Священная молитва, мак в моих волосах

Гоусту требуется несколько секунд, чтобы вспомнить собственное имя. Слова Соупа прокручиваются у него в голове снова и снова, как заезженная пластинка. Если бы эта пластинка была создана специально, чтобы мучить Гоуста. Хочешь побыть моим парнем? Хочешь побыть моим парнем? Хочешь… — Повтори-ка еще раз, — удается ему выдавить сквозь сжавшиеся легкие. Он никогда не думал, что Соуп жесток, что он из тех людей, кто отпускает шутки, которые режут и калечат, но теперь он стоит в его квартире и к нему возвращается извечное ощущение, что он стал объектом насмешек вселенной. Он смотрит на Соупа, который смотрит на него в ответ и мгновенно бледнеет от того, что видит у Гоуста в глазах. — Неважно, — быстро говорит он. — Это несусветная глупость, элти, извини. Притворись, что я ничего не говорил. Притворись, что меня вообще здесь не было. И у него хватает наглости взяться за дверную ручку, будто он собирается просто оставить Гоуста стоять, хотя весь его мир обернулся вокруг своей оси. Какого хрена. — Джон, — тихо произносит он, и Соуп замирает, а его плечи вытягиваются в прямую линию. — Повернись, мать твою. Соуп колеблется, но потом медленно поворачивается лицом к Гоусту, который даже не может заставить себя расслабиться, — разум и тело уже работают на износ, пытаясь разобраться. — Я, кажется, просил тебя повторить еще раз, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Так что повтори. — Сегодня утром позвонила мама, — выпаливает Соуп. — И она была в бешенстве, потому что Джеймс, тупой мудак, позвонил и рассказал ей, что я вернулся. Но, э-э, он подумал, что я не сказал ей, что я в Шотландии, потому что, гм… — Выкладывай, Джонни. Соуп выдыхает. — Из-за тебя. — Из-за меня? — Гоуст никогда в жизни не был так растерян. — Какого черта? — Он подумал, что ты мой парень и я пока не хотел знакомить тебя со своей семьей. Блядь. Что. Гоуст старается не думать об этом слишком долго. — Ладно, — он потирает переносицу. — Ладно, так почему ты просто не сказал ей правду? Соуп неловко смеется. Гоуст, ментально обнажённый и сомневающийся во всем, что происходит, готов его за это выпотрошить. Он умудряется не выхватить нож только после следующих слов Соупа. — Я, э-э, открылся им в прошлом году. Гоуст пристально смотрит на него. Соуп пожимает плечами. — Я вырос в маленьком городке в семье католиков и всегда думал, что во мне есть что-то нестандартное, но мне не хватало слов или силы воли, чтобы это обозначить. Я даже себе не признавался до конца, пока не пошел в армию, — взгляд у него задумчивый, и Гоуст прикусывает язык, чтобы не спросить, не помог ли Соупу осознать это какой-нибудь мужчина. Ещё он — гипотетически — хочет узнать, кем бы ни был этот гипотетический мужчина (или мужчины), и всадить пулю в его гипотетический живот. — Как твоя семья это восприняла? — спрашивает он. Соуп хмурится. — Не то чтобы они были совсем придурками, но, кажется, они мне не поверили. Им показалось невозможным, что Джон, звезда школьного футбола и солдат на активной службе в САС, оказался педиком. Мой отец, вообще-то, сначала подумал, что это шутка. — Странная шутка. — И не говори, элти, — бормочет Соуп, проводя рукой по волосам. — Из-за этого я начал ото всех отдаляться, да и то, что я почти не бывал в Шотландии из-за работы, тоже не помогало. Так было проще не обращать на всё это внимания, — как мне, так и им. Но потом Джеймс увидел нас вместе, и это был первый раз после каминг-аута, когда кто-то из них увидел меня с мужчиной… Гоуст кашляет, и кончики ушей Соупа становятся ярко-красными. — Не в этом смысле, Иисусе. — Я ничего не говорил, — ворчит Гоуст, борясь с желанием побиться головой о стену. Или выпрыгнуть из окна. И тот, и другой вариант сейчас кажутся довольно подходящими. Соуп проводит рукой по лицу. — В любом случае, — продолжает он. — Мама едва дала мне вставить слово, прежде чем заставила пообещать, что я приеду в Ланарк. Со своим «парнем». И этим «парнем» был Гоуст. — Послушай, элти, — говорит Соуп и осторожно подходит к Гоусту, как подходил бы к особенно чувствительной мине. — Прости, что втянул тебя в эту историю, ты, очевидно, не обязан делать то, чего не хочешь, но… Соуп отводит взгляд, словно пытаясь скрыть выражение своего лица, но Гоуст все равно видит морщинку между бровями и нехарактерный изгиб его обычно улыбающегося рта. — Она никогда раньше не спрашивала меня о парнях, даже в те несколько раз, когда мы созванивались, когда я был на службе, — признается Соуп, и его голос, низкий и грохочущий, как перекатывающийся гравий, никогда не звучал так чувствительно. — Я никогда не думал, что она на это решится. Гоуст не хочет этого, но мысли о покойной семье затапливают его разум, и он не может не представить собственную мать. Что бы она подумала о запутанных чувствах Гоуста к этому мужчине? Попросила бы она привести его домой? Понравился бы ей Джон Мактавиш таким, какой он есть, — со всеми его чувствительностью и свободным духом? Дерьмо. Он опасно балансирует на краю пропасти мыслей, всех наихудших из гипотетических сценариев, из-за которых чувствует такую ошеломляющую тоску, что к горлу подступает рвота. Гоуст впивается ногтями в ладони и заставляет себя дышать. Когда он оглядывается на Соупа, тот тоже смотрит на него. Гоуст гордится многими частями своей личности. Глупостью, насколько помнится, он точно не страдал. И все же каким-то образом он ловит себя на том, что сжимает переносицу и спрашивает о невозможном: — Когда твоя мама нас ждёт? Улыбки, которой одаривает его Соуп, почти достаточно, чтобы искупить его минутный порыв абсолютного идиотизма. —— Они уезжают тем же вечером. Хотя есть множество поездов, которые могут довезти их до Ланарка, Соуп непреклонно заявил, чтобы хочет отвезти их в родной город сам. — Так у нас будет машина для побега, элти, — объясняет Соуп, загружая вещи Гоуста в багажник своего автомобиля. Ткань свитера почти непристойно натягивается на его руках, и Гоуст отводит взгляд, чтобы не пялиться, как какой-то урод. — Как в старые добрые времена, а? — Твоя семья собирается стрелять в нас, как Тени? — спрашивает Гоуст. — Потому что я бы не хотел повторять «старые добрые времена». В прошлый раз ты едва выбрался оттуда с двумя руками. Взгляд, которым одаривает его Соуп, слишком, на вкус Гоуста, серьёзный. — Не в курсе насчет реального оружия, но, возможно, будет парочка словесных пуль, элти. — Прекрасно. Они садятся в машину, Соуп поворачивает ключи в замке зажигания, и двигатель с ревом оживает. Соуп смотрит на Гоуста с легкой улыбкой на губах. — Не волнуйся, я тебя защищу. Гоуст едва не смеется над его заявлением. — Думал, планируется, что это я буду тебя защищать. Он ждёт, что Соуп начнет с ним спорить, чтобы отстоять свою точку зрения, но тот только задумчиво хмыкает. Он протягивает руку к Гоусту, и тот застывает на своем месте, как статуя. И тут же, поскольку мозг его — его злейший враг, он вспоминает о прошлой ночи. Когда они, пьяные, притянули друг друга к себе так, что это можно было бы назвать объятием; Соуп обвил руками его шею, словно по какой-то причине хотел Гоуста так же, как он хотел его. Они были ближе, чем когда-либо прежде, и Гоуст эгоистично хотел большего. На долю секунды ему показалось, что Соуп тоже этого хочет, и эта мысль привела его в ужас. Он снова готовится к прикосновению Соупа, борясь с желанием зажмуриться. Вместо этого Соуп кладет руку на подголовник Гоуста и задним ходом выезжает с парковки. — Мы будем защищать друг друга, — говорит ему он. — Как и всегда, да? Гоуст моргает, а затем с глухим стуком бьётся головой о подголовник. — Элти, — зовёт Соуп. — Ты в порядке? — Лучше не бывает, — хрипит Гоуст. Грёбаный шотландский воздух. —— Довольно скоро дома и шумная уличная жизнь Глазго остаются позади и пейзаж сменяется лесами. Деревья, тянущиеся к розово-золотому послеполуденному небу, проносятся мимо окон размытым пятном. Гоуст слышал восторженные отзывы о красоте Шотландии, — в основном от того, кто сейчас вел машину, — да и сам не мог отрицать, насколько она красива. Тем не менее, взгляд Гоуста продолжает двигаться от пейзажа к Соупу. Он хороший водитель, намного лучше, чем Гоуст, который часто превышает скорость, когда за рулем, неаккуратно поворачивает и резко меняет полосу движения. Соуп гораздо осторожнее. Они бы, наверное, могли путешествовать по миру с Соупом на водительском сиденье и Гоустом рядом с ним, пересекать реки и горы, пока не найдут безопасный уголок земли, где можно отдохнуть. Они с Соупом отправились бы в путешествие, которое не было бы связано с борьбой за жизнь и смертью, и никто из них не истекал бы кровью от пулевого ранения — одна только идея казалась мечтой. — Ты пялишься, — ухмыляется Соуп, не отрывая глаз от дороги перед собой. — О чем задумался, элти? Представляешь что-то грязное? Гоуст ненавидит его. — Представляю выражение лица Прайса, когда скажу ему, что его лучший специалист по взрывам был найден мертвым при загадочных обстоятельствах. Думаю, он пустит слезу. Соуп хмурится. — Что, всего одну? Черт, я надеялся, что он хотя бы выкурит свою лучшую сигару за мою смерть. — Не расстраивайся так. Думаю, он бы выкурил её, только если бы Газа объявили убитым в бою. — Или другие его сигары. — И это тоже, — Гоуст смотрит, как солнечные лучи оранжевым светом пробиваются сквозь деревья. — Так как ты хочешь это сделать? — в ответ на недоуменный звук Соупа Гоуст уточняет. — Какой у тебя план на эту… — он морщится. — Схему. Задание. Миссию? Соуп задыхается. — Боже, элти. Гоуст закатывает глаза. — У вас есть название получше, сержант? — Фиктивные отношения? — сухо предлагает Соуп. Гоуст пожимает плечами. — Ладно, — соглашается он. — Какой у тебя план на эти фиктивные отношения? Соуп задумчиво хмыкает, барабаня пальцами по рулю. — Это не должно быть слишком сложно, — говорит он. — Нам просто нужно убедить их, что мы любим друг друга. — Мелочи. Соуп хлопает его по плечу, прежде чем вернуться к рулю. — Наверное, нам следует обговорить какие-то правила. Что думаешь о ласковых прозвищах? — Что я думаю о ласковых прозвищах, — повторяет Гоуст. — Да, ты… Ты не против? — послушав молчание Гоуста, Соуп вздыхает. — Давай же, элти, дай мне что-то, с чем можно работать. Моя семья не поверит, если я все время буду называть тебя «элти». — Ладно, — вздыхает Гоуст, борясь с желанием ущипнуть себя за переносицу в сотый раз за этот день. — Я не против, — есть у него неприятное чувство, что он только что совершил самую большую ошибку в своей жизни, и беспокойство скручивает его изнутри, когда он видит ответную улыбку Соупа. — Потрясающе, — ухмыляется он. — Чтоб ты знал — я тоже люблю прозвища, красавчик. Гоуст изо всех сил старается не подавиться собственной слюной. — Как относишься к тому, чтобы держаться за руки? — спрашивает его Соуп после паузы. — Я не против. Гоуст хмуро смотрит в окно, пытаясь унять стук сердца в груди. — Нормально, — говорит он. — Только не дергай меня как чёртову собаку. — Эй. — Извини, я имел в виду «не дергай меня, как чёртова собака, как будто я держу тебя на цепи». — Придурок, — раздраженно фыркает Соуп. — Я не дворняга. — Тише, мальчик, — бормочет Гоуст и ухмыляется, услышав, как Соуп возмущенно рычит. Он оглядывается, чтобы посмотреть на него. — Кому-то в один прекрасный день придется надеть на тебя ошейник. — Заткнись. Щеки Соупа покрываются приятным розовым румянцем. Боже, он великолепен. Гоуст прочищает горло. — Значит, будем держаться за руки? — спрашивает он. — Ты кажешься немного нервным, элти, — говорит Соуп, и его смущение каким-то образом оборачивается на сто восемьдесят градусов и превращается в чистое ликование за считанные секунды. — Клянусь, это не ракетостроение. — Отвали. — О, не стесняйся. Хочешь попрактиковаться? — Соуп хихикает, маленький засранец. Он явно издевается, предлагая «попрактиковаться», но… — Конечно, — говорит Гоуст как можно небрежнее. Он опускает руку на консоль между ними ладонью вверх. От внезапного движения Соуп на мгновение отвлекается от дороги и его взгляд падает на руку Гоуста. — Что… — Ты ведь можешь вести машину одной рукой, да? — спокойно спрашивает Гоуст, хотя в его голосе слышится вызов. Соуп моргает и оглядывается на дорогу. — Сэр, вы же не имеете в виду… — Отказываешься от своих слов? После секундного колебания и быстрого взгляда на раскрытую ладонь Гоуста, Соуп убирает руку с руля и переплетает свои пальцы с его. Несмотря на то, что Гоуст ожидал этого, он почти вздрагивает от внезапного ощущения тепла на коже. Руки Соупа настолько мозолистые, что он может чувствовать каждый изгиб и отметину сквозь тонкий материал перчаток. Хотя он редко снимает их, внезапно его охватывает желание сорвать ткань, чтобы почувствовать прикосновение ладони Соупа к своей. Неосознанно он проводит большим пальцем по его коже, наслаждаясь прикосновением. — О, — говорит Соуп так тихо, что Гоуст почти не слышит его из-за стука сердца в ушах. — Что? — Н-ничего, элти. Гоуст поднимает бровь и переводит взгляд на Соупа. Тот не смотрит на их переплетенные руки, его лицо сосредоточено на дороге, но Гоуст заинтригован. — Расскажи, — просит он, но Соуп решительно качает головой и поджимает губы. Становится ясно, что он не расколется, и после еще нескольких попыток Гоуст пока оставляет его в покое. К тому же немного трудно сосредоточиться, когда рука Соупа, теплая и нереальная, лежит на его ладони. Внезапно он безмерно радуется, что именно Соуп ведет машину, потому что если бы за рулем был Гоуст, они бы врезались в дерево в ту же минуту, стоило только его руке коснуться руки Соупа. Вот это способ умереть. Следующие несколько минут они переходят от предложения к предложению (накладывая вето на одни, соглашаясь с другими), прежде чем, наконец, остановиться на том, вокруг которого вышагивали с самого начала. — Поцелуи? — небрежно спрашивает Соуп, хотя Гоуст слышит, как его голос становится тише в конце слова. Черт возьми. Хочет ли он поцеловать Соупа? Боже, Гоуст ничего не хочет больше. Он мечтал об этих губах, великолепных и смертоносных в своем изгибе, и о том, как будет целовать их, пока на них не останутся синяки. Может, если бы он был другим человеком, он бы воспротивился тому факту, что если они и поцелуются, то под фальшивым предлогом; как украденный подарок, который должен предназначаться хорошему человеку, с которым Соуп будет вместе платить налоги и стареть, а не ходячему трупу вроде Гоуста. Но умирающим разборчивость не идёт. Гоуст сглатывает. — Я не против, — говорит он. Потому что это не по-настоящему, это просто фарс. — Просто предупреди, прежде чем начнешь меня целовать. Соуп молчит несколько тошнотворных мгновений, прежде чем медленно кивнуть. — Я тоже, — бормочет он. — Поцелуи меня устраивают. Боже. — Ладно, — шепчет Гоуст хрипло и тихо, когда воздух покидает его легкие. Он видит, как у Соупа дергается адамово яблоко. — Какие места тебя устраивают? — Господи Иисусе, — хрипит Соуп. В один момент его лицо становится ярко-красным, но Гоуст был бы лицемером, если бы как-то это прокомментировал. Его собственное лицо под балаклавой кажется неуютно горячим. Тем не менее, он игнорирует это, чтобы продолжить. — Э-э, знаешь, это разве имеет значение? То есть, мы же не собираемся так вести себя перед моими родителями или… — Сержант, — перебивает Гоуст, и его голос настолько хриплый от желания, что он едва ли слышит его сам. — Отвечай на вопрос. — Господи, элти. — Джонни, — его имя слетает с губ Гоуста как приказ, и Соуп ерзает на месте, услышав его. Он прикусывает губу, терзает розовую плоть зубами, и Гоусту приходится впиться ногтями в бедро, чтобы не протянуть руку и не провести по ним большим пальцем. — Шея, — признается Соуп дрожащим голосом. — Лицо. — Какое-то конкретное место на лице? Соуп сглатывает. — Где угодно, Саймон. — Где еще? — Руки, — Соуп облизывает губы, переводя взгляд обратно на Гоуста. Гоуст пристально смотрит на него в ответ. — Уверен? — Да, — выдыхает Соуп. Он вздрагивает, когда Гоуст подносит их до сих пор переплетенные руки, лежащие на консоли, к своему лицу. — Что ты… Закатав балаклаву так, чтобы обнажить нижнюю половину лица, Гоуст наклоняется и прижимается губами к тыльной стороне ладони Соупа. Кожа под его губами теплая, сухожилия вздрагивают от удивлённого сжатия. От него пахнет порохом и чем-то таким похожим на Соупа, что Гоусту хочется утонуть в этом запахе. Это, чёрт возьми, сводит его с ума. Машина едва не съезжает с дороги. Взвизгнув, Соуп вырывает руку из хватки Гоуста и выправляет руль. Гоуст старается не смотреть на дорогу, как на своего нового смертельного врага. Мгновенно он начинает скучать по тяжести ладони Соупа в своей руке и на губах. Верни, — туманно думает он, разглядывая костяшки пальцев, которые почти побелели от того, как крепко Соуп сжимает руль. Верни её. — Саймон, — выплевывает Соуп. — Что за херня? — М-хм? — Гоуст натягивает балаклаву обратно, чтобы Соуп не увидел румянец на его щеках. — Разве ты не говорил, что не против рук? — Я тебя ненавижу, — бормочет Соуп. — В следующий раз предупреждай. Гоуст облизывает губы, пытаясь ощутить на языке вкус его кожи. Это не по-настоящему, напоминает он себе. Это не по-настоящему, он не твой, чтобы сохранить его, он не твой, чтобы его потерять. Но это не останавливает его от желания получить ещё. — Принято, Джонни. —— Они приезжают в город ближе к ночи. Они едут по причудливым улочкам, забитым магазинами, и Соуп становится все тише. Это разительный контраст с тем, как полон он был жизни, когда они только приехали в Глазго, как он показывал на рестораны и лавочки и рассказывал о них истории. Если бы Гоуст его не знал, он бы подумал, что Соуп здесь чужой. В конце концов, они подъезжают к симпатичному дому из красного кирпича, и Соуп заглушает двигатель. Он вздыхает, даже не взглянув на дом своего детства, вместо этого предпочитая смотреть прямо на Гоуста. — Надеюсь, ты не против, что мы останемся здесь, — говорит он. — Я хотел снять гостиницу, но мама, наверное, меня бы вздернула. — Все в порядке, — говорит Гоуст. Соуп улыбается, но это слабая имитация его настоящей улыбки. — Ты готов, красавчик? Гоуст закатывает глаза, хотя от прозвища у него по спине бегут мурашки. — Конечно, детка, — отвечает он и с восторгом наблюдает, как Соуп удивленно моргает, глядя на него. Почти забавно, как он реагирует каждый раз, когда Гоуст отвечает ему тем же — независимо от того, как часто он это делает, Соуп всегда в итоге удивляется. — Э-э, — Соуп проводит рукой по лицу, словно собираясь с мыслями. — Прежде чем начнем, может, придумаем какое-нибудь кодовое слово? — Кодовое слово? Соуп пожимает плечами. — Если тебе что-то не понравится в том, что я делаю, я хочу знать, элти. Разумно придумать слово, которое будет значит «стоп». Гоуст кусает внутреннюю сторону щеки. — Думаешь, я сделаю тебе больно, Джонни? — спрашивает он. — Я больше боюсь, что я — тебе, — признается Соуп, и Гоусту хочется рассмеяться. Он не сомневается, что Соуп может заставить его истекать кровью, но одновременно думает, что будет наслаждаться каждой секундой. Во власти Соупа он бы смог полюбить все острые грани жестокости. Но Соуп, несмотря на запачканные смертью руки, никогда не будет отцом Саймона или Робой. Так что Гоуст принимает его предложение, кажущееся роскошью, и прижимает его к груди, как лучший в мире подарок. — Хорошо, — он кивает. — Нам нужно что-то очевидное для нас, но не для твоей семьи. Среди них есть служащие или бывшие военные? — Да, — отзывается Соуп. — Мой отец служил. Военно-морской флот. Черт. Гоуст собирался предложить использовать военный сленг в качестве кодового слова, но передумал. Может, это и к лучшему, потому что, очевидно, будет странно, если он или Соуп внезапно выкрикнут «осечка» или «альфа Чарли» во время семейного ужина. — Назови меня Джоном, — внезапно говорит Соуп. — Ты все равно никогда не называешь меня так, если только не злишься по-настоящему, так ведь? Гоуст удивленно фыркает. Справедливо, на самом деле. — Тогда какое кодовое слово будет у тебя? Соуп хмурится. — Элти, я не думаю, что мне нужно… — под взглядом Гоуста он замолкает. — Ладно, — он вздыхает. — Назову тебя… э-э, «милый», если захочу, чтобы ты перестал что-то делать. — «Милый»? — спрашивает Гоуст, и его лицо вспыхивает. — Джонни, какого черта? — Что? — спрашивает Соуп, защищаясь, хотя и кажется взволнованным. — Ты должен признать, что это хорошая идея. Неочевидная. Никто ничего не заподозрит. Гоусту хочется стукнуться лбом о стекло. — Отлично, — выдыхает он. — Тебе, блядь, лучше использовать его, когда понадобится. Я серьезно. — Тебе тоже, — Соуп полностью переключает свое внимание на него. — Я серьезно, Саймон. Гоуст кивает, потому что больше ничего не может сделать под его пристальным взглядом. В конце концов, они забирают свои вещи и направляются к входной двери. Прежде чем Соуп успевает позвонить, Гоуст кладет руку ему на плечо. Соуп вопросительно поворачивается к нему. Когда он видит, как Гоуст теребит край своей балаклавы, его глаза расширяются. — Эй, — тихо бормочет он. — Ты не обязан. Гоуст выдыхает. — Знаю, — говорит он. — Но я хочу. Даже когда слова слетают с губ, он не знает, правда ли это. Его отношения с маской гораздо сложнее, чем с большинством людей. Иногда она нужна ему, как воздух, а иногда это лишь тонкий кусок ткани, который он носит просто так. Тем не менее, он просовывает пальцы под край и снимает ее. Прохладный воздух касается его щёк и успокаивает зудящую кожу вокруг шрамов Глазго. Гоуст проводит рукой по волосам, приглаживая их, пытаясь выглядеть презентабельно, и бросает взгляд на Соупа. Он смотрит на него снизу вверх с непроницаемым выражением лица. — Что? — спрашивает Гоуст. Соуп облизывает губы, и желудок Гоуста сжимается, когда он снова повторяет это движение. — Это никогда не надоедает, — отвечает Соуп. Гоуст моргает. — Что? — снова тупо спрашивает он. Соуп улыбается. — Не забивай свою симпатичную головку, Саймон. И с этими словами он звонит в дверь.