Наставница Муцумэ

      Когда взошла заря, ангелы стали понуждать его... И как он медлил, то ангелы те взяли за руку его и вывели его, и указали ему путь.

***

      Сатору сидел на диване, закинув ногу на ногу, и исподлобья поглядывал на Сёко. Девушка, не сводя глаз с друга, выверенными движениями разливала по чашкам чай. Напряжение в комнате росло.       – Это ты вчера взорвал поле, – наконец, даже не спрашивая, сказала Иери и с грохотом поставила чайник на стол.       Солнечные лучи пробивались сквозь стеклянные квадраты оконных створок, подсвечивая медленно кружащуюся в воздухе пыль. Они рисовали ярко-оранжевые трапеции на стенах, выделяли тонкую, почти незаметную развилку трещин на старой краске, отражались от гранёных стаканов и разноцветными бликами отскакивали на потолок. Погода выдалась крайне приятная – не жаркая и не холодная, безоблачная, с лёгким тёплым ветерком. Под крышей пронеслась стайка птичек, коротко щебетнув и быстро захлопав крыльями. Вдалеке послышался всплеск воды, с шелестом разлившейся по траве, раздался щелчок створки с тихим “о-оп”.       – Не я, – ответил Годжо и склонил голову к плечу с довольной усмешкой. Технически, это и правда был не он, а Серафим, воспользовавшаяся его телом. – А даже если и я, чем докажешь? Я чист и свеж, прилетел вчера ночью, а одежда в стирке, потому что проклятие заставило попотеть.       – Не говори со мной таким тоном, Сатору, – со вздохом укорила его Сёко и передала дымящуюся чашку. – Я не собираюсь сдавать тебя Яге или что ты там ещё себе напридумывал. Кстати, про “прилетел”. На чём, если не секрет?       – На драконе Сугуру, – соврал Годжо, отхлёбывая мудрёно заваренный чай с какими-то фруктовыми кусочками. Раз Серафим попросила его не раскрывать своё существование, значит, он не будет. К тому же, Сатору убедился, что приносить вред ему и окружающим она не собирается. Ночной случай он снисходительно списал на то, что из-за слишком долгого сна ангел забыла, как передвигаться в пространстве на огромной скорости. – Эй, эй, ты что там делаешь?       Иери быстро стучала ноготками по экрану, набирая кому-то сообщение. Едва она нажала “Отправить”, как Годжо выхватил телефон из её рук, загораживаясь от подруги плечом.              Вы, 16:24       Ты отправлял Сатору дракона?              Сёко дотянулась до телефона и нажала кнопку “выключить”.       – Ты мне не веришь? – постаравшись звучать как можно более обиженно, протянул Годжо и надул щёки. – А я-то думал, мы друзья...       – Твоё детское поведение работает только на Гето, – осадила его Иери. – Он мне, кстати, написал сегодня утром. Попросил предупредить, когда ты вернёшься. – она вскинула брови, складывая руки на груди. – Неужели дракон не смог ему доложить о твоей целости и сохранности, когда он призвал его обратно?       Сатору хмыкнул. Его неуклюжая история, наспех скроенная белыми нитками, стремительно разваливалась на части. Он почти физически ощущал бессильную злость и тревогу Сёко, не отражающиеся на её лице, но отчётливо виднеющиеся в глубине карих глаз. Годжо почти стало стыдно за то, что он обманывает подругу.       – Похоже, что не смог, – он пожал плечами, откидываясь на спинку дивана. – Мне-то откуда знать?       Повисло тяжёлое молчание. Иери нахмурилась, её лицо потемнело; она очень сильно хотела высказать всё, что думает о его вранье, о том, как лихо, без запинки и с наглой рожей заливает ей Сатору, и уже почти открыла рот, как вдруг выдохнула и неожиданно успокоилась.       – Не хочешь говорить – не надо, – отстранённо пробормотала девушка и поднялась со стула. – Никто не пострадал, раненых нет, значит, и мне волноваться не о чем.       Годжо проводил взглядом её спину и вздрогнул от едва слышного щелчка створки. По коридору раздались тихие шаги, быстро удаляющиеся от комнаты.                            Сугуру парил в вышине на розовом скате и спешно набирал номер Сёко, параллельно рассматривая простирающуюся под ним Фукусиму. Его разношёрстные твари рыскали по тёмным переулкам, крышам зданий, проползали и пролетали мимо обычных людей неясным разноцветным всполохом, иногда всё-таки оглядываясь и разевая на них зубастые, клыкастые пасти, но Гето вовремя их одёргивал и с усилием, будто тянул за поводок упирающуюся собаку, возвращал их на след проклятия. Твари медленно сужали круг, загоняя беснующееся многорукое нечто в Сасаю, западный район города.       Наконец из динамика вместо протяжных гудков раздался женский голос.       – Да-а? – лениво протянула Иери.       – Что с Сатору? Почему ты спрашивала про дракона? – Сугуру прищурился и велел скату снижаться. Нужно успеть поставить завесу до того, как многоручка снова улизнёт от него.       – Тебе вкратце или подробно? – спустя несколько секунд молчания спросила девушка. Раздался щелчок зажигалки.       – Мне по факту.       – М-м... По его версии, он вернулся вчера ночью на твоём драконе, – на этих словах Гето выдохнул. Вернулся – уже хорошо. – А ещё в то же время кто-то подорвал поле за общежитием. Это не проклятия – не прошли бы через завесу, и не люди – правительство ни сном ни духом про бомбы или какие-либо полигонные испытания. А кроме Сатору ночью никто не возвращался.       – Подожди, он подорвал поле? – растерянно переспросил Сугуру. – С какой целью? Яга уже в курсе?       Он спрыгнул на крышу здания, отозвал половину тварей и быстро пробормотал заклинание завесы; чёрный купол окрасил ярко-голубое небо в мрачные серые оттенки. Гето перевесился через край, наблюдая, как несколько его проклятий набрасываются на сороконожку с длинными человеческими руками. Она пронзительно на разные лады закричала женским голосом, – Сугуру скривился, зажимая ухо свободной рукой, – расшвыряла проклятия по стенам, и, извернувшись буквой “зю”, быстро пошуршала своим брюхом назад, в темноту закоулков.       – Не знаю, в курсе или нет, но его поведение меня напрягает. Ходит нервный, хмурый, как огромная грозовая туча, ни с кем не разговаривает, – послышался шумный выдох, и Гето готов был поклясться, что уловил сигаретный дым через динамик.       – А Сатору что говорит по этому поводу?       Сугуру запрыгнул на спину терпеливо ждущего рядом ската и понёсся следом за проклятием, быстро сужая радиус завесы. Вонь от этой человеческой многоручки стояла просто невыносимая, аж глаза щипало.       – Врёт в глаза и не краснеет. Не хочет ни в чём признаваться, продолжает вешать лапшу на уши, хотя и сам прекрасно видит, какую нелепую историю сочиняет.       – Разберёмся, – пообещал Гето, коротко попрощался с подругой и отключился, засовывая телефон в карман.       Скат свернул в широкий проход между зданиями и остановился, медленно взмахивая своими плавниками. Сугуру спешился и не торопясь направился к проклятию, отчаянно бьющемуся об его завесу.              Гето вскользь читал рекламные билборды, развешанные по всей длинной стене станции, и задумчиво мял в пальцах опустевшую пачку из-под жвачки; яркое изображение Тико-тян ломалось, и милая девочка, странно похожая на Сёко, теперь с ракурса Сугуру выглядела печальной и злой одновременно. Раздался мелодичный перезвон – к станции подъехал бирюзово-белый синкансэн, приветливо прогудев пассажирам.       Гето с долей надежды оглянулся в поисках свободных мест, но стоящие в конце вагона люди ясно дали понять, что посидеть как минимум в ближайшие двадцать минут ему не удастся. Сугуру присоединился к стоящим и, ухватившись одной рукой за поручень, второй достал телефон. То, что рассказала ему Сёко, не давало ему покоя. Зачем Сатору взорвал поле по возвращении? Каким вообще образом? Понятно, почему он не признался преподавателям, но Сёко?              Вы, 18:56       Я еду                            Холодное лезвие легко и резко вошло в его горло, словно нож – в масло. Агония пришла практически сразу – рот раскрылся в коротком “а”, тело свело от невыносимой адской боли, а шею будто объяло пламенем. Он силился сделать вдох, но грудь лишь судорожно дёргалась, порождая натужные хлюпающие хрипы. Кровь оставляла мерзотный металлический вкус на языке, булькала в разорванной гортани, стекала по подбородку, окрашивала бурым воротник формы колледжа. А лезвие неумолимо двигалось дальше, распарывало его до живота, педантично несколько раз воткнулось в ногу; кто-то пнул его под колени и ударил в грудь, заставляя упасть навзничь, и в конце нанёс последний удар в глотку, с хрустом перерубая шейный позвонок. Экзекуция продлилась не дольше пары секунд. Кровь фонтаном хлестала из открытых ран, заливая всё вокруг алым цветом, раскрашивая паучьими лилиями каменную крошку под обмякшим телом. Через шум в ушах пробивался низкий насмешливый голос, но слова мешались, буквы накладывались на жужжание. Расслышать речь было решительно невозможно. Картинка перед глазами давно почернела, и единственное, что ещё можно было почувствовать, – омерзительный железистый запах, от которого хотелось чихать, только вот пробитые лёгкие воздух уже не перекачивали.       И когда кроме приглушённого бурления крови в ушах не осталось больше ничего, в голове, отражаясь эхом от черепной коробки, неожиданно раздался отчаянный голос.              Вставай... пожалуйста...                            – ...тору, проснись!       Рука с оглушительным шлепком приземлилась на щёку, потом на вторую, пальцы вцепились в волосы и с силой потянули их в сторону. Годжо распахнул глаза, с задушенным хрипом поднимая голову.       – Я умер, – прошептал он и тут же схватился за горло. Однако онемевшие пальцы не нащупали ни потоки горячей крови, ни сквозную рану. Шея была целой, только глухо болела после неудобной позы.       – Нет, – уверенно возразила Серафим, приглаживая взъерошенные волосы. – Это просто сон. Я пыталась до тебя докричаться, но ты так крепко спал... Прости, если сделала больно.       Сатору с усилием растёр лицо, облизнул пересохшие губы и бросил взгляд на настенные часы. Половина восьмого. Он нашарил лежащий под ногой телефон и прищурился от яркого света экрана блокировки. Высветилось уведомление о новом сообщении. Губы непроизвольно растянулись в улыбке, когда он увидел имя отправителя, а когда прогрузилось короткое “Я еду”, улыбка стала ещё шире.       Виски вдруг отдались тупой болью, и Годжо сморщился, стискивая зубы. Яркие картинки сна, где его нарезают на бутерброды, трансформировались в тревожные мысли и послали крупную дрожь по позвоночнику. Он с кем-то дрался – и проиграл. И, очевидно, умер. Неужели его мозг так бурно отреагировал на то, что Сатору обидел Сёко, что решил подарить ему целый букет незабываемых эмоций? Но даже агонические судороги и литры фонтанирующей крови не пугали так сильно, как вероятность того, что он в реальности действительно может когда-то проиграть.       А если это было видение? Предупреждение свыше? Если он и правда закончит вот так?       Страх и адреналин, всё ещё зудящие где-то под кожей, натолкнули Годжо на безумную мысль – ему нужно стать сильнее во что бы то ни стало. Он пожертвует сном, положит на это ночи, бросит все силы, лишь бы подобная жуть когда-нибудь не воплотилась в жизнь. Проблема заключалась только в том, что рост мог занять слишком большое время. Он Красный-то тренировал три долгих года, что уж говорить о дальнейшем развитии. Причём в какую сторону следовало развиваться, ясно не было.       Сатору закусил губу, бегая нервным взглядом по комнате. Что он может сделать? У кого спросить совета? Как ему натренироваться?       – Ты сейчас напуган, – тихо заговорила Серафим и положила ладонь на дёргающуюся ногу. – Все решения нужно принимать с холодной головой. Так будет намного больше пользы.       – Сытый голодного не поймёт, – Годжо накрыл рот ладонью, потирая подбородок, замер на несколько мгновений, а потом подорвался с дивана и принялся ходить из угла в угол, наворачивая круги по комнате. – Если ты вдруг не успеешь меня подлатать, то просто покинешь тело, найдёшь себе новый сосуд и продолжишь спать или ещё чего... А я умру, и для меня уже не будет никакого продолжения, а я так не хочу!       Сатору зарылся пальцами в спутанные волосы, делая глубокий вдох. Нужно стать сильнее, нужно стать сильнее, он не может, не имеет права умирать, он должен, он обязан быть сильнейшим, обязан выжать максимум из своих способностей, он не может позволить себе...       – Сатору! – Серафим заняла его правую часть тела и остановилась как вкопанная, не давая сделать ещё один шаг. Она развернулась к окну, твёрдо обхватила пальцами подбородок, удерживая вертящуюся голову, и заставила Годжо наконец обратить на неё внимание. Шесть глаз, отражающиеся в стекле, блестели, переливались каким-то неземным, потусторонним светом. – Прекрати себя мучить! Это не доведёт до добра!       – Уж много-то ты об этом знаешь! – рявкнул Годжо и попытался вырваться из захвата, но цепкие пальцы оказались сильнее.       – Я видела боль и страх, – спокойно пробормотала она. – Я видела, как умирают души, я видела, как Рай обращался прахом. Я была одной из сильнейших, и я знаю, насколько тяжело это бремя, и насколько тяжелее оно становится от понимания того, что даже сильнейшие не могут предотвратить коллапс. И я не имею ни малейшего понятия, вернусь ли я когда-нибудь домой, увижу ли я снова своих братьев, сестёр, Отца. Всё, что я могу сейчас сделать, это сохранять спокойствие, ждать и верить.       – Мне не подходит этот вариант! Я не могу сидеть сложа руки и надеяться на чудо! Потому что я – то чудо, на которое все надеются! – закричал Сатору и наконец отбил руку Серафима, но она тут же ухватила его за плечо, не давая отвернуться от отражения.       – Ты сейчас пугаешь сам себя, – она вздохнула. – Позволь мне...       Годжо внезапно почувствовал, как отрывается от земли, теряет очертания своего тела и зависает в пространстве. Мир сжался до точки, сомкнулся вокруг него с таким звуком, будто Сатору погрузился под воду. Вдруг стало невероятно тепло и спокойно, и рядом, но одновременно очень далеко, зазвучал голос.       – В тебе сокрыто столько удивительной силы... И она продолжает множиться. – Сатору ощутил странную щекотку, словно его душу потрогали. – Если ты начнёшь тянуть ростки, то в конце концов выдернешь их из почвы, и вернуть их к жизни будет очень сложно. Но если будешь помогать им, терпеливо ждать, пока они раскроются, ты увидишь такие прекрасные цветы...              Ощущение тела вернулось, но Годжо ещё минут пять пребывал в прострации, пытаясь осознать, что только что произошло. Он поднял глаза на отражение и сделал глубокий вдох. Связанные мысли в голову пока не приходили.       – Всё ещё считаешь, что обязан стать сильнейшим как можно скорее? – спросила Серафим, не отрывая от него немигающего взгляда.       – Да, – незамедлительно ответил Сатору, но в этот раз уже спокойнее и осознаннее.       – Не истощай себя-...       – И мне нужна твоя помощь, – перебил её Годжо. – Ты видела мой потенциал. Мне нужно знать, в какую сторону я должен двигаться.       – Не совсем так. Я знаю лишь количество силы, а не конкретные способности. Не думаю, что-...       – Пожалуйста.       Настойчивый взгляд прожигал дыру, метаясь от одного глаза к третьему. Решимость, за которой прятались отчаяние и надежда, заставили её в конце концов смягчиться.       – Хорошо. Я сделаю всё возможное.              Сатору быстро шёл по пустым коридорам, то и дело бросая короткие взгляды в окна. Небо уже давно посинело, и от красочного заката осталась лишь тонкая рыже-розовая полоса, растянувшаяся по горизонту. Кое-где уже начинали мелькать звёзды, постепенно собираясь из непонятной россыпи в созвездия. Из-за плотно закрытых ставней раздавались приглушённые голоса студентов, но коридоры, несмотря на время, ещё не подошедшее к отбою, были непривычно пустыми. Наверное, преподаватели установили запреты из-за вчерашнего происшествия.       Сатору сбежал по ступенькам, и вместо скрипящих досок под ногами тихо зашуршала трава. Он сунул руки в карманы шорт и, вжав голову в плечи, юркнул в короткий перелесок, разделяющий общежитие и колледж. Из-под кроссовок вылетали встревоженные стайки светлячков, тускло озаряющие жёлтыми брюшками корни деревьев, где-то за спиной глухо застучал, захлопал крыльями козодой. По перелеску пронёсся резкий порыв ветра, встрепав пушистые кроны, и забился под футболку, надув её как парус. От холода руки покрылись мурашками, и Годжо ускорил шаг.       Он обогнул здание колледжа, сорвавшись на бесшумный бег, и скользнул в приглашающе приоткрытые двери спортзала. Только когда замок провернулся с тихим щелчком, Сатору выдохнул и расслабился.       – Не думаю, что тренироваться в закрытом помещении – хорошая идея, – отозвался голос в голове.       – А ты можешь предложить варианты получше? – Годжо вздёрнул бровь и огляделся. Шёпот эхом отразился от стен, поднимаясь и рассеиваясь под высоким потолком. Находиться в спортзале вечером, в темноте и одиночестве ощущалось как-то странно, неправильно, почти жутко. – По всей территории расставили ворон-передатчиков, и сейчас единственное безопасное место в колледже, подходящее для тренировок – спортзал. Я постараюсь контролировать силу, чтобы не разнести тут всё в щепки.       Сатору поджал губы. Всё-таки, его техника специализировалась на том, чтобы стирать всё в пыль и разносить до основания. Серафим была права, спортзал – далеко не лучшее решение.       – ...Давай вот как поступим. Мы заперты в одном теле, и пусть даже не осознанное, но я чувствую твоё напряжение и сопротивление, когда беру контроль. В опасной для жизни ситуации я просто могу не успеть тебя спасти.       – Не-е-ет, только не работа на доверие! – взмолился Годжо, морща лоб. Он терпеть не мог командные миссии, особенно если напарник был новичком, к тому же неуклюжим и не разобравшимся в своей силе. Исключением были только Сугуру с Сёко, хотя девушка чаще предпочитала оставаться в тылу и наблюдать за битвой издалека. – И как ты собираешься проводить эту тренировку? Врагов же нет, драться не с кем.       – Необязательно драться. Поднимайся вверх.       Сатору глупо хлопнул глазами, не до конца понимая, чего она от него хочет, но занёс ногу и наступил на воздух. Он встретил его упругостью жёсткого матраса, и Годжо, будто по ступенькам, поднялся почти под самый потолок. Он остановился и опустил голову, разглядывая яркую бело-красную разметку на гладком паркете зала.       – А теперь падай.       – Что?!       – Падай, – медленно, практически по слогам повторила Серафим спокойным тоном. Сатору вытаращился, снова бросил сомневающийся взгляд вниз и напряжённо прокрутил все варианты возможных переломов и ушибов, если что-то пойдёт не так.       Набрав полную грудь воздуха, он раскинул руки в стороны и завалился назад, одновременно с этим выключая свою бесконечность. В ушах зашумел воздух, потолок начал стремительно отдаляться, и Годжо затылком почувствовал скорую встречу с жёсткими лакированными досками. Ощущение времени смазалось, грудь сдавили стальные обручи паники, и Сатору не выдержал, накрыл голову руками и окутал себя коконом техники. Он приоткрыл глаза, замечая, что до объятий с полом у него было в запасе чуть меньше метра.       – Давай ещё раз. Ты мне даже шанса не дал.       – Скажи на милость, а ты в какой момент меня собиралась ловить? – не выдержал Годжо, ловко перекувыркнувшись в воздухе и приняв привычное вертикальное положение. Кровь отлила от головы, и перед глазами перестали мелькать надоедливые чёрные мошки. – Когда я уже валялся бы с расквашенной головой?       – Не в этом заключается смысл тренировки. Ты ни на секунду не переставал думать о своей защите, я не то что контроль взять – глаз раскрыть не могла.       – Нет, всё, – перебил её Сатору и пошёл к выходу. – Не нравится мне эта затея, сразу не понравилась. Я возвращаюсь в комнату.       – Сатору.       Имя, произнесённое внезапно строгим, твёрдым тоном, идущим вразрез с обычно спокойным, немного задумчивым и мягким, заставило его остановиться, как вкопанного. Годжо стиснул зубы, недовольно хмурясь.       – Ты хотел моей помощи, и я даю её тебе, такую, какую могу. Я не знаю, как развить твою собственную силу, но я в состоянии научить тебя пользоваться моей. Но для этого ты должен начать мне доверять.       Сатору поджал губы. Она была права, во всём права – это Годжо не приносило особого удовольствия, – а он в ответ вёл себя как инфантильный ребёнок, который закатывал истерики сразу же, как только не получал желаемого, – и это ему не нравилось тоже. Сатору сжал переносицу в пальцах. Перед глазами снова двадцать пятым кадром пронеслась картинка его смерти из кошмара, и из груди против воли вырвался тяжёлый вздох. Падения с высоты в качестве платы за шесть глаз, умение летать и регенерировать в считанные секунды? Цена была не такой уж и заоблачной. Нужно только выиграть в поединке с непоколебимой уверенностью в собственных силах.       Без лишних слов Годжо развернулся и снова поднялся в воздух, зависая высоко-высоко, практически касаясь макушкой холодного бетона потолка.                            – Вот теперь можно приступать к обучению, как пользоваться моими силами.       Сатору сидел на полу, расслабленно закинув руку на колено и привалившись спиной к стене. Сколько раз он падал? Двадцать, тридцать? Сотню? Под конец он уже просто устал бояться, а голова от постоянного использования техники начала нестерпимо раскалываться и гореть настолько сильно, что Годжо засомневался, а не взорвётся ли его мозг от перенапряжения. Серафим захватывала контроль и расправляла крылья то у самого пола, то практически сразу, ловя его на неожиданности, и потому не давая успеть включить бесконечность. Сначала шло туго, первые десять попыток Сатору никак не мог расслабиться, держался наготове, а потом начал постепенно отпускать себя. Не из-за доверия, хотя, может, и из-за него тоже, но по большей части из рациональной экономии сил. Его техника была мощной и оттого требовала много проклятой энергии и сосредоточенности, а от этого мозги плавились похуже, чем под раскалёнными волнами лавы.       – Ну уж нет, дорогая, – пробурчал Годжо. – У меня сил не осталось вообще, я думаю-то с трудом, а усваивать информацию в таком состоянии вообще не смогу. Давай лучше завтра продолжим.       – Хорошо, – чуть помолчав, добавила Серафим.       Сатору задумчиво разглядывал большие вытянутые окна спортзала, через которые едва пробивался лунный свет, дрожащими прямоугольниками ложась на поблёскивающий чистый пол. Ночь темнела, становилась пасмурнее, небо затянуло тучами – того и гляди польёт. Сквозь приоткрытую форточку под потолком раздавался тихий шелест ветра и далёкое карканье ворон-доносчиков. Минут пять назад парочка таких пролетала мимо спортзала, любопытно заглядывая в окна своими тёмно-красными глазищами, и Годжо пришлось спрятаться за теннисной пушкой, благо разницу между цветом его волос и неоновой зеленью мячиков услужливо сгладил покров ночи.       – Муцумэ, – вдруг произнёс Сатору, разрывая обволакивающую тишину зала.       – Что? – непонимающе отозвался голос из глубин сознания.       – Твоё имя. Муцумэ, – Годжо рассеянно вытянул губы в трубочку и зачем-то пояснил: – Шесть глаз.       Повисло долгое молчание.       – Мне просто надоело, что я к тебе ещё ни разу не обратился по имени, которого у тебя и не было. Ну, вот, теперь есть.       – ...Если ты так считаешь нужным, – пробормотала Серафим и затихла. Годжо сумел расслышать в её голосе улыбку.       Он с кряхтением поднялся с насиженного места и рысцой побежал к двери. Как можно тише щёлкнул замком, осторожно высунул голову, прислушался, проверяя, нет ли кого поблизости, и, прикрыв дверь так же, как она была до его прихода, резвым спринтом понёсся близко-близко к стенам учебного здания. Перелесок встретил его всё теми же светлячками, врассыпную разлетевшимися от его быстрых шагов, и козодоем, который, кажется, нашёл собрата, и теперь они вместе клокотали наперебой. Сатору услышал неподалёку раскатистое “кар-р-р!” и ускорился, что аж волосы встали дыбом от непрерывных потоков холодного ветра, змеёй забивавшегося под одежду и щекотавшего своими по-лягушачьи ледяными пальцами разгорячённое тело. Шелест травы пропал, сменившись едва слышными касаниями мысов кроссовок о старые доски уличного коридора. Снова послышалось карканье вороны, но прежде, чем она успела бы пролететь мимо и засечь его, Сатору резко свернул налево и исчез в темном проходе на спальные этажи.       Он быстро сбавил темп, подходя к своей комнате уже обычным размеренным шагом. Только раскрасневшееся лицо и тяжело, быстро вздымающаяся грудь выдавали его незапланированный забег наперегонки с воронами. Годжо потоптался немного у двери, оглядывая стёртый лак на тех местах, где за неё обычно хватались рукой или сдвигали носком ботинка, и в конце концов юркнул внутрь, с тихим стуком закрывая створку.       Не успел он развернуться, как из-за спины раздался родной негромкий голос.       – Ты где был? – тон был спокойный, пытался походить на будничный, но нотки недовольства и тревоги прорывались всё равно.       Сатору с радостным вскриком в один прыжок оказался перед Гето, а в следующий – чуть не сбил его с ног, оплетая всеми конечностями и повисая на нём, как коала на ветке.       – Сугуру-Сугуру-Сугуру-Сугуру! – тараторил он, задрав голову и широко улыбаясь. – Ты приехал, ты приехал!       Напряжённые складки на его лице медленно разгладились, и Сугуру по-доброму усмехнулся. Он с трудом вытащил руки из железного захвата и обнял его в ответ.       – Так где ты был? – снова спросил Гето, когда Сатору наконец перестал верещать и теперь просто висел на нём, уткнувшись в плечо и крепко сцепив в замок руки за шеей, ноги – на пояснице.       – Вышел проветриться, – глухо отозвался Годжо. Он потёрся лбом о жёсткую, пахнущую стиральным порошком футболку, щекоча своими растрёпанными волосами чужую щёку.       – На полтора часа?       Сердце ухнуло куда-то под кишечник. Голос Гето начал медленно терять мягкие, тёплые нотки. Он попытался отстранить от себя Сатору, но тот лишь крепче вжался в него, стиснув ещё сильнее. Врать в глаза без запинки и краснения щёк он мог кому угодно, но только не Сугуру. Он умел смотреть по-странному пронзительно, будто в самую душу заглядывал, а вкупе с правильными вопросами, выводящими на чистую воду, Сатору сыпался в мгновение ока.       – Ты давно приехал? – вопросом на вопрос ответил он. Теплилась слабая надежда, что допроса с пристрастием, – о, а Гето по-другому не умел, – всё-таки удасться избежать.       – Где-то в девять.       Сугуру двинулся в сторону дивана, придерживая свою ношу под бёдра, и сел, ожидая, что неудобная поза вынудит Годжо слезть с него, но его действия никакого эффекта не возымели – он даже не шелохнулся. Гето тяжело вздохнул, прислонился щекой к белой макушке и принялся медленно, мягко поглаживать его по спине. Неужели Сатору не понимал, что таким поведением заставляет только укрепиться в знании, что он где-то накосячил?       – Годжо. – Сатору дёрнулся, как от хлёсткого удара, и что-то жалобно промычал ему в плечо. Хватка ослабла, и Сугуру наконец сумел отцепить его от себя и усадить рядом. – Давай рассказывай.       Но Сатору молчал, как рыба. Даже голову не поднимал, упорно гипнотизировал взглядом руку Гето, расслабленно покоившуюся на бедре. Пальцы дёрнулись, поочерёдно плавно поднявшись и опустившись, под кожей перекатились чётко выделяющиеся синеватые вены, а потом вдруг потянулись к нему и осторожно, но твёрдо, обхватили его лицо. Годжо напрягся, когда Сугуру склонился над ним, вместе с этим надавив на подбородок. Сатору от растерянности даже не сопротивлялся, послушно открыл рот.       – Иы ‘о ‘йелаех? – он нахмурился, напряжённо созерцая застывшее гипсовой маской спокойствие на чужом лице.       – Проверяю, вдруг ты язык проглотил, – Гето бросил на него взгляд исподлобья, сумев разобрать в наборе звуков ожидаемый вопрос, и отпустил его лицо. – На месте. Тогда я не понимаю, почему ты молчишь, Годжо.       Уголки губ предательски дрогнули, на мгновение опускаясь вниз, и Сатору не иначе как силой воли подавил жалобный вой. Он ненавидел, действительно ненавидел, когда Сугуру смотрел на него и говорил с ним вот так. Год назад он уже единожды накосячил, но выговор от директора и наказание от Масамити не напугали и не расстроили его так сильно, как вот такое поведение лучшего друга. Сатору долго извинялся перед ним, раскаивался перед собой и уже чуть ли не захлёбывался слезами бессилия, когда холодный взгляд Гето наконец оттаял, и он потрепал его по голове, едва заметно улыбаясь. И тогда Годжо пообещал самому себе больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах, ни даже в самых чудовищных условиях делать что-то, что может вылиться вот в это.       – Ну? Долго в гляделки играть будем? – Сугуру наклонил голову набок, не разрывая зрительного контакта. – Что вчера произошло? Почему соврал Сёко? Почему взорвал поле? Что произошло сегодня? Ты с кем-то спутался и поэтому творишь тут всякое?       – Нет, я-... – открыл было рот Сатору, но ему и слова вставить не дали.       – Или просто адреналина в крови не хватает? Почему ты врёшь, Годжо? Что за страшные секреты ты там скрываешь, что даже мне рассказать не можешь?       Сатору смотрел в эти тёмные, как грозовые тучи, фиолетовые глаза, и под шквалом вопросов мог только беспомощно открывать и закрывать рот, как выброшенная штормом на берег рыба. Он вжался спиной в подлокотник, подтянул колени к груди и снова опустил взгляд, нервно шаря им по дивану в тщетных попытках найти ответы в холодной флоковой обивке. Его внутренний ребёнок, напуганный до икоты, уже заходился истерикой, и кроме его надрывных всхлипов и приглушённого голоса Гето уши ничего не улавливали. Годжо еле держался, чтобы не последовать его примеру. В прошлый раз Сугуру одаривал его ледяным отношением несколько дней, и сменил север на юг только когда увидел дрожащие губы и дёргающийся кадык, с трудом проглатывающий тугой комок приближающихся рыданий.       Реальность безжалостно разбила купол из его мыслей, и на голову обрушились новые вопросы, теперь уже на повышенных тонах. Сатору зажмурился, судорожно выдохнул, сминая в кулаках края футболки, и наконец не выдержал и закричал:       – Прекрати! – голос сорвался на высокое “и”, но это помогло – Гето замолчал. – Сдалось мне ваше поле! Ничего я не взрывал! И не хотел взрывать! И если бы... если бы... это вышло случайно! Я не хотел... никто не хотел... – он скривился, обрываясь на полуслове, и крепко стиснул зубы. В этот раз он обойдётся без позорных слёз. – Муцумэ... Ей нужно время...       – Муцумэ? – Сугуру тут же зацепился за незнакомое имя. – Кто это?       Но Сатору не ответил, продолжая повторять одно и то же, затравленным взглядом бегая по дрожащим рукам и тёмной ткани дивана.       – Она не хотела... Правда, не хотела... Так получилось...       Из груди вырвался рваный вдох, и Годжо сжался, укусив себя за внутреннюю сторону щеки. Гето понял, что больше ничего вразумительного не услышит. Он медленно обхватил его за плечи и потянул на себя, заставляя привалиться к плечу. Сатору тут же вцепился в него, как утопающий – в спасательный круг, и что-то зашептал, быстро, глухо и неразборчиво. Пришлось напрячься, чтобы разобрать слова. “Пожалуйста, больше не делай так, пожалуйста, больше... не смотри так на меня, не говори так, пожалуйста...” – надрывно, отчаянно, с перерывами на судорожные вздохи. Дальше слушать не хотелось. Сугуру зарылся пальцами в непослушную белую копну, прижался щекой к его голове с тихим “Прости” и прикрыл глаза. Он много чего хотел бы сказать, например, о том, как ему обидно от недоверия Сатору, о том, как он за него волнуется, чуть с ума не сходит, о том, как ему жаль, что он давит, но не может, не умеет по-другому добывать информацию. Но он молчал, боясь расстроить его ещё больше. Рассеянно смотрел на захламлённый кухонный стол и гору неразложенной по шкафчикам посуды, вслушиваясь в спёртое дыхание и придерживая вздрагивающие плечи. Прокручивал в голове разговор и с каждым разом всё сильнее убеждался, что если Сатору и правда что-то скрывает, то это ранит его самого не меньше, чем Сугуру. И от этого становилось ещё тревожнее.       Через какое-то время вздохи перестали быть рваными, плечи наконец расслабились, и Годжо замер. Они ещё несколько минут посидели в тишине, а потом вдруг Сатору встал и, не сказав ни единого слова и даже не посмотрев на него, исчез в тёмном проёме спальни. Гето остался один. Он не спешил идти следом, понимая, что лучшее, что он может сейчас сделать – дать ему пространство. Извиниться он успеет и утром. В последний раз воспроизведя в голове сбивчивый ответ Годжо, Сугуру закрепил самый важный вопрос – кто такая Муцумэ и как она связана с Сатору?              Сатору завалился на кровать, до ушей натягивая одеяло. Голова была тяжёлая, будто налитая свинцом, аж шея болела. Он с усилием протёр глаза, расклеив жёсткие от слёз ресницы, и подсунул руку под подушку. Анализировать произошедшее за день уставший мозг наотрез отказывался, требуя долгий сон и опциональный выходной по причине вытрепанных нервов.       – Почему ты ничего ему не рассказал? – раздался тихий голос, и Годжо еле поборол желание размозжить голову о стену.       – Ты сама просила никому не говорить. Уже забыла? – буркнул он. Разговаривать не хотелось, и Сатору надеялся, что Муцумэ поймёт это по его тону, но либо он вложил недостаточно злости, либо она решила идти напролом, голос всё же ответил.       – Я просила не говорить потому, что нас, обитателей Рая, могут раскрыть и использовать в своих целях. Не думаю, что твой друг так поступит. К тому же, мне больно видеть как ты мучаешься, как вы оба мучаетесь. Я не хочу быть причиной душевных терзаний, – помолчав немного, Муцумэ продолжила. – Расскажи. И тебе, и ему станет легче. И той девушке тоже расскажи. Я знаю, что они не станут болтать лишнего.       Сатору пытался удивиться такому внезапному щедрому предложению, но, видимо, лимит его эмоций на сегодняшний день был исчерпан, поэтому ничего, кроме короткого “Хорошо, посмотрим”, он выдать не смог.              Уже сквозь дымку полудрёмы он услышал, как тихо стукнула створка комнаты, и почувствовал, как прогнулся футон. Ему что-то сказали, но Сатору слишком устал, чтобы разбирать тихий шёпот, и даже приложи он все свои усилия, проснуться бы не получилось. Тёплая рука легла на его голову, пригладила белые вихры и убрала пряди с лица. В следующую секунду Годжо ощутил мягкий отпечаток губ на щеке, уха коснулись далёкие, с трудом прорвавшиеся через вату сна слова “Моти в холодильнике”, и вдруг всё исчезло, и перед глазами замелькали разноцветные картинки с сюрреалистическим сюжетом.