Кабинет 314.

04.11.21 Вторник. Стул был холодным. Скрипучим. Металлическим, будто из допросной, а не из психотерапевтического кабинета. Комната пахла кофе, чужими пальцами, пеплом и чем-то сладким — как будто кто-то давно прятал здесь леденцы, которые теперь медленно разлагались в ящике стола. Он закрыл дверь. Без ключа, но звук защёлки почему-то пробрал до костей. — Ты знаешь, кто я? Он подошёл к столу. Прислонился к краю, не садясь. Смотрел на меня сверху вниз — и не с позиции власти, а как будто я был лужей. Прозрачной. Неинтересной. Но потенциально глубокой. — Психолог, — тихо. Почти извиняюще. — Ммм… Формально — да. По паспорту. По лицензии. Он усмехнулся. Перебрал пальцами волосы и вдруг резко наклонился ко мне, почти касаясь своим дыханием уха: — Но я, Лололошка Дейвисон Уильям, не спасаю. Только копаю. Я вздрогнул. Он увидел это. Ему это понравилось. — Итак. Почему ты здесь? — Мне сказали, что вы… один из лучших. — Нет. Я — единственный, кто согласился взять тебя. Давай уж честно. — У меня расстройство… — начал я. — Как у всех. Он перебил. Почти театрально вздохнул и вдруг прошёл мимо меня, сел в кресло и закинул ногу на ногу. — Уточни. Какое? Сколько личностей? Или ты просто не знаешь, кто ты такой? — У меня… нет чёткого самоощущения. Иногда я как будто… — …живёшь не свою жизнь? — Да. — Ну, поздравляю. Добро пожаловать в клуб из семи миллиардов человек. Я не знал, что сказать. Его голос звучал, как лезвие: то холодно, то обжигающе. Он явно играл. Но чем? — Почему ты действительно здесь, Ло? — Я хочу… понять себя. — Тебе не себя надо понять, а почему ты до сих пор жив. Эта фраза упала между нами как бомба. Не как провокация — как диагноз. Безэмоциональный. Отточенный. — Угадал? Я кивнул. Неуверенно. Он встал. Медленно подошёл. — Посмотри на меня. Я посмотрел. Он был выше. Сильнее. Старше. Волосы растрёпаны, глаза уставшие, но в них был свет — не добрый, а ядовитый. Интеллект, закрученный в петлю раздражения. Человек, который тебя либо спасёт, либо уничтожит, но обязательно сделает это красиво. Он протянул руку и открыл зеркало, встроенное в шкаф у стены. — Встань. Посмотри на себя. Громко. Кто ты? — Я… — Громче. — Я Ло… — Полное имя. — Лололошка Дейвисон Уильям. — А теперь скажи: «Я жив». — Я жив. — Врёшь. Ещё раз. — Я жив. — Ври лучше. — Я… жив. Молчание. Я стоял перед зеркалом. Чувствовал, как слёзы подходят к глазам, хотя сам не знал, от чего. Он ничего не говорил. Потом подошёл. Тихо. И положил руку мне на плечо. — Мы сделаем из тебя человека. Или монстра. Всё зависит от того, в кого ты уже превратился. Он не записывал. Ни блокнота, ни диктофона. Только сидел в кресле, вытянув одну ногу, — Расскажи про сон, — сказал он. — Любой. Последний. Первый. Страшный. — Я… — я запнулся. — Мне снилось, будто я стою на крыше. Подо мной город, и он дышит. — Город дышит? — Да. Как будто… я слышу, как он шепчет мне что-то. Сквозь бетон, трубы, окна. Он говорит, что я должен прыгнуть. — И ты прыгаешь? — Нет. Я просыпаюсь. — Жаль. Было бы поэтично. Он снова усмехнулся. Эта усмешка была как порез — тонкая, холодная. Я не понимал, шутит он или проверяет мою реакцию. — Сны — это дерьмо, Ло. Они не значат ничего, если ты сам не придашь им смысл. Он откинулся назад. — Ты не боишься смерти. Ты боишься, что никто не заметит, когда ты умрёшь. — Это… — Попадание? Да. Он щёлкнул пальцами. — Запомни: ты не уникален в боли. Просто у тебя талантливо завёрнутая пустота. Я посмотрел в пол. Мне хотелось, чтобы пол разошёлся, поглотил меня. Но я остался. — Почему ты такой? — спросил я. — Какой? — Жестокий. Он улыбнулся. — Потому что сахаром не лечат гангрену, Ло. А у тебя внутри — не депрессия. У тебя — разложение. Он встал. — Хочешь рассказать о детстве? Я сжал пальцы. Они были ледяными. — Я… не знаю, с чего начать. — Начни с того момента, где ты стал чужим себе. Мгновение — и картинка всплыла сама. Старая спальня. Тёмные стены. Громкие шаги. Кто-то орёт. Я — в углу. Маленький, прозрачный, как пыль под кроватью. Я знал, что если скажу хоть слово — станет хуже. Я молчал. Даже когда было больно. — Мой отец… Голос дрожал. Я ненавидел это. — Он иногда… говорил, что я не его. Что я — ошибка. Джон не моргнул. — И ты ему поверил. — Да. — С тех пор ты и живёшь, будто по ошибке. Я сжал челюсть. — А ты? Ты во что веришь? Он медлил. Подошёл ближе. — Я верю, что мы с тобой — не излечимы. — Тогда зачем ты здесь? — Потому что смотреть на твою трещину — это как смотреть на свою. Он положил руку мне на плечо. — У нас будет долгий путь. Пальцы были тёплыми. — И в конце ты либо станешь целым, либо развалишься окончательно. Мне, честно, интересно, что победит. Я сидел, не шевелясь. В груди — тишина, такая же, как в коридоре снаружи. Он убрал руку. Вернулся за стол. — Следующая сессия — в пятницу. — Мы ведь только начали… — Мы всегда только начинаем. Уходи Вот продолжение — с момента, когда Ло выходит из кабинета. Мы продолжаем нагнетать: всё вокруг — холодно, гулко, будто он не возвращается домой, а проваливается в бездну, которую несёт в себе — Уходи. Его голос не оставлял места для сомнений. Как звук затвора: чётко, с щелчком. Не вопрос. Приказ.

***

Я вышел. Не хлопнув дверью — сил не было. Коридор тянулся, как кишка — белый, пустой, фальшиво стерильный. Свет ламп дрожал. Кажется, перегоревшие флуоресцентные полоски тоже были на грани. Что это, чёрт возьми, было? Это… была терапия? Меня будто вывернули наизнанку, но без жалости. Как дохлую птицу на холодном асфальте — распороть и пялиться, мол, «о, гляди, что там внутри». Он даже не дал мне нормально ответить. Всё сам. Всё за меня. «Ты не боишься смерти. Ты боишься, что никто не заметит». Он произнёс это так буднично, как будто говорит о погоде. Кто он вообще такой, чтобы… Я сжал зубы. Хотелось закричать — не от боли, от ярости. Тихой, беспомощной ярости, которая делает тебя ещё меньше. Я думал, я иду к кому-то, кто поможет. А не к… чертову садисту с лицензией. Он был странный. Болтливый и при этом глухой. Вечно с усмешкой. Как будто ему всё это — развлечение. Как будто я — просто материал. Экспонат. Отвращение заползло под кожу, медленно, липко. Хотелось умыться. Или обнулиться. Пальцы дрожали. Я не замечал этого, пока не посмотрел на них. Тонкие, почти женственные. Кто-то когда-то говорил, что у меня «изящные руки». Смешно. Что изящного в человеке, который не может держать себя в руках? Я спускался вниз по лестнице. Каждый шаг — как удар по пустой канистре. Голова гудела. Мысли путались. Никак не уходила его фраза: «У тебя талантливо завёрнутая пустота». Как он мог сказать это так легко? С такой… лёгкой жестокостью. Он ведь даже не спросил, как я сплю. Как ем. Он просто копнул туда, где всё гниёт. Я… я даже не понял, когда начал задыхаться. Прошёл перекрёсток. Повернул. Всё ещё думал о его пальцах. Длинные, нервные. Психолог с руками хирурга. Тонкие, точные, как лезвие. Он и вправду мог резать словами. Не в переносном смысле — буквально. «Ты не уникален в боли». Я остановился. Чего он добивался? Что хотел вытащить? Раздражение сменилось чем-то другим. Сомнением. Может, я и правда — просто трещина, по которой давно уже пошли пауки? Шёл машинально. Город был сер, как вчерашняя простыня. Влажный. Воздух — со вкусом железа. Зачем я вообще пришёл? Почему не встал и не ушёл после первой его колкости? Наверное, потому что в его голосе было то, чего я давно не слышал. Там не было жалости. И в этом, чёрт побери, было что-то пугающе притягательное. Я не заметил, как резко свернул. И… Удар. — Чёрт! — я отшатнулся, хватаясь за лоб. Металлический столб. Уличный. Мерзко холодный. Резкий, звенящий звон в ушах. Слёзы выступили сами. Не от боли — от неожиданности. Лоб ныл. Люди вокруг смотрели с удивлением. Или, может, мне показалось. Никто не подошёл. — Нормально… — пробормотал я сам себе. — Всё нормально. Отлично. Просто идеально. Я уселся на ближайшую скамейку. Смеяться хотелось и плакать одновременно.