Священная молитва, мак в моих волосах

— Элти, — говорит ему однажды Соуп. — Хочешь поехать со мной домой? Гоуст, который как раз точит ножи за столом Соупа, с глухим стуком роняет нож на пол. — Что? — спрашивает он, и его голос звучит ровно и серьёзно. Соуп смеется так, словно ни на секунду не верит его безразличию. — Ты слышал меня, — он откидывается на спинку кровати. — А я слышал, в Шотландии в это время года чертовски красиво. Гоуст морщится и тянется поднять нож. — Я думал, плохие шутки из нас двоих у меня. — Так и есть, — беззаботно отзывается Соуп. — Тогда объясни мне эту, — нож в ладони кажется холодным, и, когда он поворачивает его, лезвие скользит по коже, острое, готовое пронзить насквозь. Стоит только надавить чуть сильнее. Стоит только захотеть. — Потому что мне она не кажется смешной. — Я не шучу, Гоуст, — Соуп садится, выпрямив спину. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной домой, пока у нас отпуск. Гоуст хмурится, но прежде, чем он успевает отказаться, Соуп продолжает говорить. — Прайс не будет отправлять тебя на задания в эту неделю. Останешься на базе — и от безделья начнёшь лезть на стены. Это бессмысленно. Очевидно, уставший от их трудоголизма, капитан, по сути, угрозами отправил их с Соупом в недельный отпуск, и Гоуст старался не думать о том, что его насильно выгоняли с базы. Пока Соуп об этом не заговорил. Гоуст выгибает бровь, хотя и знает, что за балаклавой этого не видно. — И что я буду делать в Шотландии? Ещё и целую чертову неделю? Соуп одаривает его ухмылкой. Сердце Гоуста, хотя и сжимается от какого-то непонятного чувства, не забывает пропустить удар. Он сжимает нож чуть крепче, пытаясь удержаться и не накрыть этот восхитительный рот своим. Сосредоточься, Гоуст. — Надеюсь, носить килт, — говорит Соуп. — У тебя как раз подходящие ножки. — Пялишься на своё начальство, сержант? — протягивает Гоуст. — Только на самое симпатичное. — Неужели? На кого-то конкретного? Соуп оглядывает его с головы до ног, полуприкрыв зеленые глаза, и пульс Гоуста учащается. — Ты его не знаешь, — черт, то, как звучит его голос — мягко и почти бархатно, — должно быть запрещено законом. Господи Иисусе. От звука его голоса лицо Гоуста заливает теплота, и он понимает, что наклоняется вперед, упираясь руками в расставленные бедра. — Развлеки меня, — он слышит, как собственный голос становится грубее. — Он очень, э-э, компетентен, — продолжает Соуп. — В полевых условиях. — Продолжай. — Часто командует. — М-хм. Соуп облизывает губы, и Гоуст почти чувствует их вкус у себя языке. — К сожалению, британец. — Не знал, что ты тайно неравнодушен к британцам, Джонни. Соуп усмехается, как будто Гоуст оскорбил всю его родословную. — Обычно нет. Но капитан Прайс того стоит. Прайс… Гоуст моргает, и Соуп почти воет от смеха. — Иди на хер, — говорит он с чувством. — Это моя комната. — Конечно, сержант, закрой дверь, когда будешь уходить. Все еще хихикая, Соуп встает; но вместо того, чтобы выполнить команду Гоуста, он разворачивается и замирает перед его креслом. Инстинкт подсказывает Гоусту потянуться к нему, втянуть между своих раздвинутых ног и никогда не отпускать. Он с трудом сопротивляется, сжимая рукоять ножа, надавливая на острие, чтобы не потеряться. — Эй, — Соуп хмурится, глядя на него сверху вниз. Гоуст смаргивает пелену желания. — Да? — О чём задумался, элти? — Соуп хлопает ресницами, как будто знает, что этого достаточно, чтобы лицо Гоуста залилось краской. — Представил себе нечто грязное? Гоуст его ненавидит. — Нечто хорошее, — отвечает он так сухо, как только может. — Представил, как придушу тебя. — А сможешь придушить меня в Шотландии? — Соуп не перестаёт. — Было бы здорово умереть на родине. — Соуп, чёрт возьми. Заткнись. Мягко улыбаясь, Соуп кладет руку Гоусту на плечо. От её тяжести по телу Гоуста пробегает дрожь. Ему хочется повалить Соупа на землю и вцепиться в него зубами. Ему хочется поднести эту мозолистую ладонь к своему лицу и позволить Соупу обнять себя. Ему хочется всего — кроме как отодвинуться. Чувство нарастает в грудной клетке, ширится и сжимается, как второе, более хрупкое сердце. Как странно — хотеть. В конце концов, он не делает ничего, потому что Соуп — его друг, его подчиненный и единственное, что хорошего есть у него в жизни. После секундного колебания Гоуст запрокидывает голову и смотрит на мужчину перед собой, великолепного даже в свете дешёвых флуоресцентных ламп. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной домой, — говорит Соуп. — Поедешь? Гоуст моргает. Что-то ноет у него в груди. Через несколько мучительных мгновений он осознает, что его дом — это Соуп. Он никогда не думал, что снова найдёт кого-то, не после убийств, крови и трупов тех, кого когда-то любил. Он ошибся. Боль в груди порождает страх и обожание одновременно. Гоуст не знает, что с этим делать, поэтому отталкивает чувства в дальний угол. Теплые пальцы Соупа касаются его бицепса. Гоуст не помнит, чтобы он когда-то подпускал кого-то достаточно близко, чтобы человек хотя бы подумал сделать то, что делал Соуп. Но он всегда был исключением. — Хорошо, — отвечает Гоуст. — Хорошо, Джонни. —— На самом деле, перелет в Глазго, Шотландию, — проходит, в общем-то, неплохо. Соуп засыпает через несколько минут после начала полета, слегка похрапывая у Гоуста на плече. Это не должно казаться милым, но весь полет Гоуст едва ли шевелится, чтобы его не разбудить. Когда они, наконец, приземляются, Соуп, моргая, просыпается и проводит рукой по отросшему ирокезу. — Черт, — бормочет он хриплым со сна голосом. — Я что, всё проспал? — И весь полет пускал на меня слюни, — говорит Гоуст и наблюдает, как Соуп краснеет от смущения. — Вот дерьмо, элти, — начинает Соуп. — Мне очень… — Все нормально, — обрывает его Гоуст. Проглатывает комок в горле. — Я, гм. Не против. С минуту Соуп смотрит на него со странным выражением, которое Гоуст не может разгадать. — Спасибо за плечо, — вот и всё, что он говорит в ответ. — Оно оказалось удобнее, чем я думал. Гоуст приподнимает бровь. — Думал о моих плечах, сержант? Соуп бормочет что-то неразборчивое и тянется к багажному отделению, чтобы достать свои чемоданы. Шея у него ярко-красная. Гоуст хочет укусить ее, пока она не станет фиолетовой. Они сходят с трапа самолета и погружаются в шумную жизнь аэропорта. Соуп светлеет и принимается рассказывать о лучших местах, которые они могут посетить, и о худших тоже, и о тех, куда стекаются туристы, хотя на самом деле лучше не стоит, потому что вероятность, что их обманут, сто десять процентов. Гоуст слушает, борясь с желанием схватить Соупа за руку и остановить, чтобы он не сбежал бог знает куда. На поле боя они в более-менее равных условиях, но здесь Соуп, кажется, оживает, наполняется жизнью, и Гоуст не знает, как отыскать того же в собственных костях и разлагающейся плоти. — Элти, — окликает Соуп, и энтузиазм окрашивает его голос в золотистый цвет. — Сначала заедем ко мне домой, а потом покажу тебе лучшие места города. — Заманчиво, — растягивает Гоуст. — Ждёшь от меня такого же энтузиазма? Соуп оглядывает его с головы до ног, высунув язык в уголке рта. — Не думаю, что вас так легко увлечь, лейтенант. — Так и есть, — говорит Гоуст, как будто не упал бы на колени перед фантастическим мужчиной перед собой, стоит ему только сверкнуть зелеными глазами и криво улыбнуться. — Тогда я буду стараться, — почти мурлычет Соуп, и, Боже, Гоуст сходит с ума, а ведь он пробыл в Шотландии всего пятнадцать минут. Он прочищает горло и отводит взгляд, почесывая щеку там, где шрам от побелевшей улыбки Глазго разделяет кожу. Он без маски, — носить ее в общественных местах вроде аэропорта неудобно, и от её отсутствия всё лицо у него зудит. Скоро они уже сидят в такси и едут в направлении квартиры Соупа. Соуп сидит на переднем сиденье, возбужденно болтая с таксистом с почти неразборчивым шотландским акцентом и каждые несколько секунд останавливаясь, чтобы повернуть голову и указать на что-то Гоусту, который сидит позади. «Этот ресторан — просто болото», — говорит он, и «Гоуст, я должен отвести тебя туда, вам там понравится, сэр». Гоуст одобрительно хмыкает и кивает в нужных местах. Таксист не раз бросает на него взгляды в зеркало заднего вида, скользя глазами по его лицу. Гоуст старается не дёргать повыше воротник, раздраженный ощущением любопытного взгляда на своих шрамах. Пальцы у него так и чешутся от желания схватить нож, пистолет, что угодно, лишь бы избавиться от пристального взгляда на улыбке Глазго. После третьего раза оборачивается Соуп, и в его глазах что-то похожее на мольбу. Постарайся не вышибить ему мозги, почти слышит Гоуст. Я не хочу, чтобы меня обвинили в убийстве, ещё и здесь, элти. Гоуст пристально смотрит на мужчину, пока тот нервно не сглатывает и не отводит взгляд. Соуп выдыхает и снова заводит с ним разговор. Когда они подъезжают к скромному на вид многоквартирному дому, Соуп выпрыгивает из машины и едва успевает забрать их сумки и расплатиться с таксистом, прежде чем помчаться к зданию. Гоуст следует за ним. Возможно, так это ощущается, когда заводишь щенка. У Соупа приятная квартира. Чуть более пустая и не такая обжитая, как ожидал Гоуст, но все равно приятная. Гостиная, где стоит телевизор, кухня, спальня, ванная и комната для гостей. Почти все покрыто тонким слоем пыли, но несколько растений, которые растут на подоконнике, живы и здоровы. — Мама иногда заходит полить растения и проверить, что все нормально, — объясняет Соуп, разуваясь. — Но только когда заезжает в Глазго. — Твои родители не живут в городе? — спрашивает Гоуст, следуя за Соупом в гостиную. Он снова натягивает на лицо балаклаву, и сердце немного успокаивается от знакомого ощущения на коже. — Они живут в городишке под названием Ланарк, к югу отсюда, — отвечает Соуп. — Я там вырос, на самом деле. — Серьёзно? Соуп был бесконечно дружелюбным и общительным парнем, постоянно втягивая в разговоры 141-ю и всех, кто попадался ему под руку. Но только сейчас Гоуст понимает, как редко он рассказывал о своей жизни дома. Не ему об этом говорить, конечно, но Гоуст не мог не хотеть узнать побольше. Узнать его, как он жил раньше, и изучить его, кости, плоть и все остальное, пока не сможет получить четкое представление о том, кем он был. — Да. Я переехал сюда после того, как пошел в армию, — Соуп обводит рукой квартиру. — Они остались там. Уходя в пустую комнату, чтобы отнести вещи, Гоуст думает, планирует ли Соуп вообще видеться с ними на этой неделе. Он знает, что в его семье есть по крайней мере ещё один ребёнок, хотя и не знает, какого пола и сколько их, если больше одного. А кроме этого, Гоуст мало что знает о его семье. Они добры к нему? Такие же шумные и ласковые, как сам Соуп? Или они тише? Холоднее? Он думает о смехе в душевых и о масках с черепами, пялящихся на него глубокой ночью. Думает о доме в Манчестере, где кровь сочится из щелей и окон, окрашивая всё в ярко-красный цвет. Блядь. Гоуст хмурится и трёт глаза. Черт возьми, он сходит с ума. — Это всё шотландский воздух, — бормочет он комнате. — Ничего больше. В ответ на его ложь слышится только далёкое бормотание Соупа, моющего на кухне посуду. —— В тот же вечер Соуп приглашает его прогуляться по барам. Ночная жизнь Глазго совсем не похожа на ночную жизнь Манчестера (со всеми её жестокими и кровавыми прелестями), но Гоуст понимает, что в этом городе ему хорошо. Может, это не имеет никакого отношения к самому городу, а только к мужчине рядом, раскрасневшемуся от выпитого. — Здесь здорово, а? — спрашивает его Соуп, взмахивая четвёртым по счету стаканом. Они сидят в укутанном тенями углу, и Гоуст потягивает бурбон, а Соуп — джин с тоником. Гоуст закатывает глаза, опускает маску и делает глоток из своего стакана, чувствуя, как горечь скользит в горло. — Не обязательно рекламировать мне свой дом, Джонни, — говорит он в стакан. — Я уже здесь, так ведь? — Так, — говорит Соуп. Мгновение он изучает Гоуста таким затуманенным взглядом, что он почти теряется в нём. Когда Соуп наклоняется вперед, опершись локтями о крошечный столик, разделяющий их, Гоуст не может не податься вперед, как зачарованный. — Шотландия вам к лицу, сэр, — шепчет Соуп, как будто это секрет. Лицо Гоуста вспыхивает, и он быстро опускает маску. Внезапно он чувствует благодарность за то, что решил сегодня вечером надеть балаклаву, и к черту случайные взгляды окружающих. Он откашливается. — Спасибо, — выдавливает он, как идиот. Соуп широко улыбается. — Я бы сказал, что здесь вы выглядите лучше, чем в Британии… — Остановись, пока еще можешь. Смех Соупа — необыкновенный и искрящийся, и что-то в груди Гоуста оживает при его звуке, мягкое и теплое. Только сейчас он понимает, как интимно они выглядят, практически перегнувшись через стол, чтобы быть ближе друг к другу, и глядя друг на друга сверху вниз. Он может сосчитать количество поблекших веснушек на щеках Соупа. Гоуст сглатывает. После паузы он открывает рот, собираясь сказать Соупу, что он в Шотландии тоже выглядит по-другому, совсем по-другому, когда голос вырывает его из мыслей. — Джон? — окликает кто-то их. — Джон, это ты, приятель? Над их столиком нависает мужчина, не сводя глаз с Соупа. Соуп удивленно моргает, прежде чем расплыться в удивленной улыбке. — Джеймс. Соуп и… Джеймс обнимаются, как давно потерянные братья, и сильный шотландский акцент превращает их речь в почти неразборчивую болтовню, пока Гоуст наблюдает за ними. Он не думает, что они родные братья, но одинаковые густые брови и острые скулы указывают на какую-то родственную связь. Может, кузены? — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Соуп, отстраняясь от Джеймса. — Думал, ты уехал за границу по работе? — Это я должен спрашивать, балда, — качает головой Джеймс. — Ты уже сказал тете с дядей, что вернулся в город? Соуп пожимает плечами, хотя уголки его губ рушат его невозмутимость. — Не было времени. Позвоню маме и папе завтра. Значит, кузены. Джеймс хлопает его по плечу. — Так-то лучше, — говорит он и поворачивается к Гоусту, приподняв бровь. — А это кто? В его словах есть странный намёк, который Гоуст не может разобрать, но Соуп резко краснеет. — Мой лейтенант в опергруппе, — говорит он. — Познакомься, это, э-э, гм… — Гоуст, — представляется Гоуст, кивая. — Лейтенант, а? — спрашивает Джеймс, и выражение его лица одновременно недоверчивое и веселое. — И вы оба в Глазго, потому что… — Обязательный отпуск, — ворчит Гоуст. — Заставляю его отказаться от своих британских корней, — говорит Соуп одновременно с ним. — Футбольная команда у нас всё равно лучше. Гоуст тянется, чтобы отобрать у Соупа его стакан, в приступе крошечного раздражения, и Соуп отшатывается, прижимая стакан к груди. Жидкость расплескивается во все стороны, прежде чем попасть ему на рубашку. Соуп ругается. — Единственное, что у вас, шотландцев, лучше, — тянет Гоуст. — Отвали, — неразборчиво бормочет Соуп заплетающимся языком. Гоуст фыркает и встает. Осторожно он забирает стакан из рук Соупа и ставит его на стол. Соуп растерянно моргает на него из-под густых темных ресниц. — Элти. — Вставай, Джонни, — говорит Гоуст, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. — Думаю, пора домой? — Я могу отвезти его обратно, если хотите, — подает голос Джеймс у Гоуста из-за спины. — Не беспокойтесь, лейтенант. Гоуст едва удостаивает его взглядом. — Все в порядке. Я отвечаю за Мактавиша. — Серьёзно, — говорит Джеймс. — Я вызову ему такси. Вы можете возвращаться в свой отель. — Не, нет, — прерывает их Соуп, качая головой. Он хватает Гоуста за руку — ладони у него теплые и шершавые, — и приподнимается. — Я не настолько напился, Джеймс. И он останется у меня. — О, — в голосе Джеймса сквозит любопытство. — Правда? — Да, — натянуто произносит Гоуст. — И нам пора идти. Бросив деньги на стол, он подталкивает Соупа к выходу. Соуп, несмотря на свои слова, спотыкается уже через несколько шагов. Гоуст обнимает его за талию, не давая упасть. — Да ты еле стоишь, — поддразнивает он. Его рука прижимается к груди Соупа, удерживая. Другой он помогает Соупу обхватить себя за плечи. — Я мог бы обезвредить бомбу за минуту, — бормочет Соуп. — В таком состоянии ты бы и фейерверк не запустил. Соуп возмущенно вскрикивает, прежде чем навалиться на Гоуста половиной своего веса. Он теплый, по-настоящему тёплый, и вжимается в его бок. Кивнув Джеймсу, Гоуст выводит Соупа за дверь. После долгого пребывания в помещении порыв холодного ночного воздуха неожиданно обжигает. Гоуст чувствует, как по телу Соупа пробегает дрожь, и, не задумываясь, прижимает его к груди. Больше для собственного блага, ведь Соуп — горячий почти как печь. Тем не менее, он наклоняется к нему и утыкается носом в горло Гоуста. Его кожа задевает балаклаву. Сердце Гоуста пропускает так много ударов, что он боится, как бы у него не случилась остановка. — Гоуст, — шепчет Соуп, когда они идут по улице. Его губы касаются голой кожи в месте, где балаклава Гоуста заканчивается чуть выше воротника куртки. Дрожь, сотрясающая тело Гоуста, не имеет ничего общего с ночным холодом. — Соуп, — говорит он в ответ. — Я правда рад, что ты приехал, — шепчет он. — Ты постоянно это говоришь, — выдыхает Гоуст. Боже, губы Соупа, потрескавшиеся и в то же время мягкие, на его коже кажутся раем. — Я должен был понять, что тебе так нравится. Соуп согласно выдыхает, и Гоуст чувствует, как звук отдаётся во всем его теле. — Так что? — спрашивает он. — Какая твоя окончательная оценка, элти? — Ещё не подсчитал. Соуп задумчиво смеется. — Правда? Они замедляют шаг и останавливаются. Соуп поворачивается к нему, и его глаза блестят в лунном свете. Гоуст моргает, глядя на него, и внезапно чувствует, как из легких выбивает весь воздух, как будто он снова в гробу под землёй, чтобы отобрать свою жизнь у еще одного трупа. — Саймон, — говорит Соуп, и, Боже, он так прекрасен, что каждая частичка Гоуста рассыпается. — Саймон, — снова бормочет Соуп, когда Гоуст притягивает его ближе, пока одна из его ног не оказывается между ног Соупа, а их тела не сливаются воедино, превращаясь в кучу конечностей и зимних пальто. Гоуст опускает руку, сжимая бедро Соупа, и с тихим стоном Соуп обхватывает обеими руками его шею, заключая в ловушку из мышц и ткани. Это душит и возбуждает одновременно. Они соприкасаются лбами, когда Соуп поднимает голову, а Гоуст опускает подбородок, и застывают так на мгновение. Больно держать Соупа, — есть что-то неправильное в том, что кто-то вроде него смотрит на Гоуста со звездами в глазах. Они не подходят друг другу, как осколки драгоценной вазы, которые прижали к кускам стеклянной бутылки, и Гоусту больно думать об этом. — Саймон, — имя на устах Соупа звучит как мантра, и, Боже, слышать это больно тоже. — Джонни, — шепчет он, и лицо его искажается под маской. Соуп наклоняет голову ближе, может, тянется за поцелуем, а может, просто двигаясь, чтобы двигаться — Гоуст не знает. Но он точно знает, что внезапно не может этого сделать. Гоуст отстраняется и зажмуривается, мысленно считая до десяти. Когда снова открывает глаза, он не смотрит Соупу в лицо. — Пойдем домой, — говорит он ему. Соуп молчит. Обратный путь долгий и спокойный — только смех пьяных прохожих и сияние луны составляют им компанию. —— Утром Гоуст собирается вернуться на базу первым же рейсом. Его не волнует, что это трусливо, ему просто нужно уйти. После прошлой ночи он не знает, как смотреть Соупу в глаза. Вспомнит ли он вообще, что произошло? Насколько он был пьян? Гоуст размышляет, насколько невежливо будет просто написать записку и уйти, когда стук в дверь гостевой комнаты прерывает его размышления. Он замирает. — Заходи, — говорит он и тут же морщится от того, как это звучит. Надменно и холодно. Соуп влетает в комнату — грудь его вздымается, а глаза широко раскрыты. Гоуст встает, встревоженный. Все мысли о бегстве рассеиваются как дым при виде того, как Соуп… паникует. На долю секунды он задается вопросом, не звонил ли Прайс по поводу Макарова или другой угрозы государственного масштаба. — Соуп, — рявкает он. — Поговори со мной. Соуп пристально смотрит на него. — Элти, — говорит он, и, черт возьми, его голос дрожит — и не в лучшем смысле этого слова. — Думаю, я облажался. Гоуст подходит к нему, и в груди у него нарастает еще одна волна беспокойства. — Поговори со мной, — повторяет он. — Не убивай меня, — выпаливает Соуп, и это, чёрт возьми, не звучит как хорошее начало. Гоуст выгибает бровь, ожидая, когда упадёт бомба. — Но, гм, хочешь побыть моим парнем? Что.