепотом — низким, шипящим, как языки пламени, ласкающими его кожу, — «Тобирама… сильнее… сильнее…» Как отказаться, когда его просят так, с таким звуком, сладким, будто в каждое слово вложена просьба, которую невозможно не исполнить? К чёрту кислород, чёрт с ним. Он мог дышать потом. Сейчас ему нужно было больше, глубже, сильнее — это требовало не просто действия, а взрывной потребности в немедленной отдаче. Он готов был потерять сознание, если бы только смог достичь этой точки. Ему нужно было глубже. Ладонь на его голове сжалась, вцепившись в волосы, будто хотела вдавить его в кожу. Он не отступил. Его пальцы, скользнув по коже, оставили на толстых бёдрах длинные, острые царапины — следы, которые он сам оставил, метки, его личные знаки, напоминания. Торопиться нельзя. Нужно чувствовать. Нужно ждать, когда пойдёт эта волна — горячая, давящая, пульсирующая… Мадара вскинул бедра вперёд, сжал ладонь, откинул голову назад — и волосы его взметнулись ещё сильнее, распадаясь на пряди, словно потеряв контроль. Он не просто стонал — вскрикнул, и этот звук был невыносимо громким, диким, полным отчаяния и вожделения. Он чувствовал, как его рот наполняется, как толстый член изнывает и взрывается семенем, как нарастающий импульс отдаётся в каждую клетку, как его язык пылает от наслаждения. Вкус горечи смешивался с тем, что он чувствовал, и оно было невыносимо сладким. Он водил языком сильнее по каждой вене, коже. Внизу его хакамы промокли, — кончил, не сдержался. Он не мог больше сдерживаться. Всё пошло к чёрту. Осталось только проглотить, не думая о том, что будет дальше.И он глотал глубоко, протяжно со звуком. Упивался, сжал руки сильнее. — Черт возьми, черт возьми, стой, стой! Тобирама, ты будто пожираешь меня! Нг … АХ! Это не стоило его внимания. Не стоило, но он не мог остановиться. Он хотел больше, и ничто не могло его удержать. Он отодвинулся, но только когда почувствовал, что всё уже вкусил до конца, что каждая капля прошла глубоко внутрь его горла. Протяжно причмокнув, медленно скользя, его рот выпустило весь горячий толстый член, оттягивая плоть, и с громким звуком он освободился. Слюна блестела на его губах, которые теперь пухли от неистовой интенсивности. Лицо горело, словно пламя охватило его изнутри. Он был доволен. Доволен, как кот, лакомящийся жирными сливками, медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Он поднял взгляд, полный удовлетворения, и взглянул наверх. В глазах Учихи Мадары пылал огонь. Перед ним крутились три томоэ, вихрь, поглощающий всё вокруг. Прищуренные глаза, жестокие, как его собственные, полные инстинктивной ярости. Мадара озверел. В начале он был ошеломлён, но теперь… подался вперёд, попав в ловушку. Тобирама наслаждался моментом, но на мгновение ослабил бдительность. В тот момент крупные, шершавые руки схватили его за ворот хаори, подняли вверх. Их носы почти столкнулись, и с рывком он оказался на столе. Тот самый дубовый стол, что сделал его брат. Зубы обнажились в зловещей ухмылке. Ой, сейчас что-то начнется. Черный зверь разозлился, как бык, бешеный от вторжения на свою территорию. Хаори улетело в сторону, как тряпка, и Мадара сбросил его кимоно с яростью. На улице гремели залпы салютов, а фестиваль бушевал, но для них эта ночь была лишь страстью и началом. — Давай, что ты медлишь? Учиха, разве не хочешь меня? Наверное, ты бесишься, что я взял контроль. Не дал тебе права? Покажи, как ты злишься. — Ты доиграешься, Сенджу! Мадара рыкнул эти слова прямо в его лицо, сжался, как натянутая пружина, готовая вот-вот сорваться. А тот подначивал его, как развратная девка, раскинув тело в самом соблазнительном виде, откинув руки назад и широко раскрыв ноги. И Учиха сдался, потерявшись в этом порыве. Его чакра вспыхнула, как вулкан, не давая ему ни единого шанса. Чувства накрыли его, подавили, и он задыхался, не в силах дышать. Воздух становился горячим, как пламя, катился по его телу, прожигая кожу. Чертов сукин сын! — Сукин… сын… мхг! — голос сорвался, не успев завершить фразу. Полные губы накрыли его рот стремительно, без пощады, плотные и жадные. Они не просто целовали — кусали, тянули, заполняли его рот тягучей слюной, пока дыхание не сбилось окончательно. Язык вторгся беспощадно, не оставляя пространства для мыслей, только для рефлексов и желания. Тяжелое тело в алом кимоно навалилось сверху, придавило его всей тяжестью, как будто хотело вдавить в стол, растворить в себе. Он чувствовал, как ткань шелестит по коже, обжигает, как каждая складка впивается в его голое чувствительно тело. Руки были повсюду — грубые, уверенные, нетерпеливые. Они сжимали его плотную грудь, стискивали бедра, ласкали шею и подбородок, заправляя в пылающее прикосновение свою ярость и похоть. Пальцы скользили, щипали, тянули, будто пытались перекроить его под себя, разобрать на части и собрать заново. Он не мог даже дернуться — тело не слушалось от давления, лишь вздрагивало, млело под этой яростной лаской. Он чувствовал, как волны жара растекаются от каждого прикосновения, как спина выгибается, как будто само тело умоляло о большем. А потом — рывок. Его ноги были подхвачены, приподняты и прижаты его плечам. Всё закружилось — воздух стал гуще, горячее, и комната сжалась до пульса и дыхания. Это так было хорошо. Его член дрожал от напряжения, кровь стучала в каждом нерве, а внизу, в его яйцах будто собиралось что-то горячее, тяжёлое, готовое взорваться от одного прикосновения. Толчок. Мадара рывком приподнялся, закинул одну ногу на стол, словно готовясь к удару, его поза была хищной. Он сжал его ноги крепко, удерживая в неестественном изгибе, в позе, где не было ни покоя, ни движения — только сжатие. Правая рука уверенно обхватила его ниже живота, грубо, без нежности, с растущей жаждой власти. Пальцы сомкнулись возле основания его плоти, задели мошонку, как тиски, а затем отпустили. Вдруг — резкий, звонкий шлепок. Он поперхнулся воздухом. Учиха шлепнул его? Удар пришёлся хлёстко, в самый низ его члена, рядом с его отверстием, и тело вздрогнуло от смеси боли и возбуждения. Всё горело — не только кожа, но и внутренности, и мозг, и дыхание — Чёртов Сенджу, какой же ты развратный, Ками. Его разум будто плыл в горячем тумане — плавился, капал изнутри. Он зарычал, но не успел опомниться, как очередной звонкий шлепок врезался в его кожу, вспыхнув новой искрой желания. От него дернуло, едва не выгнуло, — и всё только усилилось. Второй. Третий. Десятый. Каждый удар был как раскалённый отпечаток, оставляющий след, точно пылающая печать на его теле. Всё внизу жгло — зудело, горело, словно там вспыхнул костёр, и огонь жаждал ещё. Куда он мог себя деть. Он добивался этого. Руки оставили его плоть, пылающие края сфинктера, мошонки. Воздух ворвался в легкие хрипом, резким и сдавленным, будто он вынырнул из-под воды после долгого погружения. Только теперь он понял, как всё это время не дышал — задержал дыхание в самом пике, в тисках напряжения и желания. Грудная клетка дрожала, выдавливая из себя остатки стона. Горло саднило, а в глазах жгло — он даже не заметил, как пошли слезы. Не от боли. От той животной, изматывающей похоти. Губы его были распухшие, влажные, изнутри ободранные от прикусов. Щеки пылали, будто под кожей вскипела кровь. Он жадно втянул кислород, но даже воздух казался слишком горячим, расплавленным, будто шел прямо из печи. Грудь ходила ходуном. Тишина вокруг звенела, тревожная, обострённая, как дрожание натянутой проволоки. Она впиталась в его судорожные вдохи, в короткие, срывающиеся всхлипы. Мышцы подергивались от остаточных спазмов, словно тело пыталось освободиться от напряжения, но не находило выхода. А затем… холод. Он скользнул по его разгоряченной коже, обжег, как нож, приложенный к распаренному телу. Он вздрогнул, всем телом, дернулся, будто хлыст прошёлся по позвоночнику. И замер — ни мысли, ни слов. Только жар, только зуд в костях и этот чертов холод. — Ты бы только видел себя сейчас… — голос Мадары был с хрипотцой, почти ласковый, но с оттенком звериного удовлетворения. — Весь в похоти, в этой горящей каше возбуждения, красный как мой шаринган. Ненасытный до дрожи. Он медленно смочил пальцы, достал бутылочку с маслом — густым, тягучим, с темным блеском, словно оружейное. Масло выплеснулось на кожу с тихим шорохом, скатилось вниз на стоячий член, на анальный вход. А затем он окунул свои пальцы в бутылку. Скользил. Вытянул их оттуда, этот адский момент, будто намеренно мучая. Обводил, скользнул маслом между большим и указательным пальцем дразнил, оставляя влажный след. — Я не стану входить в тебя без подготовки… что ты, — прошептал он, склонившись ближе, его дыхание обжигало кожу лица. Правое колено Учихи вонзилось в деревянный стол, вжимая его тело с безжалостной силой. Он почти не чувствовал ног — лишь тупую боль, что пульсировала от бедер до ступней. Колени, сжавшиеся острыми углами, давили на плечи, как изогнутый лук, готовый сорваться. — Разве я монстр? Я хочу, чтобы ты почувствовал всё. Каждую каплю. Чтобы ты просил, умолял. А потом я раздавлю тебя. Усмешка — Мгхм… мм… Давай… не жалей… хочу ещё… — Тобирама едва выговорил, голос охрип, язык словно прилип к небу, губы пересохли, но он всё равно выдохнул эти слова. Его руки наощупь нашли лицо Мадары, притянули ближе, жадно — для поцелуя, глубокого, чуть резкого, но с той извращённой нежностью, что появляется только в пламени страсти. Мадара не стал ждать. Нетерпеливый. В ответ он впился в его рот, сорвал с себя одежду так резко, будто она мешала дышать. Масло, тёплое и тягучее, скользнуло вниз по его плотной, налившейся плоти, блеснуло в полумраке, обещая нечто большее, чем просто прикосновения. Он осторожно отстранился от его губ. И… … Его толстые пальцы, пропитанные маслом, осторожно коснулись края ободка, скользили вверх и вниз, делая плавные, но уверенные движения. Каждый его круглый жест вызывал трепет, усиливая желание, заставляя его тело напрягаться. Большой палец вошел, и его тело дернулось в ответ. Он сжался, не в силах удержаться, и, услышав низкий рык, а затем мягкое мурлыканье. Лёгкое жжение ощущалось, но масло хватало, делая все более терпимым, улучшая ощущения. Можно было расслабится. — Молодец, такой отзывчивый, — Мадара углубил свои движения, большой палец двигался медленнее, задевая стенки кишечника. Еще два — и он ощутил нарастающую полноту, его тело растягивалось, а внутри всё дрожало. Он едва сдержал вскрик, когда почувствовал, когда нерв оказался под давлением. Мадара ударил пальцами, впился глубоко, до раздражения.Натирал так быстро, слегка царапал, углубляясь и кружа в поисках отклика, отчего Тобирамы не просто дрожал, а пульсировал. Пальцы, теперь уже четыре, погружались с каждым движением всё сильнее, точно исследуя, ощущая глубину, пока он почти не кончал своим семенем, истекал от наслаждения. — Подожди еще чуть-чуть, Тобирама. Все будет. Это стало последней каплей: и настойчивая стимуляция, и задетый чувствительный нерв, и глухая тяжесть внутри от глубины пальцев. А голос… этот хриплый, вибрирующий голос — он пробрал до дрожи. Тобирама не выдержал и сорвался, вся его сдержанность рассыпалась.Его сотрясла серия толчков, и всё внутри будто разом прорвалось— он кончил, густо и без заминки. Всё вырвалось наружу стремительными белыми струями, стекая по груди и взмывая до самого лица. — Хорошо, что ты кончил, молодец. А теперь я получу свой кусок. Он раскрылся там внизу от подготовки — до предела, глубоко, жадно. Мышцы отзывались дрожью, будто ждали этого, приглашали..Слова Мадары, пропитанные жаром, отозвались в паху — низким током, сводящим мышцы. А затем — прикосновение, ощущение чего-то скользкого, плотного, горячего. Головка, щедро покрытая маслом, медленно вжималась, словно давила, распахивая вход, будто примеряясь, дразня. Он открыл рот — Ками, Учиха… мгх…гхм… поцелуй, поцелуй меня. — Едва различимо прошептал он, язык словно заплетался от жара, переполняющего тело. Он чувствовал, как чакра бурлит под кожей, словно его вот-вот разорвёт на части от вулканического жара, переплетенного с ледяным откликом суйтона. Мадара склонился резко, без слов. Их зубы столкнулись — сухой щелчок, языки нашли друг друга в хаотичном порыве.Губы не столько прижимались, сколько касались, оставляя следы влажного жара. Чёрные пряди волос Мадары скрыли их, будто занавес. Где-то вдали трещали остатки салюта, но здесь — в затенённой башне Хокаге, в их кабинете — была только прерывистое дыхание и звук капающей на подбородок слюны. Мадара вошёл в него медленно, почти мучительно, позволяя прочувствовать каждое бугорок вен, кожи, толщину в середине.Каждый сантиметр будто прожигал изнутри, заставляя тело выгибаться, а разум — вспыхивать, точно молния ударила в самую душу. И если дух и мог взлететь — то именно сейчас он сорвался ввысь, оглушённый наслаждением.Он чувствовал, как раздражённый нерв пульсирует, словно его вспухшие от поцелуев губы. И под медленным, но неотступным напором всё внутри дрогнуло, — растянуто, зияло почти сломлено.А язык Мадары всё ещё кружил в его рту — пылкий, захватывающий, словно приглашал забыться до конца. После короткой паузы движение наступило. Налитый массивный член проткнулся внутрь до конца. До шлепка тяжелых яиц об его задницу. Утяжеляла его, наполняя до боли, как если бы внутренности были под давлением.Тобирам завыл, захныкал, закрыл глаза. Он поддался, уступил место. и ярость наступила Каждое движение, каждый толчок, вперед и назад, заставлял стол дрожать, как если бы земля под ним сотрясалась. Каждый удар был болезненно громким, вырывая из него хриплые звуки. Он чувствовал, что завтра не сможет говорить. Он трясся, как осина на ветру, а Мадара, словно не замечая ничего, продолжал свой ритм, ломая и терзая каждую часть его тела. Руки его установились на груди, на сосках, стянули жирными от масла пальцами, потянули вверх. Он с невыносимой скоростью вбивался в него. Перестал целовать, громко дышал, пыхтел и потел. — Блять. блять, ты такой тугой, так плотно сжимаешь меня, паршивец. Такой дикий мерзавец. Мгх! Так тебя люблю, Сенджу! Мадара не удержался в своих чувствах. Засранец. Он проделает в нем точно дыру. — Силь-... хмг…н-ее… — его разум начал рушиться, и он не мог остановиться. Второе колено Мадары впилось в стол, забрался на него, приподняв его ноги так, будто он скручивал тело в идеальный угол, плавно и жестко, как искусный мастер, работающий с оригами. Тело Тобирамы было напряжено до предела, когда Мадара, почти сев на него, заставил его испытать всю глубину. Они были грязными. Мокрыми от пота, масла, спермы. Их лица было в слюне. Животные. Толчки стали хаотичными грубыми, круговыми, взбитыми. Наступило колебание, член набух внутри него. — Кончай Учиха. Он отдал приказ и захлебнулся своей слюной, когда густые длинные струи семени чернооково монстра наполнили его вход, вливаясь прямо в кишечник.Так много. Это было чертовски горячо. Вес от мужского семя. Хорошо Рука Учиха, как жаровня схватила головку его ствола, и он кончил, от сжатия. Все закончилось. Он познал наслаждение. Его грудь прижалась сильнее, и ноги, будто поддаваясь, опустились на стол. Холодный пол встретил пальцы, и резкая боль, как отклик, пронзила его. Мягкие и размеренные прикосновения Мадары начали успокаивать его, смягчая растяжение. Он ласкал его, не спеша, будто позволяя всему вокруг наполниться тихим спокойствием. Его член был еще внутри. Дыхание коснулось его шеи, а затем мочки уха. — Закрывай глаза, я все уберу. Спасибо за подарок, Тобирама. Любовь моя. Вздох. Тихий и глубокий, словно он освобождался от всего, что накопилось внутри. Выдох, легкий, почти невидимый, как последний штрих к завершению. Он обнял своего возлюбленного, обвив крепкие руки вокруг его тела, чувствуя тепло, которое согревало их обоих. За окном медленно начинал падать снег, нежно ложась на землю, как мягкая пелена. Время будто замедлилось. Сегодня был не просто обычный день, а день, когда мир менялся. День смены года. И Мадара праздновал свой день рождения. Он сделал всё, что мог. Теперь можно было просто остановиться, расслабиться, наслаждаться тишиной и покоем в его сильных, надежных руках. И просто закрыть глаза.