Drug

      Шум. Он висел в воздухе густым облаком, сотканным из звонких женских смешков, басистых мужских шуток, звона бокалов, гула голосов, перебивающих друг друга. Воздух был густ от ароматов дорогой парфюмерии, подгорелого сахара с фламбированных десертов, крепкого кофе и, конечно же, алкоголя — терпкого виски, цветочного шампанского, травянисто-хвойного джина.       Антураж безупречного успеха: глянцевые поверхности, приглушенный свет бра, дорогие костюмы и вечерние платья, лица, сияющие от самодовольства или старательно его изображающие. Раут в центре Москвы в одном из тех ресторанов, где счет за столик мог стоить квартальной премии рядового менеджера, был в самом разгаре. Мягкий свет от массивных хрустальных люстр дробился на витринах с коллекционными винами, отражался в огромных зеркалах, умножая толпу и создавая иллюзию бесконечного праздника.       Михаил Московский стоял у стойки с канапе, выслушивая очередное «гениальное нововведение» от логистов. Блондинистые волосы были слегка растрепаны от небрежного проведения рукой. Его светлые глаза, искрящиеся привычной харизмой, в глубине таили утомленную скуку и усталость. Дорогой костюм сидел на нем идеально, но если присмотреться, можно было заметить легкую помятость на рукавах, следы долгого дня и вечера, проведенного в этих натянутых улыбках. Он поднял почти пустой бокал с сухим белым, свой второй за вечер, сделал глоток, автоматически улыбнулся в нужном месте рассказа. Хотелось куда-то деться от нудной болтовни, и, его взгляд, скользнув по толпе, на мгновение зацепился за другую фигуру. Нашел то, что искал подсознательно.       Александр Романов. Саша. Он стоял чуть поодаль, у колонны и тёмного мрамора, рука его держала высокий бокал с прозрачной жидкостью, украшенной долькой лайма. Тёмные кудри, идеально уложенные, тёмно-синий костюм, подчеркивавший его стройную, подтянутую фигуру. Его вежливая полуулыбка, застывшая на губах, пока он слушал что-то говорившего ему вице-президента по финансам, была лишь формальной. Он был воплощением высоких манер, неприступной элегантности. И только Миша, знавший его как никто другой, мог разглядеть в этом каменном лице едва уловимые признаки внутренней бури. Легкую напряженность в уголках губ, почти невидимую тень под глазами, выдававшую усталость от этой игры. И главное — в глубине этих серых, обычно таких пронзительных глаз, таилась трепетная, живая глубина, запертая ото всех, кроме одного человека.       Их взгляды встретились сквозь толпу шумного зала. И в этот миг что-то в Александре растаяло. Всего на долю секунды. Но этого хватило. В глазах, казавшихся ледяными для окружающих, вспыхнул мгновенный, теплый огонек понимания, почти нежности «Держись, скоро закончится» — словно сказал этот взгляд. Миша едва заметно кивнул, уголки его губ дрогнули в ответной, настоящей улыбке, предназначенной только для него.       Миша отпил остатки вина. Пустой бокал стал поводом отойти. — Прошу простить, — бросил он собеседникам, направляясь к длинной, полированной стойке бара. Шум здесь был чуть тише, но не менее навязчив. Он поймал взгляд бармена — молодого парня в белоснежной рубашке и черном жилете, с лицом, начисто лишенным какого-либо выражения, кроме сосредоточенной нейтральности. — Еще одно сухое белое, пожалуйста. То самое, что раньше. — не глядя бросил Михаил.       Бармен кивнул и протянул руку к бутылке. И в тот момент, пока Миша машинально проверял уведомления на телефоне, рука бармена совершила едва заметное движение.Из кармана жилета мелькнул крошечный флакончик с мутноватой жидкостью. Несколько капель быстро и ловко упали в бокал с вином, растворившись без следа, и лишь лёгкая маслянистая дорожка на мгновение пробежала по поверхности и исчезла. Уже через несколько секунд бокал стоял перед Мишей. — Пожалуйста. — выражение лица молодого человека было изучающим и насторожённым. Бармен мигом выцепил взглядом из толпы мужчину средних лет и едва заметно кивнул ему. — Спасибо. — Миша протянул купюру и даже не взглянул на бармена.       Он взял бокал, повернулся спиной к бару, сделал глоток. И… нахмурился. Странно. Вино было не таким. Оно имело привычный вкус: сухое, с нотками цитруса и дуба. Но было что-то едва уловимое, чужеродное. Слабое, химическое послевкусие, привкус чего-то горьковатого, неприятно-солоноватого, напоминающего пластик. Он пожал плечами. Наверное, усталость. Или просто бармен решил сэкономить, а может просто забыл кому что наливал. Он сделал еще глоток, пытаясь заглушить это ощущение, и направился обратно в гущу событий, к группе, где его уже ждали.       Александр наблюдал. Он видел, как Михаил сделал глоток и нахмурился. Небольшая морщинка между бровями. Знакомое выражение легкого недовольства или недоумения. Александр отметил это про себя, но не придал значения. Возможно, вино не понравилось. Но пришлось вернуться к своей светской роли, хотя и не оставить наблюдение за состоянием Миши полностью.       Прошло пять-семь минут. В теле Михаила начали происходить странные, нарастающие изменения. Сначала пришло необъяснимое, почти эйфорическое тепло. Оно разлилось от желудка, растекаясь по венам тягучей, приятной истомой. Мир вдруг стал чуть мягче, чуть добрее. Гул голосов перестал раздражать, наоборот, в нём появилась какая-то музыкальная текучесть. На секунду Михаилу показалось, что всё налаживается.       Прошло десять, может, пятнадцать минут. Михаил стоял в кругу коллег, кивал, улыбался, подносил бокал ко рту, но пил меньше. Ощущение тепла сменилось липкой, горячей тяжестью. Странное послевкусие не уходило, а наоборот, усиливалось. И к нему добавилось нечто новое. Легкая волна тошноты подкатила к горлу. Несильная, но неприятная. Как при начале морской болезни. Он сглотнул. Затем он почувствовал лёгкую слабость. К тому же появился нестерпимый зуд — лицо, шея, грудь горели, хотелось чесаться, но руки двигались вяло, не попадая. Слабое головокружение заставило его на мгновение закрыть глаза. Когда он их открыл, огни люстр показались ему слишком яркими, расплывчатыми, с цветными ореолами, а время… время словно начало заикаться. Секунды растягивались в липкие, тянущиеся нити, а потом склеивались, выпадая кусками.       Он сделал шаг назад, нащупал рукой край высокого стола с закусками, оперся.Под ладонью мрамор был ледяным и почему-то далеким, будто он трогал его через толстую перчатку. Глубоко вдохнул. Душно. Просто очень душно. Надо выйти на воздух. Он попытался сосредоточиться на словах собеседника, но они растворялись в общем шуме, теряли смысл. Его ладонь, лежащая на холодной столешнице, вспотела и слегка дрожала.       Александр заметил эти перемены очень быстро. За многие годы мастерски научился различать малейшие изменения. Увидел внезапную бледность, проступившую сквозь легкий загар. Увидел, как тот зажмурился, а когда открыл глаза, его взгляд был отсутствующим, мутным. Саша отстранился от собеседника вежливым кивком: — Извините, Игорь Васильевич, мне нужно отойти — и мягко, но настойчиво начал прокладывать путь сквозь галдящую толпу. Его публичная маска легкая, деловая озабоченность, еще держалась, но внутри уже кольнул холодок тревоги. «Не перебрал ли? Нет, Мишу и водкой не свалишь. Что-то в Москве? Давление?»       Он подошел сбоку, его движение было плавным, не привлекающим лишнего внимания. Коснулся локтя Михаила. Прикосновение было легким, но ощутимым, якорем в нарастающем хаосе ощущений Михаила. — Миш? — голос Александра был тихим, ровным, но в нем не было привычной отстраненности. Он был теплым, наполненным заботой, хотя Александр тщательно старался не выдавать жгучую нервозность. — Ты как? Вид у тебя не очень. Может, присядем? Вон там, в углу, свободное кресло.       Михаил вздрогнул от прикосновения, обернулся. Его взгляд сфокусировался на Александре с трудом, будто сквозь толстое мутное стекло. — Саш… — голос Михаила звучал глухо, слабо, не своим, с непривычной сипотой и замедленной артикуляцией. Он попытался отмахнуться, сделать вид, что все в порядке, но жест получился вялым, неубедительным. — Да ничего… Пустяки. Просто душно. Жарко что-то. Или… — он сглотнул, пытаясь подавить новую волну тошноты. — Сейчас пройдет. Наверное, перебрал немного… — Он попытался оттянуть галстук, но пальцы не слушались, движения были неточными, дрожащими, ногти царапнули шею, не попав в узел.       А потом его сознание сделало сальто. На секунду мир погас, не полностью, а так, будто выдернули шнур из розетки. А когда включили обратно, Михаил понял, что его тело, потерявшее устойчивость, инстинктивно потянулось к Александру, ища опоры. Он сам не осознавал этого движения, но Александр почувствовал. Он почувствовал, как рука Михаила легла ему на предплечье, сжимая ткань пиджака с неожиданной силой. Саша молниеносно подхватил его под локоть, усиливая поддержку.       Прошло еще несколько минут. Ситуация стремительно катилась в пропасть. Михаил с трудом стоял ровно. Александр лишь быстро ответил на несколько вопросов с подошедшим начальником отдела кадров одной фирмы. А сам заметил, как фактически держал Михаила на ногах чувствуя, как тот все больше опирается на него, хотя со стороны всё выглядело нормально. Тошнота превратилась в постоянную, мучительную волну, подкатывающую к самому горлу. Михаил сглотнул слюну, его лицо покрылось холодным, липким потом.       Слабость была такой, что ему казалось он вот-вот рухнет, как подкошенный. Каждый шаг был пыткой, ноги не слушались, заплетались, как у пьяного, но это было не алкогольное опьянение. Не было ни эйфории, ни развязности. Был только ледяной, отрезвляющий ужас и ощущение, что сознание медленно отслаивается от тела. Это было что-то иное, чужое, враждебное. Мир вокруг плыл, звуки доносились приглушенно, как из-под воды.       Он пытался смотреть на Александра, но взгляд не фокусировался. Глаза были мутными, стеклянными, зрачки — Александр увидел это вблизи, когда Михаил на секунду повернул голову к свету. Неестественно узкие тёмные точки. Речь стала невнятной, губы, онемев, двигались с трудом. — Са…ша… — прошептал он, и это слово было похоже на стон. — Мне… плохо… Очень…       В этот момент все сомнения Александра рухнули. Ледяная волна прокатилась по его спине, сжимая сердце в ледяных тисках. Он узнал. Узнал эту бледность, покрытую холодным потом. Узнал эту мутность взгляда, мелкие, как булавочные головки, зрачки, почти не реагирующие на свет. Узнал эту внезапную, парализующую слабость и потерю координации. Узнал невнятность речи. Слишком хорошо. До боли знакомо. Не алкоголь. Никогда алкоголь так быстро и так специфически не действовал на Михаила. Это было другое. Синтетика? Аптечка? Опиоиды? Он не знал, но действовать надо было решительно.       Его собственное прошлое, страшное, грязное, выкорчеванное с таким трудом, встало перед ним в виде любимого человека, мучимого теми же симптомами.       Внутри Александра взорвалась сверхновая. Ураган паники, дикой, животной. Воспоминания накатили волной, почти сбив с ног. Обрывки памяти, яркие и отвратительные: грязный пол в подъезде, пахнущий нечистотами и дешевым кислым пивом. Искаженные гримасы лиц в полутьме, смех, похожий на карканье. Собственное тело, тяжелое, ватное, будто не свое вовсе. Легкие, которые отказываются дышать. Ужас беспамятства. И самое страшное — вид собственной руки, сжимающей юзаный ранее шприц, наполненный мутной жидкостью.       Но это был он. А сейчас это был Миша. Его Миша. Его свет. Его все. Этот контраст, эта подмена, эта чудовищная параллель едва не разорвала Александра изнутри. Он ощутил физическую боль в груди, спазм в горле сдавил шею, сбивал дыхание. Но он держался. Зажал панику, боль, крик души в кулак своей столичной, пускай с приставкой экс, воли. Он не имел права поддаться. Не здесь и не сейчас. Миша нуждался в нем. Нуждался в его ясной голове, в его руках.       Александр Петрович Романов, неприступный, холодный, всегда контролирующий, включился полностью. Его публичная маска не упала, она трансформировалась. Стала маской абсолютной, холодной решимости и деловой озабоченности.       Он повернулся к ближайшей группе коллег, среди которых был и начальник отдела кадров. Его голос прозвучал громко, четко, властно, перекрывая гул зала. В нем не было и тени сомнения или личной тревоги, только факты и действия. — Михаилу Юрьевичу не здоровится. — голос Саши прозвучал спокойно, властно, без тени лишних эмоций. Он обратился к ближайшим коллегам, которые уже начали с любопытством оборачиваться. — Похоже скачок давления. Я немедленно отвезу его домой, обеспечу уход. Вызову врача при необходимости. Прошу не беспокоиться и продолжать вечер. — Формальности соблюдены. Теперь уходить. Бежать. Как можно быстрее.       Он не ждал ответов или возражений. Его слова были приказом, обличённым в вежливую форму. Он уже крепко, почти по-хозяйски, взял Михаила под руку, обхватив его за талию, фактически взяв на себя весь его вес. Михаил обмяк, его голова упала на плечо Александра. От него пахло потом и той странной, сладковато-химической горечью, которая выступает на коже вместе с испариной при таких случаях.       Его тело было горячим и липким, мышцы расслабленными до состояния тряпичной куклы, но при этом сквозь расслабление пробивалась мелкая, нервная дрожь, которую невозможно было контролировать. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, неровно, с провалами и ускоряющимися сериями ударов, за которыми следовали пугающие секунды затишья. Он был тяжелым, безвольным. Он бормотал что-то бессвязное, с трудом фокусируя мутный взгляд на лице Саши. Каждое движение головой вызывало вспышку головокружения, и Михаилу казалось, что пол под ногами уходит вниз. Тошнота сдавила его горло. — Ключи, Миш, — Александр говорил тихо, но очень внятно, прямо в ухо Михаилу, пока они двигались к выходу, который, благо, был крайне близко. Нужно было разузнать о ключах, пока он полностью не потерял контроль. — Ключи от машины. Где они? Дай мне.       Михаил что-то пробормотал невнятное. В его восприятии слова Александра долетали с задержкой, будто через толщу воды, и смысл их доходил не сразу. Он попытался сосредоточиться, но каждая мысль распадалась, не успев оформиться. Его рука вяло полезла в карман пиджака. Александр прервал его попытки и сам нащупал связку ключей, вытащил их.       Вдвоём они вырвались сперва в прохладную тишину коридоров, потом на ночную улицу. Переход из душного, гудящего зала в холодный, прозрачный воздух был для Михаила как удар. Резкая смена температуры ударила по телу, вызвав новый спазм мышц и волну крупной дрожи, от которой застучали зубы. С одной стороны, кислород немного прояснил сознание. Цвета стали чуть менее кислотными, звуки чуть менее далекими. Но с другой, тошнота усилилась многократно. Свежий воздух ударил в лицо, но Мише не стало легче. Он застонал, его тело выгнуло дугой в спазме тошноты. Саша едва успел подтащить его к урне на парковке.       — Держись, родной, держись. — его голос, тихий, ласковый, пробивающийся сквозь собственный ужас. — Скоро будем в машине. Я с тобой.       Он быстро открыл пассажирскую дверь, бережно усадил Мишу, пристегнул, хотя тот почти не сопротивлялся, находясь в полубессознательном состоянии. Сам запрыгнул за руль, завел мотор и рванул с места по ночным улицам столицы.       Ремень безопасности врезался в грудь Михаила, и это давление было единственным, что напоминало ему о собственном теле, всё остальное словно отключилось, погрузилось в густой, липкий кисель. Голова была тяжёлой, как чугунная, и каждый поворот машины, каждое изменение скорости заставляло её безвольно мотаться из стороны в сторону, вызывая новые приступы головокружения. В глазах плыли цветные пятна красные от фар встречных машин, жёлтые от уличных фонарей, белые от рекламных вывесок. Они смешивались в калейдоскоп, от которого хотелось закрыть глаза и никогда больше не открывать.       Александр Романов, образец интеллигенции, игнорировал знаки, резал повороты, давил на газ. Его взгляд постоянно скользил к Мише, контролируя дыхание, цвет лица. Пассажир сидел, откинув голову на подголовник, глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное, покрытое испариной. Временами он стонал, бормотал: — Саш… плохо… голова… — Каждое слово давалось Михаилу с нечеловеческим трудом. Язык не слушался, превратившись в кусок сырого, распухшего мяса, а в голове пульсировала тупая, давящая боль, будто кто-то медленно вкручивал сверло в затылок. Он попытался открыть глаза и тут же пожалел об этом: мир качался и вращался, даже сквозь затемнённые окна пробивались слишком яркие, режущие вспышки света. — Я знаю, Миш, знаю. — Александр не отрывал глаз от дороги, но его правая рука постоянно находила руку Михаила, сжимала ее, гладила по холодной коже. — Держись. Мы почти дома. Все будет хорошо.       Внутри же Александра бушевала война. Каждое хриплое дыхание Миши, каждый стон, каждый признак беспамятства били по его собственным, едва зажившим ранам.       Он стремительно влетел во двор и быстро припарковался. Вытащил Мишу из машины в подъезд почти на руках. Тот был как тряпичная кукла, тяжелый, безвольный. Саша втащил его в лифт, потом в квартиру, едва не падая под его весом и от собственной дрожи. Запер дверь. Мир сузился до этих стен. До них двоих. До кошмара предстоящей ночи.       В прихожей Мишу снова накрыла волна тошноты. Она пришла внезапно, неотвратимая, сокрушительная. Сначала подкатила горячая, едкая волна к горлу, потом желудок свело судорогой, а затем его вывернуло наизнанку уже почти пустого, только желчью и кислой, горькой слюной. Спазмы были такими сильными, что перехватило дыхание, из глаз брызнули слёзы, а тело сотряслось, не слушаясь, не подчиняясь. Саша едва успел довести его до ванной. Пока его рвало, Александр мягко поглаживал всклокоченную светлую макушку, нежно приговаривая и шепча утешения.       Потом, когда приступ тошноты миновал, он почти на себе понёс Мишу в спальню. Вес был значительным, но адреналин в крови придавал силы. Внутри Московского всё плыло, двигалось рывками, как в испорченном кино, а между кадрами зияли чёрные провалы, из которых он выныривал с диким сердцебиением и непониманием, где находится.       Александр действовал с пугающей, выверенной эффективностью. Старался без лишней суеты и паники сделать всё, чтобы облегчить страдания любимого. Опыт прошлого, опыт выживания в аду ломки и передозировок, дал ему страшные, но такие необходимые сейчас знания. Знания, которые он надеялся больше никогда в жизни не применять. Но именно этот опыт и эти знания сейчас отчётливо давали понять — передоз или несовместимость с веществами в организме крайне возможны.       Уложить на бок. Не на спину. Ни в коем случае. Если вырвет, а вероятность высока, то захлебнется. Он спешно положил Михаила на широкую кровать в гостевой спальне. Та была попросту ближе. Перевернул его на правый бок, подложил под спину свернутое одеяло для фиксации позы, подогнул колени, голову положил ну подушку. Михаил почувствовал, как меняется положение тела, но не мог ни помочь, ни помешать. Он был пассажиром в собственном теле, которое больше ему не подчинялось. Одеяло под спиной было мягким, но он почти не ощущал его, тактильные ощущения притупились до минимума, будто кожа стала резиновой. Не глядя Романов включил торшер возле кровати. Михаил застонал, его тело сотрясала дрожь от судорог.       Раздеть. Мокрый от пота костюм стягивал, мешал дышать, раздражал тело. Александр сбросил дорогущий пиджак на пол, расстегнул рубашку, стащил ее и отправил валяться к пиджаку. Туда же полетели ботинки, носки, ремень, брюки. Оставил только нижнее белье. Кожа Михаила не просто холодная и липкая — она мраморная, с синюшным оттенком на губах. Александр ощутил ледяное прикосновение и стиснул зубы, вспоминая, как его самого трясло от холода в подъездах, когда тело не могло регулировать температуру. Михаил почувствовал, как воздух касается голой кожи, и это было почти больно. Слишком яркое, слишком чужое ощущение, будто его ошпарили. Но через мгновение холод сменился жаром, и он уже не понимал, горячо ему или холодно. Покрытая мурашками кожа была знаком того, что терморегуляция нарушена, тело теряет тепло. Но этим он займётся чуть позже, а пока…       Дыхание. Александр осторожно приподнял голову Михаила, открыл ему рот, проверяя, не запал ли язык. Прислушивается к дыханию: оно хрипловатое, поверхностное, с опасными паузами. Михаил слышал, как собственные лёгкие издают звуки, похожие на треск мокрых дров, это в бронхах скапливалась слизь, которую организм не мог вытолкнуть. Каждый вдох давался с хрипом, каждый выдох с болезненным стоном. Он попытался сделать глубокий вдох, но грудная клетка словно натолкнулась на невидимую стену, лёгкие отказывались расширяться. Паника накрыла новой волной, но он не мог даже закричать. — Дыши, Мишенька, дыши, родной — шептал он, считая частоту вдохов.       Вода. Маленькие глотки. Нужно предотвратить обезвоживание и перебить вкус рвоты. Он поднес к губам Михаила стакан с водой. — Пей, Мишенька. Хоть немного. Пожалуйста.       Михаил послушно приоткрыл рот, сделал несколько крошечных глотков. Вода потекла по подбородку. Александр вытер ее рукавом своей рубашки.       Холодный компресс. Он побежал на кухню, намочил кухонное полотенце. Там же налил воды в стакан. Вернулся, аккуратно положил мокрую ткань на лоб Михаила. Тот вздрогнул от прикосновения холода, но потом тихо застонал — возможно, от облегчения.       Он приложил пальцы к шее Михаила, нащупал пульс. Частый, неровный, но прощупывался. Это был уже успех, ибо вместе со спиртным, литрами кофе и никотином от бесконечного курения сердце могло встать. Зрачки все еще сужены, но реакция на свет была — они чуть дёрнулись, когда Александр посветил в них экраном телефона.        Озноб нещадно бил его тело, которое пытается согреться, но не может из-за нарушения терморегуляции. Он бессознательно съёжился, ища тепло, но не находил его. Инстинктивно подгибает конечности к торсу, сжимаясь клубочком. Александр мигом нашел в соседней спальне плед, укрыл его, подоткнул края.       «Может попытаться вызвать рвоту?» мимолётная мысль, тут же отвергнута. Героин, если это героин, а не другой опиоид, всасывается быстро, прошло уже время. Вызывать рвоту у человека практически без сознания и с нарушенными рефлексами — верный путь к попаданию рвоты в легкие. Опыт кричит «Нельзя!». Александр подавил импульс, который при обычной отравлении был бы оправдан.       И все это время он не переставал говорить. Его голос, тихий, низкий, ласковый, был непрерывным потоком утешения в препаратном бреду. — Я здесь, Мишенька. Все под контролем. Просто отдыхай. Я никуда не уйду. Я с тобой. Все будет хорошо. Ты в безопасности. Дома. — Его прикосновения были нежными, но уверенными. Он гладил Михаила по волосам, смахивая мокрые пряди со лба. Поправлял плед, укрывая плечи. Держал его холодную руку в своих теплых ладонях, согревая. Периодически менял компресс, снова намочив полотенце в холодной воде.       Каждое действие было пыткой. Каждый симптом Михаила: судорога, дрожь, мутный взгляд, невнятное бормотание бил по самым больным местам Александра. Это был живой кошмар его собственного прошлого, разыгранный на теле самого дорогого человека. Он как наяву видел тени грязных стен притонов, шприцы на полу, потерянные лица. Его руки сами собой потянулись к сгибам собственных локтей, нащупывая гладкую кожу под рубашкой, проверяя нет ли там старых следов? Нет ли новых? Это был инстинктивный жест ужаса. Он сжимал зубы, буквально глотая истерику. Его собственное дыхание срывалось. Слезы подступали к горлу, жгли глаза. Но он не плакал. Он не мог плакать.       Внезапно дыхание Михаила стало реже, поверхностнее. Опасные паузы удлинялись. Пульс под пальцами Александра стал еще более слабым, едва прощупываемым. Лицо приобрело еще более выраженную бледность, окрашивая кожу неестественным цветом. Михаил полностью перестал реагировать даже на голос или щипки, его тело обмякло еще сильнее.       Ледяная волна ужаса захлестнула Александра. Он знал, что смертельной угрозы данная ситуация не может представлять для них даже в теории, но одна только мысль о мучении любимого человека заставляет нервно дёрнутся. Дыхательная недостаточность, сердечное перенапряжение, инсульт, кома… Лишь малая доля всего того, что придётся перенести без возможности умереть.       Пришлось использовать изрядно уставший мозг на максимальных оборотах. Стремительно выйдя в гостинную, включив по пути свет, взгляд сразу зацепился за мебельный ящик с медикаментами. Многие препараты в нём копились ещё с рубежа XX и XXI веков, так что в нём могло найтись что-то полезное в подобной ситуации.       Коробочки, пакеты, флаконы, блистеры — всё полетело в разные стороны. Шприцы нашлись быстро, а с препаратом пришлось повозиться. Счёт шел на секунды и было бы непозволительной роскошью тратить драгоценное время на поддержание чистоты.       Вот! Почти на самом дне лежала пачка «Налоксона», купленная когда-то на подобный случай. Срок годности проверять не стал, зная, что у препарата длительный срок хранения.       Александр резко вскочил с места и без раздумий кинулся в соседнюю комнату. Встал около кровати, отбрасывая медикаменты на прикроватную тумбочку.       С первого взгляда вену найти не удалось. Ослабевшее давление и без того сделало кожу безмерно бледной, а искать на ней необходимый сосуд было слишком уж затруднительно. Пришлось поднять с пола галстук и затянуть им место над локтем. Как только увидел набухающую синеватую венку, разломил ампулу с характерным щелчком, набрал жидкость в шприц, выдавил воздух тонкой струйкой. Игла блеснула в тусклом свете лампы.       Он резко отвернулся, подавив рвотный позыв. Ещё раз зажал импровизированный жгут. Александр зажмурился на долю секунды, потом открыл глаза, полные решимости и глубинного ужаса. «Ради него. Только ради него.» Быстрым, точным движением (память тела, проклятый навык) он ввел иглу под необходимым углом, почувствовал характерный «провал» в вену. Едва-едва потянул поршень на себя и в цилиндре шприца появилась темная кровь. Доступ есть. Медленно, очень медленно, преодолевая тряску рук и внутреннее сопротивление, он ввел содержимое шприца. Каждый миллиметр поршня давался как пытка. Мысленно он молился, чтобы это сработало, чтобы не навредило.       Вынув иглу, он прижал край простыни к месту укола, чувствуя, как его собственное сердце колотится, готовое вырваться из груди. Глаза не отрываясь смотрели на лицо Михаила, на его губы, на грудную клетку. Секунды тянулись, как часы. Тишина гудела в ушах. Потом… Грудная клетка Михаила сделала судорожный вдох. Еще один чуть глубже. Дыхание участилось, стало стабильнее, громче. Синюшность губ начала проходить, уступая место болезненной бледности, но это была бледность жизни, а не угасания. Пульс под пальцами Александра стал сильнее, отчетливее. Михаил глухо застонал, повернул голову на подушке.       Александр отшвырнул шприц, как горячий уголек. Он упал на пол рядом с кроватью, спина прижалась к холодному матрасу. Тело сотрясала мелкая паническая дрожь. Он смотрел на свои руки, те самые руки, что только что держали шприц, вводили вещество. Давно же он это не делал. Их трясло. Он чувствовал призрачное жжение в своих собственных венах, тошнотворную тяжесть последующего падения. Слезы, наконец, хлынули. Тихие, горькие, стекающие по лицу беззвучными ручьями. Он схватился за руку Михаила, все еще холодную, но теперь с прощупываемым пульсом, и прижал ее к своему лицу, к губам, ощущая реальность вокруг.       Он сидел так, плача и прижимая руку Миши, пока волна паники и отвращения к самому себе не начала понемногу отступать, сменяясь изнеможением и хрупким облегчением. Только после этого он смог подняться и продолжить уход. Менять компресс, поить водой, укутывать, шептать слова утешения уже не только Мише, но и себе самому, пытаясь заглушить эхо иглы в своей душе.       Симптомы спадали медленно, мучительно. Спутанность сознания сменилась тяжелым, беспокойным сном, который, как знал Саша, продлится долго и тяжело. Тошнота утихла, оставив после себя жуткую слабость. Дыхание Миши стало глубже, ровнее. Цвет лица, хотя и оставался бледным, уже не был землистым.       Невольно взгляд серых глаз раз за разом возвращается на отброшенный в угол шприц. Он встал, поднял его за цилиндр, словно ядовитую змею, и пошёл в ванную. Слышен звук ломающегося пластика. Он сломал шприц, смыл иглу и обломки в унитаз. Потом долго и тщательно мыл руки, чуть ли не до крови, смотря в зеркало на свое бледное, искаженное отголосками прошлого лицо.       Он вернулся к Мише, взял его руку с капелькой крови на сгибе от укола, аккуратно протёр спиртом и заклеил пластырем.       Только тогда Александр позволил себе расслабиться. Чуть-чуть. Он лежал на краю кровати с противоположной стороны. Рубашка промокла от пота, прилипла к спине. Лицо, больше напоминало посмертную маску, было серым, изможденным. Он не мог двинуться с места, боясь заглушать тихий звук дыхания рядом с собой.       Он не знал, сколько пролежал так. Время потеряло смысл. Его собственная дрожь постепенно утихла, сменилась ледяным, всепоглощающим истощением. — Спи, Миш— прошептал он, едва слышно. — Я здесь.       Собственные глаза предательски смыкались, но он упрямо смотрел вперёд, стараясь до самого засыпания не отрывать взгляда от Мишиной спины. Но как бы ему не хотелось, накопившаяся усталость взяла своё и Саша сам не заметил, как провалился в липкий тревожный сон.