Drug

      Сознание возвращалось крайне медленно. Михаил не открывал глаза сразу. Он просто был. Существовал в темноте, в плотной, беззвучной, лишенной всяких ориентиров субстанцией. Как будто его выбросили в открытый космос, лишенный даже спутников. Ни мысли, ни ощущения — только первобытное чувство бытия.              Первым вернулось обоняние. Не резко, а тонкой струйкой, вплетающейся в черноту. Запах. Знакомый и чужой одновременно. Не его дорогой одеколон, не аромат вездесущего кофе. Нет. Это был запах сырости? Нет, глубже. Запах пота, давящей кислой духоты, смешанный с чем-то металлическим, словно кровь. И под ним, едва уловимо, но неотступно чувствовался сладковато-горький шлейф чужого парфюма.              Потом пришла тяжесть. Не просто ощущение тела, а всепоглощающая, каменная усталость, вдавившая его в матрас. Каждая кость, каждая мышца, каждая клетка чувствовалась отдельной, невыносимо тяжелой, разбитой. Он пытался пошевелить ногой, но сигнал от мозга словно прошел по каким-то оборванным, заржавевшим проводам, и конечность ответила слабым подëргиванием.       Кроме того, тело сотрясал внутренний озноб, не тот, что бывает от холода, а глубокий, костный, от которого не спасает ни одеяло, ни тепло чужого тела. Кожа была липкой и холодной, но при этом под ней словно горел огонь.              Голова. О, Боже, голова. Это была не привычная фоновая боль. Не острый укол, не пульсация виска. Это было давление. Чудовищное, всесокрушающее давление изнутри, как будто чугунный котëл раскалили докрасна и вставили ему в череп. Он чувствовал, как кости черепа едва сдерживают эту раскаленную массу, готовую разорвать его на части. Боль была тупой, абсолютной. Она заполняла все пространство мысли, вытесняя все остальное. Она была единственной реальностью. И она стучала. Каждый удар отзывался тошнотворной волной от затылка ко лбу.              Тошнота. Она не была острой, как вчера, когда мир выворачивало наизнанку. Теперь это было постоянное, фоновое ощущение. Тяжелый, липкий комок где-то под грудиной, густая слюна, скапливающаяся во рту. Горло сжималось спазмами, но рвотного позыва пока не было, только это изматывающее, томительное ожидание. Ожидание, что тело снова предаст его.              Сухость. Во рту было липко и густо. Губы потрескались, каждое движение ими отзывалось покалыванием. Он попытался сглотнуть такое действие, обычно автоматическое, потребовало невероятных усилий. Горло скрипело, как несмазанная дверь, а комок тошноты только подкатил выше.       По всему телу, особенно на сгибах локтей и под коленями, чувствовался смутный, блуждающий зуд не такой нестерпимый, как вчера, но достаточный, чтобы хотелось почесаться, но руки не слушались.              Тогда он открыл глаза. Медленно, с огромным трудом, преодолевая сопротивление слипшихся век. Свет. Даже приглушенный, пробивающийся сквозь тяжелые шторы, резанул по зрачкам. Он зажмурился, издав тихий стон, больше похожий на хрип. Резь в глазах взорвалась фейерверком белых искр. Постепенно, миллиметр за миллиметром, он приоткрыл их снова, щурясь, позволяя зрению адаптироваться.              Обстановка. Странная. Не его спальня. Это были обычные, ровные, шкафы и стеллажи гостевой спальни. «Гостевой» — пронеслось в голове. Значит, Саша принес его сюда. Ближе к выходу? К ванной? Память вчерашнего вечера упрямо не хотела складываться в единую картинку. Осколки: слишком яркие огни, гул голосов, превратившийся в вой, потеря равновесия, мир, уходящий из-под ног… И Саша. Всегда Саша. Его руки, его голос, его запах.              Он медленно, с невероятной осторожностью повернул голову на подушке. Шея скрипела, мышцы протестовали тупой болью. Взгляд упал на окно. Сквозь щель в шторах пробивался слабый, безрадостный свет.       Попытка приподняться на локте стала героическим, но обреченным предприятием. Тело не слушалось. Мышцы рук ощутимо дрожали, едва он попытался напрячь их. Голова закружилась с такой силой, что он рухнул обратно на подушку. Перед глазами поплыли черные пятна, смешавшись с серым светом. Он застонал, на этот раз громче, от бессилия и боли. «Нет, пока не могу. Не могу.» Он лежал, просто дыша, вернее, пытаясь дышать сквозь ком в горле и тяжесть в груди. Каждый вдох давался с усилием, как будто легкие были забиты той же липкой ватой, что и уши. Выдох — свистящий, прерывистый. Он чувствовал, как ребра с трудом расширяются, как диафрагма вяло сопротивляется.              Именно в момент его жалких попыток подняться и череды судорожных вздохов кровать легко покачнулась. Пружины матраса едва слышно скрипнули. Этого было достаточно.              Рядом с ним что-то мгновенно изменилось. Не звук, не свет, а скорее атмосфера. Напряжение, висевшее в воздухе, сгустилось. Миша почувствовал это кожей, спиной, прежде чем услышал или увидел.              Затем — резкий вдох. Короткий. Не его собственный. Чужой. Совсем рядом.       Михаил замер. Весь его мир сузился до этого звука, до ощущения присутствия другого человека в комнате. Саша. Это мог быть только Саша. Кто же еще? Мысль о том, что кто-то другой видел его в таком состоянии, была невыносима. Но с Сашей… Со Сашей было по-другому. Стыдно? Да. Но и безопасно.              Он услышал, как шуршит ткань за его спиной. Только сейчас ощутил, деформацию матраса от ещë одного человека на кровати. Быстрое, резкое движение. Потом шаги. Не привычные, уверенные, мерные шаги культурной столицы. Они были тихими, но стремительными, почти бесшумными на ковре, но Миша услышал странный звук, похожий на стук каблуков по ковру.              Михаил не поворачивался. Не мог повернуться. Он лежал на боку, спиной к комнате, лицом к стене. Ему вдруг страшно захотелось спрятаться, исчезнуть, раствориться в этой стене, лишь бы не видеть сейчас Сашиных глаз. Не видеть в них тяжести пережитой ночи. Но бежать было некуда.              Он почувствовал тепло. Саша стоял прямо у кровати, очень близко. Затем голос. Негромкий, но невероятно четкий, прорезавший тишину комнаты и гул в его собственной голове. Голос, в котором была только сонная сдавленная и хрипота.              — Миш?              Имя, произнесенное этим тоном, ударило Михаила сильнее любой физической боли. В этом одном слове было столько переживания, столько затаенной ночной тяжести, что у него перехватило дыхание.              Миша заставил себя повернуть голову. Медленно, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц шеи и новую волну головокружения. Ему пришлось зажмуриться от боли, когда свет снова ударил в глаза. Потом он открыл их, заставил сфокусироваться.              Саша сел перед ним на колени. Он был в той же одежде, что и вчера — дорогая рубашка, теперь безнадежно помятая, потерявшая всякий лоск. Брюки, тоже мятые. И туфли. Он даже не разулся. Эта деталь врезалась в сознание Михаила острее всего. Александр Петрович Романов, по-своему педант, для которого небрежность в одежде была сродни преступлению, проспал всю ночь в обуви на чистой постели.              От взгляда на лицо Саши Михаил едва сдержал новый стон. Оно было пепельно-серым, лишенным кровинки. Казалось, вся кровь ушла куда-то вглубь, оставив кожу мертвенно-бледной, прозрачной. В любимых серых глазах не было холода или злости, только дикая усталость, смешанная с нежностью и остаточной паникой, которая не отпускала даже во сне, а теперь, при пробуждении Миши, вспыхнула с новой силой.              — Как ты? — голос Саши был низким, хриплым. Он звучал скорее, как скрип. — Дышишь нормально? Голова? Кости ломит? — Его глаза сканировали каждое микродвижение Миши.              Тот попытался ответить. Открыл рот. Сухие, потрескавшиеся губы слиплись. Он смочил их языком, ощутив только шершавость и боль. Голос, когда он наконец выдавил его, был чужим, слабым, сиплым, лишенным всякой силы:              — Живой… — хрип вырвался из пересохшего горла. — Кажется — Он сделал паузу, пытаясь собрать силы, сглотнуть вязкий комок в горле. — Голова… раскалывается… — Каждое слово требовало усилия. Он закрыл глаза, не в силах выдерживать этот пронзительный взгляд. — Саш… прости… — Это вырвалось само собой, тихим, надломленным шепотом.              Он не видел, как изменилось лицо Саши при этих словах. Но услышал, как он резко выдохнул.              — Молчи, дурак. И не ничего не «прости». Тебе не за что извиняться. — Михаил почувствовал движение. Саша мягко погладил сбившиеся светлые волосы — Воды?              Тот кивнул, едва заметно, боясь спровоцировать новый приступ боли. Да. Вода. Боже, да. Его горло горело.              Он услышал, как Саша отходит от кровати. Услышал, как звук шагов удаляется в сторону кухни. Каждый звук: звон стакана, шум воды из крана, отдавался в его разбитой голове болезненным эхом, но при этом был невероятно значимым.              Пока Саша был на кухне, Миша попытался снова оценить свое состояние. Физически все было по-прежнему ужасно. Головная боль тупо пульсировала, тело было ватным и тяжелым, тошнота подкатывала волнами. Но теперь появилось что-то еще. Чувство это было похоже на предчувствие скорого облегчения.              Саша вернулся быстро. В одной руке он держал стакан с чистой, прохладной водой. В другой маленькое полотенце, сложенное в несколько раз, вероятно, смоченное в прохладной воде. Михаил увидел, как пальцы Саши крепко сжимают стакан, суставы все еще белые от напряжения, но движения его были точными, выверенными.              — Нужно подняться, Миш, — тихо сказал Саша, ставя стакан на тумбочку. Голос его был нежным, но в нем звучала железная уверенность человека, знающего, что делать. — Осторожно. Помогу.              Сильные, теплые руки скользнули под его плечи и спину. Прикосновение было бережным, но сильным. Саша, принимал на себя большую часть веса, не давая упасть или дернуться резко. Михаил зажмурился, стиснул зубы, когда мир завертелся вокруг него, а боль в голове взревела с новой силой. Он оперся локтем о матрас, чувствуя, как мышцы дрожат от усилия. Саша поддерживал его, одной рукой за спину, другой аккуратно поправляя подушку, чтобы Миша мог опереться.              — Вот так, — Саша говорил тихо, почти шепотом, как будто громкие звуки могли раздражать. — Медленно. Не спеши. Дыши.              Когда Миша наконец оказался в полусидящем положении, опираясь спиной на подушку и Сашину руку, его бросило в холодный пот. Дыхание стало прерывистым, свистящим. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, после этого небольшого усилия. Саша не убирал руку, продолжая поддерживать его спину.              — Вот, пей, — Саша поднес стакан к его губам. Не дал в руки, понимая, что Миша может уронить его или пролить. Михаил почувствовал прохладу стекла. Он приоткрыл губы, и Саша осторожно наклонил стакан. Первый глоток воды был божественным. Прохладная влага омыла пересохшее горло, смывая часть желчной горечи. Он сделал еще один маленький глоток, потом еще. Вода текла по подбородку, но Саша только мягко вытер ее краем того самого влажного полотенца, которое принес. Прикосновение прохладной ткани ко лбу и вискам было невероятным облегчением. Саша аккуратно промокнул его лицо, смахнул мокрые пряди волос со лба. Каждое движение было наполнено такой сосредоточенной, безмолвной нежностью, что у Миши защемило в груди.              — Маленькими глотками, — тихо напоминал Саша, убирая стакан, когда Миша сделал слишком большой глоток и закашлялся. — Не торопись. Все успеешь.                     Михаил откинулся на подушку, закрыв глаза, просто дыша и наслаждаясь прохладой на лбу и влагой в горле. Физически он все еще был в плохом состоянии. Но рядом был Саша. Его руки, его голос, его забота. Он был слаб, выжат, утомлëн. Но он был не один. И в этой поддержке, в этих простых действиях — воде, прохладном компрессе, крепкой руке за спиной заключалась такая глубина понимания и любви, перед которой меркло всë.              Саша видел его разбитого, видел его слабость и стыд и не отвернулся. Взял на себя часть его кошмара. И сейчас стоял здесь, в помятой рубашке, обутый, с лицом, изможденным бессонной ночью, и терпеливо поил его водой.              Прохладная влага полотенца на лбу была благословением. Михаил глухо вздохнул, позволив тяжелой голове откинуться на подушку, которую Саша ловко подсунул под его затылок. Веки сомкнулись сами собой, не от боли теперь, а от изнеможения и этого мимолетного, хрупкого облегчения. Капли воды скатились по вискам, смешавшись с потом, но Саша уже вытирал их краем ткани, движения его были безошибочно точными, почти хирургическими в своей нежности.              — Голова… — прошептал Миша, наконец открыв глаза и встретившись с этим пристальным серым взглядом. В нем все еще читалась усталость, но паника отступила, сменившись тяжелым ожиданием. — …Все еще ад. Но… легче. От воды. От… — Он запнулся, не зная, как наиболее сжато выразить свою мысль, но в итоге плюнул на эту лирику и выдохнул — Спасибо.              Саша не ответил сразу. Он медленно опустился на край кровати, осторожно, чтобы не потревожить. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, сейчас слегка сгорбилась. Взгляд его уставился не на Мишу, а куда-то в пространство перед собой, на кучи одежды, брошенной вчера на пол в спешке. Пальцы его нервно перебирали край простыни.              — Ничего, — наконец произнес он, голос все еще хрипловатый, но более ровный, чем при пробуждении. — Главное, что острая фаза миновала. Сейчас… сейчас будет постинтоксикация. Слабость, головная боль, тошнота. Возможно, тревожность, сенсорные нарушения. Это… нормально. Пройдет. — Он говорил отстраненно, как будто цитировал медицинский справочник. Но Михаил слышал подспудную дрожь в последних словах. «Нормально». Для кого нормально? Для человека, не раз пережившего передоз? Или для того, кто вытаскивал его из бэд-трипа?              — Саш… — Михаил осторожно протянул руку. Она все еще дрожала, но движение было почти осознанным. Он накрыл ею сжатую в кулак руку Саши, лежащую на простыне. Кожа Саши была прохладной, а под его пальцами Миша почувствовал сильное напряжение. — Прости… За вчера. За… все это. — Он решил попробовать ещё раз обозначить своë переживание и благодарность, но был резко прерван.              Саша возмущенно вдохнул. Его кулак под рукой Миши сжался еще крепче, суставы побелели.              — Не надо, — отрезал он резко, почти грубо. Он отвернулся, но Миша успел увидеть, как что-то болезненно дрогнуло в уголке его губ, как тень промелькнула в глазах — Если собрался извиняться дальше, то лучше молчи. Ты не виноват. Это они. Тот ублюдок за барной стойкой. Или тот, кто его подослал. Иначе не могу предположить, кто подмешал тебе опиаты — Голос Саши стал жестким, металлическим.              Михаил не отнимал руки. Он слабо сжал пальцами Сашин кулак, пытаясь передать хоть каплю тепла, утешения.              — Тогда, спасибо — он сглотнул, подбирая слова. — Ты знал. Что делать. Как распознать. Как помочь. — Он попытался посмотреть прямо, хотя взгляд был нечетким и пришлось щуриться. — Без тебя… я бы… — Он не договорил. Смерти они не боялись. Но муки, бессознательное агонизирующее существование, пока организм не справится с ядом, или пока не придет помощь, которую, возможно, не успели бы вызвать. Мысль об этом была невыносима.              Саша закрыл глаза. Тяжелой, мучительной гримасой искажено его обычно бесстрастное лицо. Казалось, он физически переживает заново те ужасные отходняки внутри себя.              — Ещё бы не знал. — Проговорил он и горько усмехнулся — Попробуй не запомнить, когда в своë время насмотрелся и напробовался всякой дури. — Он резко встряхнул головой, как будто отгоняя навязчивых демонов. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было бури. На смену ей пришло спокойствие. — Но сегодня был единственный раз, когда я поблагодарил то время. — Он замолчал, не в силах подобрать слова.              Его взгляд упал на руку Миши, лежащую поверх его кулака. Он медленно, с невероятным усилием, разжал пальцы. Его ладонь была влажной от пота. Затем он осторожно повернул свою руку и накрыл Мишину сверху. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья Миши — нежно, но крепко, как якорь.               — …Это единственное, что имеет значение. Что ты здесь. Что дышишь. Что боль отступает.              — Спасибо, — снова прошептал Михаил, и на этот раз в его голосе не было стыда. Была только глубокая, безмерная благодарность и понимание. Понимание той дикой смеси эмоций, что пришлось пережить Саше. — Что ты был рядом.              На лице Саши снова мелькнула улыбка, но не вымученная, а трепетная, мягкая. Он опустил взгляд на их соединенные руки. Свою, все еще слегка напряжённую, и Мишину, холодную и слабую.              — Я — голос его сорвался. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. — Я не мог иначе. Не смог бы. Не смог бы простить себе, если бы не помог. — И почти сразу добавил — Сейчас тебя будет клонить в сон, это нормально. Тебе нужно поспать.              Михаил слабо сжал его пальцы в ответ. Это было все, на что он сейчас был способен. Саша наклонился, осторожно, чтобы не расшатывать кровать под ними, и прижал губы ко лбу Миши. Прикосновение было легким, почти невесомым, но невероятно теплым. В нем была лишь бесконечная нежность, облегчение и какая-то первобытная потребность ощущать друг друга, касаться.              — Отдыхай, мой хороший, — прошептал Саша, его дыхание коснулось кожи Миши. — Я здесь. Просто отдыхай.              Михаил закрыл глаза и при помощи Саши стëк в горизонтальное положение. Физическая боль никуда не делась. Суставы словно выкручивали. Голова все еще раскалывалась, тело ныло, тошнота подкатывала волнами. Но внутри, в самой глубине, где еще недавно бушевал хаос страха и беспомощности, теперь было тихо. Была его тиха гавань. Был Саша. Его рука в его руке, его дыхание на коже, его обещание быть рядом.              Михаил позволил себе расслабиться, погружаясь не в болезненный забытье, а в осознанный отдых. Он слушал ровное, чуть напряженное дыхание Саши рядом, чувствовал тепло его руки. Он был в безопасности. Он был дома. Не в стенах квартиры, а в круге защиты, который создал вокруг него этот удивительный, сильный, искалеченный прошлым и невероятно любящий человек. Александр Романов. Его Саша. Его спасение. И пока он был здесь, ничто не могло его сломить окончательно. Даже эта чудовищная слабость и боль казались временными. Потому что свет, его свет, горел рядом. Неровно, устало, но горел. И этого было достаточно. Пока что достаточно.              Тишина, наступившая после слов Саши, была густой, но уже не такой напряжённой. Она обволакивала, как мягкое одеяло. Михаил чувствовал, как под прохладной влагой полотенца на лбу боль, хоть и не отступила полностью, теряла свою всепоглощающую остроту, превращаясь в тяжелый, но терпимый гул.               Он не хотел шевелиться, боясь спугнуть это хрупкое равновесие. Но комок тошноты, притихший было, внезапно снова подкатил к горлу, горячей, кислой волной. Миша чуть не подавился, глаза его широко раскрылись от внезапного спазма.       — Т-ш-ш… спокойно, — мгновенно среагировал Саша, его рука легла Мише на спину, помогая приподняться. Другой рукой он ловко подхватил с тумбочки небольшой пластиковый тазик, который предусмотрительно принес вместе с водой. — Это нормально.              Больше сопротивляться не было сил. Мир сузился до мучительных спазмов, жжения в горле и крепкой, уверенной руки Саши, поддерживающей его под лопатками. Когда все закончилось, он, обессиленный, упал обратно на подушку. Сквозь чуть приоткрытые глаза он видел, как Саша, без тени брезгливости или раздражения, убирает таз, возвращается с влажным полотенцем и снова вытирает его лицо, шею, промакивает губы.              — Вот… — Саша произнес тихо, его голос был очень усталым. — Теперь полегчало? Желудок очистился. Должно стать немного лучше.              — Ну что за пиздец, — начал он, голос сорвался на ядовитый шепот. — Поубиваю всех к чёртовой матери.              Пальцы Саши осторожно отодвинули с его лба мокрые пряди волос.              — Я с тобой. — просто ответил Саша. Его прикосновение было нежным. — Но не сегодня. Пей теперь маленькими глотками.              Он снова поднес стакан. Миша послушно сделал несколько крошечных глотков. Прохладная вода была благословением на обожженной слизистой.              Пока Миша пил, он почувствовал, как Саша нашарил в складках одеяла телефон. Не отводя руки со стакана, Саша большим пальцем разблокировал экран, бегло просмотрел что-то. Лицо его, и без того усталое, стало вдруг каменным. Губы плотно сжались. Он быстро набрал короткое сообщение одной рукой, отправил. Экран погас.              Миша закончил пить. Саша убрал стакан, его взгляд снова стал мягким, обращенным к нему.              — Спи, Миш. Тебе нужно спать. Я здесь.              Но в серых глазах, помимо усталости и заботы, Миша теперь ясно различал нечто новое: холодная, стальная решимость. Пока Миша отдыхал и приходил в себя, машина возмездия уже приводилась в движение. Мысль об этом, парадоксально, принесла не волнение, а облегчение.       

***

             Саша не шевелился долгие минуты. Его рука все так же лежала на чужом запястье, ощущая под пальцами слабый, но ровный пульс. Он прислушивался к дыханию хрипловатому, поверхностному, но уже без той страшной прерывистости, что была раньше. Лицо Миши, хоть и осунувшееся, с синевой под глазами, потеряло гримасу страдания. Веки были спокойны, губы слегка приоткрыты. Спит. Глубоко. Тело, наконец, сдалось борьбе и начало восстанавливаться.              Только убедившись, что сон крепок, Саша позволил себе пошевелиться. Каждое движение было осторожным, выверенным до миллиметра, чтобы не потревожить пружины матраса. Он медленно, словно состарившийся человек, поднялся с колен. Суставы заныли протестом. Просидеть в этой неудобной позе, не замечая времени, больше часа для его больной спины было подвигом. Кровь с трудом побежала по онемевшим ногам, вызывая мурашки и покалывание.              Сперва было принято решение подойти к окну. Не открывая полностью тяжелых портьер, лишь чуть раздвинул пальцами плотную ткань и заглянул в щель. Утро сменилось серым, неприветливым днем. Небо было затянуто низкими тучами, с которых моросил мелкий, противный дождь.       Улица была почти пуста. Пара прохожих и белая машина, медленно катящаяся по мокрому асфальту. Ничего подозрительного. Никаких замерших у подъезда теней, никаких слишком внимательных взглядов из стоящих авто. Но расслабляться было рано. Тот ублюдок, подсунувший Мише дурь, явно работал на кого-то. И пока не ясно какой фортель этот «кто-то» мог выкинуть.              Он отпустил штору, повернулся и снова посмотрел на спящего Мишу. Хрупкость этой картины резанула его острее ножа. Его сильный, жизнерадостный мужчина, всегда готовый на авантюру, лежал здесь, ослабший, отравленный.              Гнев, холодный и ядовитый, поднялся из глубин, сжимая горло. Он сглотнул, заставляя его опуститься. Сейчас не время. Сейчас нужно собраться. Для Миши. Но как мучительно стоять в этой тишине, в четырех стенах, с бесконечным прокручиванием вчерашних событий и неустанным бдением за спящим. Это сводило с ума. Ему нужно было двигаться. Нужно было глотнуть воздуха, пусть и промозглого, городского. Нужно было закурить.              И Мише, когда он проснется, ему понадобится глюкоза. Что-то сладкое, чтобы поднять сахар, унять остаточную тошноту, дать хоть каплю энергии.              Решение созрело мгновенно. Магазин за пределами ЖК, пять минут пешком. А потом заскочить в аптеку рядом. Миша спит крепко. Он будет быстр. Проверит заодно, не пасет ли кто на улице и в подъезде.              Саша подошел к кровати, присел на корточки, чтобы быть на уровне спящего. Невесомо чмокнул бледную щёку. Прислушался к дыханию. То было ровное и чуть шумное.              — Я выйду на пять минут, — прошептал он, хотя знал, что его не услышат.              Он встал, ощущая странную вину за это намерение уйти, пускай даже ненадолго. Но потребность в действии, в смене обстановки была сильнее. Хотелось переварить в собственной голове всё произошедшее за пределами дома. Подышать воздухом, сходить в продуктовый и аптеку.              Как же приятно было скинуть с себя, при входе в ванную, одежду, в которой пришлось спать всю ночь. Туфли на ногах ужасно давили и казались невыносимо тяжёлыми. Стягивать эти шлакоблоки с уставшего тела было особенно приятно. Тёплый согревающий душ вернул бодрость и прибавил сил уставшему сознанию. День был сырым и холодным, так что при выборе одежды для похода в продуктовый пришлось остановить своё внимание на худи винного цвета и свободных чёрных штанах.              В собственном дипломате, оставленном на кануне у Миши дома, пришлось отрыть паспорт, иначе вылазка будет бесполезной и продавщица пошлёт его далеко и на долго. С собой было принято решение взять два телефона — свой и рабочий Мишин. Несмотря на воскресенье, в покое оставлять его явно не собирались и трезвонили на мобильный время от времени. Так что, оставив телефон для личного пользования на тумбе в режиме «не беспокоить», готовился к выходу.              Он вышел в коридор, полностью раскрыв дверь гостевой спальни. В прихожей ещё раз проверил вещи в карманах, взял зонт, хотя скорее по привычке, чем из реальной необходимости. Вздохнул и вышел, заботливо, но с усилием захлопнув тяжелую металлическую дверь. Звук щелчка замка прозвучал в тишине подъезда, я за ним и удаляющиеся от двери шаги.       

***

      Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Саша втянул его полной грудью, чувствуя, как он приятно обжигает легкие.              Он автоматически огляделся. Подъезд. Мусорные баки в стороне. Пусто. Он протёр лицо ладонями и быстрым, энергичным шагом направился к углу дома, где находилась круглосуточный «Перекрёсток». Ноги сами несли его вперед, выплескивая накопившуюся за ночь энергию бездействия.              Магазин встретил его ледяным дыханием кондиционера и желтоватым светом. Полупусто. Продавщица за кассой сонно смотрела в телефон. Пожилой мужчина, поставивший тележку прямо посреди прохода, выбирал кефир. Александр быстро нашёл отдел со сладостями и достал пару плиток молочного шоколада и одну горького. С соседнего отдела схватил бутылку кавказской минералки.              На кассе взял пакет и поставил покупки на ленту.              — Жёлтый «Чапман» и зажигалку. — На автомате сказал Саша откровенно заёбанным голосом.              В ответ на него уставилось два абсолютно тёмных глаза, смотревших откровенно недоверчиво и стервозно.              — Паспорт. — недовольно бросила кассирша. Потом как будто специально слишком долго сравнивала фотографию в документе с человеком перед собой. В итоге, она, кряхтя потянулась рукой вверх.       — Такой молодой и уже куришь? — с внезапной, непрошенной настойчивостью начала она, тыча пальцем в дату рождения. — И не стыдно? Здоровье гробить. Вот ты послушай, что по телеку говорят…       Саша почувствовал, как по спине пробежали знакомые мурашки раздражения. Он посмотрел на нее ледяными глазами, за которыми закипала злость. Ему хотелось крикнуть ей, этой тупой, самодовольной корове, что он видел такие ужасы реальной жизни, о которых она и её дурацкий телевизор помыслить не может. Что его здоровье было принесено в жертву задолго до того, как она решила прочесть ему лекцию про ЗОЖ. Что сейчас, в эту самую секунду, у него дома в одиночестве лежит самый дорогой человек, который нуждается в присмотре. А тут ему решили преподать уроки жизни, которые так нагло и бесполезно крадут его драгоценное время.                     Но он не сказал ничего. Только опустил взгляд на паспорт, лежащий на ее ладони, и произнес абсолютно ровным, металлическим тоном, в котором не было ни капли эмоций:              — Не стыдно и законом не запрещено.       Её лицо дрогнуло. Что-то в его тоне, в этом мёртвом, уставшем взгляде заставило её отступить. Она фыркнула, с неохотой пробила сигареты и зажигалку. Саша расплатился картой, взял пакет и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел обратно на промозглую улицу       В соседней аптеке никаких приключений, благо, не случилось. Людей в очереди не было, и Саша, купив абсорбент, почти бежал обратно в дом. Подъезд снова был пуст. Лифт быстро поднял его на нужный этаж. Он вставил ключ в замок, прислушиваясь к тишине за дверью. Ничего.       Уже внутри он разулся, прошел в квартиру, прислушиваясь. Из спальни доносилось ровное, чуть хриплое дыхание. Несмотря на шорохи из коридора, Миша не шелохнулся, лежал в той же позе. Саша тихонько подошел, поправил тому одеяло и прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу. Температура вроде бы нормальная, не горячий.       Петербург вышел на кухню, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать малейший звук. Разложил покупки на столе. Шоколад, минералка, энтеросгель и полисорб. Достал сигареты, сорвал целлофан, смял его и зашвырнул в мусорное ведро. Открыл пачку, постучал ею по столу, вытащил одну сигарету. Подержал ее в пальцах, ощущая гладкую бумагу, плотный табак внутри и чиркнул зажигалкой.                     Дым, густой и горький, несмотря на привкус, заполнил легкие. Голова на мгновение закружилась, а потом по телу разлилось долгожданное, знакомое тепло, снимая остроту напряжения. Он прислонился к подоконнику около приоткрытого окна, закрыл глаза, позволив никотину делать свою работу. Мысли, метавшиеся до этого, начали укладываться в стройные ряды.       Сигарета почти дотлела, когда из спальни донесся слабый, но отчётливый звук сдавленного кашля. Саша мгновенно швырнул окурок в открытое окно и шагнул в комнату.       Саша замер на пороге, всматриваясь в полумрак комнаты. Миша лежал на боку, приоткрыв глаза, и смотрел на него затуманенным, но уже более осознанным взглядом. Кашель, похоже, окончательно разбудил его.       — Ты уходил? — тихо, с трудом выдавил Миша. Голос был хриплым и скорее сонным, чем умирающим.       — Не беспокойся, — тут же, мягко ответил Саша, приближаясь к кровати. Он сел на край и стал рефлекторно поглаживать Мишин бок под одеялом. — В магазин сбегал. За минералкой. И кое-чем ещё. — Он отнял руку от стройного тела и прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Миши. Кожа была сухой и тёплой. Хороший знак. — Как ты?       Миша притёрся щекой к подушке и глубоко вздохнул.       — Как выжатый лимон, — честно признался он. — Но… уже не хочу умирать. Вроде. Хотя, если завтра меня выдернут на работу, я могу и передумать.       Он приподнял уголки губ в саркастической ухмылке, уже представляя, на сколько сильно испугаются люди в офисе, увидев его. Опухший, помятый, покрасневший и дряблый… Саша фыркнул, и его усталое лицо озарилось теплом и облегчением.              — Угрожать начали, значит, Михаил Юрьевич — Он мягко потрепал его светлые волосы. — Как Ваш дорогой ученик, я вынужден отстранить вас от дел государственных до полного выздоровления.              — В каком смысле? — прозвучало это не сколько с недопониманием, сколько с удивлением.              — А в таком, что последствия очевидной передозировки герой или оксикодоном, точно не скажу, ты чисто физически не сможешь грамотно работать.       Сперва Миша хотел возразить, сказать, что чувствует себя сносно и его даже не выворачивает наизнанку от каждого движения, но общее самочувствие в самом деле оставляло желать лучшего.              — Передозировки чем? Героином?— невпопад спросил Миша              — Опиаты, Миша. Я уверен, что именно их тебе и подмешали.              — И на сколько всё плохо? — он и сам краем сознания понимал, что дела плохи, но шестерёнки в голове отчаянно не хотели крутиться.              — Это только предположение… — неуверенно начал Саша, отводя взгляд в сторону. — Однако, я думаю, если бы ты был человеком, то скорее всего умер бы от такой дозы.              Слова давались тяжело. В горле стоял тугой ком. Это важные детали и опускать или скрывать их было бы крайне несправедливо, но не сейчас.              — Давай я позже расскажу тебе подробнее об этом? Эта дрянь и без того на мозг влияет, не хочу тебя грузить.              Вместо ответа Миша вынул руку из-под одеяла и притянул к себе Петербург для объятья. Обниматься в такой позе было жутко неудобно, и Саша плавно стёк на пол.              Внезапно, Миша чуть отстранился, заглядывая в серые глаза напротив       — Ты курил? — спросил он без упрека, с легким удивлением.       Саша потупил взгляд, вдруг почувствовав неловкость, словно пойманный на чем-то запретном.       — Да. В окно на кухне. Прости, надо было проветрить после… — он замолчал, снова ощущая на языке горький привкус табака.       — Дай — тихо попросил Миша.       Саша поднял на него ошарашенные глаза.       — Что? Ты уверен? Если ты способен сейчас дойти до окна. Хотя… — с сомнением продолжил Саша, уже осознавая, куда ведёт их диалог.       — Мне правда хочется. — Признался тот, чуть приподнимаясь на локтях, и, хоть и с чужой помощью, но принял сидячее положение. — Давай прямо тут закурим. Что у тебя есть?       Ощущение было двоякое. С одной стороны, курить в квартире совершенно не хотелось. Запах останется, пепел надо стряхивать, да и от дыма вполне себе может снова заболеть голова. Но вот, с другой стороны, разве не мог он не помочь с такой простой просьбой? Сам же покупал с расчётом на двоих.       — Хорошо, так уж и быть. — Вздохнул Саша. — Но сперва ты поешь. И не смотри на меня так, я купил чёрный шоколадку и «Ессентуки». Этим и позавтракаешь.       — Один разок живьём не помру, — Миша сделал паузу, чтобы перевести дух. — Просто… очень хочется. Чтобы перебить эту гадость во рту. И… чтобы с тобой. Ну, и чтобы проверить, работает ли еще мой вкус после вчерашнего химического атавизма.       В его глазах была не детская прихоть, а глубокая, серьезная потребность. Не в никотине, а в разделении момента. В возвращении к чему-то общему, простому и понятному, что существовало до всего этого кошмара.       Саша смотрел на него, видя не слабость, молча кивнул. Он быстро сбегал на кухню, прихватив стакан вместо пепельницы, достал из пачки две сигареты, одну сунул в губы Мише, другую взял себе. Фильтр был прохладным и немного шершавым.       Зажигалка щелкнула в тишине комнаты. Саша прикурил сначала Мише, поднеся огонек совсем близко к его лицу, следя, чтобы тот не затянулся слишком сильно и глубоко. Потом прикурил себе. Первую затяжку Миша принял с осторожностью, и его тут же скосило на новый приступ слабого, грудного кашля.       — Видишь? Я же говорил, — мягко сказал Саша, готовый забрать сигарету.       — Ничего, ничего, — Миша махнул рукой, откашлялся и снова прикурил, на этот раз уже аккуратнее. — Просто легкие удивлены. Они думали, их ждет пенсия и джентльменский набор травяных чаев после вчерашнего. А тут снова по старой программе. - Дым, густой и горький, медленно наполнил комнату, смешиваясь с запахом пота и прохлады, идущей от приоткрытого окна. Но это был их дым. Их пространство. Он вытеснял собой призрачные остатки вчерашнего ужаса.       Они курили молча. Миша медленно, с наслаждением человека, который заново учится чувствовать вкусы, Саша задумчиво, выпуская ровные струи дыма в полосу солнечного света, которая наконец пробилась сквозь тучи и легла на ковер у кровати. Это молчание было не пустым. Оно было насыщенным, целительным. В нем было прощение, понимание и та тихая, абсолютная уверенность, которая не нуждается в словах.       Сигареты постепенно дотлели. Саша встал, докурил у окна, стряхнул пепел стакан. Потом вернулся к пакету.       — А теперь главное, — он сказал с легкой, почти расслабленной ухмылкой. — Смотри. .       Он достал две плитки шоколада. Одну молочную, с орехами свою любимую. Другую горькую, с морской солью, для Миши.       Миша посмотрел на шоколад, и на его лице появилось первое за этот долгий день настоящее, живое выражение — что-то среднее между изумлением и детской радостью.       — Ты купил… — он прошептал. — Саш, ты самый лучший человек на свете. От куда ты знал, что мне именно этого захочется?       — Лесть принимается, но без фанатизма. А знаю просто потому, что знаю. Не впервой, — Саша старался сохранить суровость, но уголки его губ предательски подрагивали. Он развернул золотую фольгу с горького шоколада. Он отломил аккуратный квадратик и протянул Мише. — Медленно. Рассоси. Чтобы желудок не взбунтовался и не устроил митинг протеста после вчерашнего беспредела.       Миша взял шоколад пальцами, будто это была величайшая драгоценность, и положил на язык. Он закрыл глаза, и по его лицу разлилось блаженство. Горьковатый, жирный, невероятно насыщенный вкус был глотком жизни после той химической горечи, что заполняла его до этого.       — Ну как? — тихо спросил Саша, наблюдая за ним.       — Божественно, — выдохнул Миша, не открывая глаз. — Просто божественно, Саш. Передаю низкий поклон.       Они ели шоколад не спеша, квадратик за квадратиком, запивая прохладной минералкой и обмениваясь легкими, почти детскими подколками. Солнечный свет в комнате становился все теплее и золотистее. Он ласкал лицо Миши, делая его менее бледным, и играл в темных прядях Сашиных волос.       Миша доел свой кусочек и с наслаждением облизнул пальцы. Он выглядел уже почти живым. Изможденным, уставшим, но живым. Тень боли в глазах окончательно сменилась глубокой, спокойной усталостью.       — Спасибо, — сказал он, глядя прямо на Сашу. И в этом слове было всё: и за шоколад, и за сигарету, и за то, что не дал умереть, и за то, что сейчас здесь, с ним, терпит его дурацкие шутки.       Саша ничего не ответил. Он просто наклонился и прижался губами к его губам. Долго, крепко, ощущая под ними теплую, живую кожу. Пахнущую шоколадом, табаком и им самим.       — Ложись спать, — прошептал он, отстраняясь. — Ты должен отдохнуть. Я пока пойду, наведу тут минимальный марафет, а то после нашего пиршества тут пепел и фольга, как после рок-фестиваля.       Миша не сопротивлялся. Он позволил Саше поправить подушки, укрыть его одеялом, как ребенка. Глаза его уже сами закрывались от нахлынувшей волны благотворной, тяжелой слабости.       — Только не убирай далеко шоколад, — пробормотал он уже почти во сне. — На потом… пригодится…       Саша улыбнулся, глядя, как он засыпает.       — Ну хоть фольга не пригодится, - горько усмехнулся он - Спите, Михаил Юрьевич.       Он остался сидеть на краю кровати, просто глядя на него. Слушая, как его дыхание становится все ровнее, глубже и спокойнее. Он смотрел, как солнечный свет золотит руки, высвечивая светлые волоски.       Через несколько минут Миша уже спал. Не тем болезненным забытьем, а крепким, восстановительным сном. На его лице не было ни гримасы боли, ни следа страха. Только мирная усталость и полное, абсолютное доверие к тому, кто был рядом.       Саша посидел еще немного, просто чтобы убедиться. Потом встал, бесшумно собрал с пола обертки от шоколада, смял их в один комок, поставил минералку на тумбочку поближе. Подошел к окну, закрыл его, оставив небольшую щель для свежего воздуха. Комната наполнилась теплым, уютным сумраком.       Он снял худи и штаны, бросив всё на стул, и лег рядом под одеяло, сбоку, не тревожа Мишу. Повернулся на бок, подперев голову рукой, и продолжал смотреть. Смотреть на спокойное лицо, на медленное движение груди под одеялом.       Где-то там, снаружи, все еще существовали угрозы, обиды, необходимость что-то решать и кому-то мстить. Но здесь, в этой тихой комнате, пахнущей табаком, шоколадом и чистотой после грозы, всего этого не было. Здесь был только он, его спящее солнце и полная, совершенная завершенность момента.       И эта мысль, наконец, позволила и Саше расслабиться. Его собственное дыхание выровнялось и синхронизировалось с дыханием Миши. Веки налились свинцовой тяжестью. Он не стал бороться со сном. Последнее, что он ощутил перед тем, как погрузиться в глубокий, исцеляющий покой.