Монарх Теней

POV  Марк Верратус/Питер Паркер       Резлепить глаза мне удалось только к 12 дня. Не смотря на восстановление статуса системой, я всё равно чувствовал страшную усталость по возвращению домой. Впервую очередь, усталость была ментальной, всё же мозг данного тела ещё не особо привык к затяжным, изматывающим боям где каждая ошибка означает смерть. Да и отголоски физической усталости, не смотря на восстановление, ощущались весьма чётко. Тяжело выдохнув я встал с кровати и направился в сторону ванной дабы выполнить утреннюю рутину. Холодная вода смогла малость привести меня в чувства и через ещё минут двадцать я спускался со второго этажа уже одетый в тёмно-синий костюм, что уже практически стал моей визитной карточкой. –Доброе утро, чемпион!– донёсся до меня с кухни голос дяди Бена.–Хотя сейчас уже скорее день!– весело добавил следом мужчина. –Доброе, дядя, – ответил я разминая шею, тем самым пытаясь прогнать остатки сонливости. –Питер, ты что, опять всю ночь в лаборатории просидел?– поинтересовалась тётя Мей и я чётко услышал в её голосе тревогу. – Милый нельзя же так, здоровье подорвёшь. –Именно чтобы этого избежать я и направляюсь на свою ежедневную тренировку, – ответил я начиная идти к входной двери, параллельно думая, «Правда эти тренировки уже и разминкой назвать сложно.», а затем остановился чтобы добавить.–И к обеду можете меня не ждать. Я планирую немного погулять по городу. Там и перекушу. –Будь осторожен! – донеслись в унисон голоса моих родственников, когда я уже выходил из дома.       «Хм, раньше я этого не замечал но чувство когда ты кому-то не безразличен и кто-то заботиться о тебе абсолютно ничего не требуя от тебя взамен… приятно.»       Закрыв за собой дверь, я застегнул по выше молнию куртки, и лёгкой трусцой направился в сторону Центрального Парка.

Спустя пару часов

      Центральный парк — этот участок города я знал уже неплохо, но каждый раз он выглядел по-разному. Сегодня он был залит мягким зимним светом. Снег поскрипывал под ботинками, воздух был сухим и свежим, а ветви деревьев блестели от инея, словно их облил жидким стеклом сам ремесленник-мастер.       Раньше я не замечал таких мелочей.       В моей вселенной зима была временем наступлений, осад и голода. Она пахла не морозом, а дымом и гарью. Здесь же… она пахла хлебом из пекарни за углом, горячим шоколадом, который пьют дети, и хвоей от ёлок, выставленных на продажу.       Я шёл по утоптанной дорожке,      наблюдая за миром. Слева мальчишка в шапке с помпоном лепил снежную крепость. Его перчатки промокли, нос покраснел, но он был счастлив. Рядом женщина в длинном пальто поправляла ему шарф и смеялась.       Я поймал себя на том, что задержал взгляд на этой сцене. Почему?       Наверное, потому что это выглядело… правильно. Мирно.       На одной из лавок сидел старик, кормивший голубей. Он бросал зерно так, словно это был важнейший ритуал дня. Я подошёл ближе, намереваясь пройти мимо, но он вдруг поднял голову и сказал: — Хорошо сегодня, да?       Я хотел ответить коротко, по-солдатски, но почему-то вместо сухого «Да» сказал: — Спокойно.       Слово прозвучало… тепло. Для меня это было странно.       Парк постепенно оживал. Кто-то катил санки с визжащим ребёнком, кто-то выгуливал собак, кто-то снимал фото на фоне замёрзшего фонтана. Я отмечал привычным взглядом уязвимости, линии укрытия, направление ветра — старые привычки не умирают. Но вместе с этим начал видеть и другое: радость, любопытство, живые эмоции.       Когда я оказался у музыкального дуэта, играющего рождественские мелодии, на мгновение замер. Скрипка и гитара. Они играли просто, без мастерства, но люди вокруг улыбались. Я вспомнил… и с трудом отбросил воспоминание. Война не оставила в моей памяти музыки — только грохот выстрелов и удары сапог по металлу. Лязганье оружия...       Выбравшись из парка, я оказался на Пятой авеню. Здесь всё сияло: гирлянды, витрины, красные и золотые банты на дверях магазинов. Толпа двигалась плотным потоком, шумела, смеялась. Мелкие уличные торговцы кричали, зазывая к своим лоткам, пахло корицей, жареными орехами и сладким глинтвейном.       Раньше этот шум бы меня раздражал — лишний фон, мешающий сосредоточиться. Сейчас… я вдруг понял, что он не мешает. Он живой.       Мимо меня пронеслась пара подростков, едва не сбив с ног пожилую женщину. На автомате я подхватил её за локоть, удержав от падения. — Осторожнее, — сказал я, и в голосе не было приказа, только спокойствие. Она поблагодарила, и я кивнул, продолжая путь.       На перекрёстке я увидел, как мяч выкатывается на дорогу, за ним — ребёнок. Сердце ударило сильнее, ноги сами сделали шаг, но мужчина из толпы уже схватил мальчишку.       Этот мир умеет защищать себя. Мысль застряла в голове, вызывая непонятное чувство — смесь облегчения и странной пустоты.       Через несколько кварталов я остановился у витрины книжного магазина. Внутри — имитация камина, над которым висела табличка: «Истории, что согреют в мороз». Несколько человек сидели на пуфах, читали.       Когда-то я бы прошёл мимо, не задержав и взгляда. Но теперь я стоял, изучая каждую деталь. Война учит, что информация — оружие. Но здесь книги — не оружие. Здесь они… для чего-то другого.       Я двинулся дальше, осознавая: я начал замечать то, что раньше не существовало для меня. Не потому, что его не было, а потому, что я сам был слеп.       Я продолжил идти, не спеша, словно у меня не было ни целей, ни маршрута. Это было непривычно. Обычно каждый шаг вёл меня туда, где нужно выполнить задание, уничтожить врага, достичь точки или другой подобной цели. Сегодня же я просто… Просто шёл.       Уличные фонари уже начали включаться, хотя солнцу было ещё далеко до заката. Тонкие золотые огни смешивались с серым зимним светом, и город казался одновременно живым и сонным. Снег под ногами был перемешан с песком и солью, но всё равно блестел там, где его ещё не успели растоптать.       Я заметил витрину маленького магазина старых часов. За стеклом на бархатных подставках стояли карманные хронометры, некоторые с крышками, выгравированными замысловатым узором. Один из них напомнил мне о кампании на Сигме-Октане, где командиры измеряли время не по солнцу, а по ритму обстрела. Там часы означали только одно — время до следующей волны атаки. Здесь же они… просто были. Без спешки.       Дальше я увидел мужчину, рисующего на мольберте прямо на улице. Он закутался в шарф, его пальцы были красными от холода, но он с упорством наносил мазки. На картине угадывалась заснеженная площадь, та самая, что была прямо перед ним.       Я остановился, смотрел пару минут. Художник поднял взгляд, мы встретились глазами. Он кивнул — и я кивнул в ответ. Даже это короткое молчаливое признание значило… что-то.       Запах жареных каштанов донёсся от ближайшего лотка. Я поймал себя на том, что впервые за много лет хочу есть не из-за необходимости восполнить силы, а просто потому, что запах вызывает желание попробовать. Но каштаны были всего лишь началом — желудок уже напомнил, что пора поесть.       Свернув на тихую улочку, я заметил небольшое кафе с деревянной вывеской «Hearth & Smile». Через запотевшие окна был виден мягкий свет, и за стеклом двигались фигуры — кто-то пил кофе, кто-то ел, кто-то просто грел руки над кружкой, от которой поднимался еле заметная струйка пара.       Я толкнул дверь, и в лицо ударило тепло смешанное с запахом свежемолотого кофе, ванили и корицы. Полы скрипели под шагами, в углу тихо играло пианино. На стенах висели старые фотографии города в чёрно-белых рамках, на полках — книги, которые можно было взять прямо за столиком.       Подойдя к стойке, я быстро просмотрел меню, но всё же прислушался к совету бариста — заказал горячий шоколад и сэндвич с ветчиной и сыром. Когда кружка оказалась передо мной, я заметил, что на пенке нарисовано простое сердце. Бариста явно делал это автоматически, но почему-то этот жест показался... важным.       Я сел за стол у окна. С улицы доносился шум города, но он был приглушён, словно я оказался в другом мире. Я медленно сделал глоток — сладость шоколада смешалась с мягкой горечью какао. Это было… приятно. Не как победа в бою или выполнение миссии. По-другому.       Сидя там, я смотрел, как мимо проходят люди. Пожилая пара, держащаяся за руки. Курьер с коробками, спешащий к машине. Девочка с букетом, который явно был больше неё. Я заметил, что ловлю себя на улыбке. Настоящей.       В какой-то момент я понял, что уже минут десять просто наблюдаю, как снежинки лениво падают за стеклом, и мне не хочется вставать.       Это было странно. Но в то же время — правильно.       Я сидел за своим столиком у окна, медленно доедая тёплый яблочный пирог, который захотел заказать после съеденного сендвича, и наблюдая за уличной суетой. На улице снова начинал падать лёгкий снег, люди торопились с пакетами, а в кафе царила уютная предрождественская тишина, нарушаемая лишь звоном чашек и приглушёнными разговорами. Пока я сидел здесь, в кафе зашло несколько людей и успело выйти. А я всё не мог уйти, ведь мне здесь было комфортно. Взгляд всё так и прикован к жизни царящей за окном.       Звон колокольчика над дверью, вновь вернул моё внимание внутрь.       Вошла девушка.       Высокая, стройная, в тёмном пальто, из-под которого виднелась облегающая водолазка. Длинные белокурые волосы — не просто светлые, а будто отполированные лучами зимнего солнца, — рассыпались по плечам, когда она сняла шарф. Движения были лёгкими, текучими, словно каждая мелочь — от того, как она поправила волосы, до того, как шагнула вперёд, — была отрепетирована сотни раз.       Я сразу заметил, что её походка не имела ничего общего с обычной спешкой горожан. Она двигалась неторопливо, мягко, чуть пружиня на каждом шаге, как кошка, гуляющая по знакомой территории. Даже когда она встала к стойке, слегка склонив голову к бариста, её поза осталась сбалансированной, готовой к движению в любую сторону.       Она меня не заметила. По крайней мере, не подала виду. Её взгляд скользнул по залу в рассеянном, почти ленивом интересе, и остановился на витрине с десертами. Ни задержки на мне, ни прищуренного взгляда — ничего. Она просто сделала заказ, облокотилась на стойку и с лёгкой полуулыбкой что-то сказала бариста, отчего тот чуть смутился.       Я смотрел на неё и внутренне усмехался. Любой другой принял бы её за обычную посетительницу, возможно, слегка избалованную вниманием окружающих. Но я видел больше. Видел, как её стопа едва заметно поворачивается, позволяя контролировать боковое пространство. Как пальцы, держащие телефон, при необходимости смогут в долю секунды сжаться в кулак или потянуться за оружием. Как дыхание выровнено и замедлено — привычка тех, кто привык оставаться невидимым и незаметным.       Её заказ подали быстро. Она забрала чашку кофе и тарелку с чизкейком, после чего выбрала место у дальней стены, спиной к углу — так, чтобы видеть и зал, и входную дверь. Не демонстративно, а как будто это просто «удобно».       Она вела себя расслабленно. Слишком расслабленно.       Но это лишь ещё раз подтвердило, кто передо мной.       Чёрная Кошка.       Я отвёл взгляд.       Слишком опасно в таких ситуациях поддаваться любопытству.       Не потому, что я боялся быть узнанным — нет. Но в моём мире даже мимолётный контакт мог обернуться цепочкой событий, которую уже не остановить. И если Чёрная Кошка здесь по своим делам, я не собирался становиться их частью.       Сделал ещё глоток шоколада, вернул внимание к окну. Город за стеклом продолжал жить своей жизнью: мимо проехал автобус, обдав прохожих облаком пара; двое парней в шапках о чём-то громко спорили, жестикулируя так, словно решали судьбу мира; пожилая женщина прижимала к себе корзину с продуктами, словно это было сокровище.       Тепло кружки приятно обжигало ладони. Я сосредоточился на этом ощущении, заставляя себя медленно выдохнуть и убрать из мыслей её грациозную фигуру, мягкий шаг, взгляд, который мог бы задержаться на долю секунды дольше.       Мир снова стал простым: еда, улица, шум города. Не враги, не задания, не планы. Просто люди.       Я машинально проверил время — чуть больше часа до того, как начнутся вечерние сумерки. Ещё можно пройтись по нескольким местам, заглянуть в книжный, прицениться к новым перчаткам. Обычные дела обычного человека. Я почти убедил себя, что именно этим и хочу заниматься.       В голове всё чётче вырисовывалась старая привычка — убирать лишние переменные. Чужие миссии, чужие мотивы — не моё дело...       Я доел пирог, медленно, не спеша, наблюдая, как за окном снег начал идти гуще. С каждой минутой я всё глубже погружался в привычную холодную собранность — ту, что столько лет помогала выживать на полях сражений.       Внезапно я ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Хотя, почему “чей-то”? Даже не смотря в ту сторону, я готов был дать руку на отсечение, что это одна знакомая, платино-волосая особа. Уловил движение позади. Лишь когда девушка поравнялась с моим столиком я отвернул голову от окна и посмотрел в её сторону, вопросительно выгнув бровь. –Питер Паркер? Это ты? Я ведь не ошибаюсь? – поинтересовалась она. В её голосе чётко прослеживались удивление и заинтересованность. – Не ошибаешься, Фелиция Харди, – спокойно ответил я, делая последний глоток своего напитка. Её глаза на мгновение немного расширились, а затем на её губах заиграла довольная улыбка. –О, значит ты меня запомнил? Неужто я тебе понравилась?– в её голосе появилась уже знакомая мне игривость, а сама девушка, как бы невзначай приняла более эффектную и соблазнительную позу и тряхнула своей белоснежной гривой. В этот момент я ощутил что-то странное. Жар в моем теле начал нарастать, а глаза то и дело норовили вернуться к плавным изгибам её фигуры. Потребовалось призвать часть своей выдержки дабы не подать виду что её мини представление возымело эффект и ответить. – Я редко забываю что либо, – сказал я, а затем неожиданно для себя добавил. – Однако признаю, ты привлекательна. – Во-от значит как? – её улыбка стала ещё шире. –Тогда может прогуляемся? В прошлый раз мы так и не пообщались как следует.        Её предложение не имело для меня никакого смысла, но почему-то я вообще не хотел ей отказывать.       Мы вышли из тёплого кафе на улицу, где зимний воздух встретил нас лёгким морозцем. Над головами тянулись гирлянды, фонари разливались мягким золотым светом, снег лениво падал из тёмно-серого неба, превращая тротуар в блестящий ковёр.       Фелиция шла рядом, чуть ближе, чем это принято между малознакомыми людьми. Её пальто — тёмное, с узким силуэтом — подчёркивало фигуру, а на перчатках поблёскивали крошечные камни. При каждом шаге её движения были мягкими и точными, как у хищницы, и я не мог не отметить эту привычную грацию. — Знаешь, — сказала она, слегка наклоняя голову, — город зимой будто другой. Всё это… — она кивнула на витрины, украшенные золотыми лентами, и толпу, где смех и разговоры смешивались с уличной музыкой, — на пару недель делает его почти терпимым. — Терпимым? — я бросил на неё короткий взгляд. — Ну да, — уголки её губ чуть приподнялись. — Обычно он слишком шумный, слишком навязчивый. Люди бегут куда-то, давят друг друга, думают только о своих делах. А сейчас… смотри. — Она кивнула в сторону небольшой ярмарочной площади, где дети катались на миниатюрной карусели, а родители стояли в стороне, держа кружки с парящим напитком. — Они замедлились. Даже спешка стала ленивой.       Я отметил, что её наблюдения точны. Она видит мир так же внимательно, как я — просто через другую призму.       Мы подошли к одной из витрин, где за стеклом лежали шоколадные конфеты в золотой фольге, выложенные в форме ёлки. Фелиция чуть потянула меня за локоть, заставив остановиться. — У нас дома такие ставили на камин. Огромные корзины, украшенные лентами. Отец заказывал их у какого-то кондитера в Швейцарии, кажется. Я всегда пыталась стащить пару, пока никто не видел. — Она усмехнулась, бросив на меня взгляд, в котором мелькнула тень детской наглости. — Обычно получалось. — Обычно? — уточнил я. — Один раз он заметил. Но вместо того чтобы отругать… просто пододвинул мне всю корзину и сказал, что всё равно закажет ещё. — Она ненадолго замолчала, глядя в стекло, но выражение её лица стало чуть мягче. — Иногда я думаю, что всё самое хорошее у нас было в мелочах.       Мы двинулись дальше. Снег стал идти ещё гуще, и Фелиция, не спрашивая, взяла меня под руку, чтобы не скользить на укатанной дорожке. — Ты удивительно тёплый, — сказала она как бы между прочим, но я заметил, как её пальцы чуть крепче сжали мою руку. — Бывало и теплее, — ответил я, но в моём голосе не было холодной отстранённости.       Через пару кварталов мы оказались у уличного музыканта, который играл на саксофоне медленную джазовую мелодию. Фелиция замедлила шаг, и мы остановились, слушая. Её плечо коснулось моего, и она чуть наклонилась ко мне, чтобы перекрыть шум улицы: — Вот за это я люблю зиму. Люди начинают делать странные вещи. Музыканты играют на холоде, кто-то продаёт каштаны, хотя мог бы сидеть дома… даже те, кто привык жить в своих стенах, вылезают на улицу.       Я хотел ответить, но заметил, что просто… слушаю её голос. Он был мягким, тягучим, с лёгким оттенком насмешки, который появлялся, когда она произносила какие-то банальные вещи.       Дальше мы свернули в небольшой переулок, освещённый только несколькими фонарями. Там тихо, лишь снег хрустел под ногами. Фелиция отпустила мою руку, но тут же коснулась пальцами рукава моего пальто. — Тут недалеко есть лавка, где делают лучший горячий шоколад в городе. Могу показать, если ты не против задержаться.       Я посмотрел на неё и понял, что, наверное, не возражал бы даже если бы она предложила обойти весь Манхэттен. — Веди, — сказал я.       Она улыбнулась чуть шире, чем до этого, и пошла вперёд, не оборачиваясь, но явно уверенная, что я иду за ней.       И я поймал себя на мысли: мне действительно нравится быть рядом с ней. Без плана, без задачи, без оружия наготове. Просто идти рядом и слушать, как она иногда тихо смеётся своим мыслям.       Мы свернули с шумной улицы в переулок, где снег лежал почти нетронутым. Здесь фонари светили мягче, а редкие шаги прохожих глушились, словно город специально сделал нам небольшую передышку. — Видишь тот дом с витражами? — кивнула Фелиция вперёд. — На первом этаже и есть та самая лавка. Хозяин — старый брюзга, но готовит так, что можно простить даже его манеру смотреть на клиентов, будто он делает им одолжение.       В её голосе проскользнула улыбка, и я, сам того не желая, чуть замедлил шаг, чтобы услышать её дольше.       Когда мы вошли, дверь зазвенела колокольчиком, и в нос ударил густой аромат шоколада, смешанный с корицей. Помещение маленькое — всего пять столиков, деревянные панели на стенах и полки с банками какао-бобов и плитками тёмного шоколада в обёртках ручной работы. — Два горячих, — сказала Фелиция, даже не глядя в меню. — И добавь маршмеллоу, Патрик.       Хозяин, невысокий седовласый мужчина в жилете, буркнул что-то в ответ, но взглядом будто признал её «своей». Я заметил, как она кивнула ему едва заметно — не жест клиентки, а скорее человека, который давно здесь бывает.       Мы заняли столик у окна, где с улицы пробивался свет гирлянд. Фелиция сняла перчатки, аккуратно положив их на край стола, и, опершись подбородком на ладонь, посмотрела на меня с лёгким прищуром, будто что-то высматривая.       Патрик принёс две массивные кружки, от которых поднимался густой пар. Шоколад был тёмным, с блестящей поверхностью, а на нём лежали кусочки маршмеллоу, которые начинали медленно таять.       Фелиция взяла свою кружку обеими руками, словно впитывая тепло, и откинулась на спинку стула. — Я люблю такие места. Тут никто не торопится, никто не лезет в чужие дела. — А ты не любишь, когда лезут? — спросил я. — А ты любишь? — ответила она вопросом на вопрос и улыбнулась. — Мне кажется, у каждого есть свои тайны. Просто у кого-то они скучные, а у кого-то… — она чуть замолчала, глядя прямо мне в глаза, — интересные.       Я сделал глоток, чтобы выиграть пару секунд. Её слова звучали как лёгкая игра, но интонация оставляла место для подтекста. — И к какой категории ты меня относишь? — спросил я наконец. — Пока не решила, — пожала плечами она. — Но думаю, что скучным ты точно не являешься.       На мгновение между нами повисла тишина, в которой слышно было только, как кто-то за соседним столом листает газету. Я поймал себя на том, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался. — Знаешь, — она наклонилась чуть ближе, — если бы ты был скучным, я бы уже ушла. — То есть сейчас я прохожу какой-то тест? — Возможно, — усмехнулась она и снова откинулась, делая глоток шоколада.       Мы просидели так почти полчаса, перебрасываясь короткими репликами о случайных вещах — о том, как в этом году слишком быстро растаял первый снег, о дурацкой моде на свитера с оленями, о том, что в центре города продают настолько безвкусные гирлянды, что они выглядят как издёвка над Рождеством.       Я ловил себя на том, что её лёгкая, чуть насмешливая манера говорить действует как-то расслабляюще. Она могла шутливо коснуться моей руки, поправляя что-то на столе, или чуть дольше, чем нужно, задержать взгляд, — и это выбивало из привычной собранности.       Когда мы наконец вышли, снег уже ложился мягким слоем на мостовую. Фелиция снова взяла меня под руку, как будто это было само собой разумеющимся. — У нас ещё есть время, — сказала она. — Хочешь, покажу тебе пару мест, куда туристы обычно не доходят? — Веди, — ответил я без раздумий.       И в этот момент понял, что мне действительно не хочется, чтобы эта прогулка заканчивалась.       Мы шли бок о бок по улочке, где гирлянды тянулись почти над головой, а в витринах переливались рождественские огни. Лёгкий снег кружился, оседая на плечах моей куртки и на её светлых волосах, делая их ещё ярче.       Фелиция то и дело замедляла шаг, будто давая возможность нам не спешить, и каждый раз, когда мимо проходили люди, она слегка касалась меня — то локтем, то ладонью, то, как будто случайно, скользила пальцами по моей руке. — Смотри, — сказала она, указывая на витрину с шоколадом ручной работы. — Это место я знаю с детства. Могу уговорить тебя на что-то сладкое? — Я не большой любитель сладкого, — ответил я. — Вот и отлично, — усмехнулась она. — Значит, мне достанется больше.       Она потянула меня за запястье к приоткрытой двери магазина. Её пальцы были тёплыми, и хватка — мягкой, но уверенной. Мы вошли, и на несколько минут я оказался в облаке запахов какао, ванили и карамели. Она выбрала несколько конфет, а когда мы вышли, сунула одну мне прямо в руку. — Попробуй, — сказала она тоном, в котором угадывалась лёгкая насмешка. — Не бойся, я не травлю.       Я всё-таки развернул фантик и положил конфету в рот. Слишком сладко, но почему-то… приятно.       Мы шли дальше, и где-то на тихой площади она внезапно остановилась. Подошла ближе, чем требовала ситуация, и, глядя прямо в глаза, подняла руку к моему вороту. Пальцы скользнули по ткани куртки, расправили её, а затем ненавязчиво коснулись кожи у шеи. — Вот так, — произнесла она почти шёпотом. — Теперь ты выглядишь… как человек, которого точно нельзя забыть.       Я слегка приподнял бровь, но она уже отошла на шаг, улыбнувшись. — Питер, знаешь, что мне в тебе нравится? — продолжила она, делая медленный круг вокруг меня, как хищник вокруг добычи. — Ты не суетишься. Даже когда я… — она остановилась за моей спиной, легко коснувшись пальцами лопатки, — нарушаю твоё личное пространство. — Это сложно нарушить, — ответил я, хотя сердце почему-то билось чуть быстрее. — Посмотрим, — парировала она и, подойдя снова лицом к лицу, наклонилась чуть ближе, чем требовалось для обычного разговора. Её дыхание коснулось моей щеки. — Думаю, мы ещё не закончили.       Она достала телефон. — Давай номер, чтобы я могла найти тебя, когда захочу.       Я продиктовал. Она набрала его, дождалась звонка у меня в кармане и удовлетворённо кивнула. — Теперь ты в моей записной книжке. Это значит, что я могу появиться в твоей жизни в любой момент. — И это должно меня пугать? — Не знаю, — её улыбка стала дерзкой. — Но, кажется, тебе будет интересно.       Мы вышли к перекрёстку. Там она остановилась и, неожиданно для меня, встала на цыпочки, легко коснувшись губами моего уха. — С Рождеством.       Она развернулась и пошла прочь, оставив меня стоять среди мерцающих огней. И я с удивлением отметил: да, мне действительно понравилось.