Липкое дело

      Всё, что нас окружает, — порождение ожидания. Долгого, томительного, растянутого во времени, как тень в предвечерний час. Весь наш мир — это результат терпеливого, безграничного и тягучего ожидания. Мы засыпаем с предвкушением утра. Стоим на остановке в томительной надежде на автобус, который унесёт нас к месту, где мы снова будем ждать, чтобы вернуться к своему месту комфорта. Мы ждём сообщений, ждём результатов, ждём перемен. Мы ждём событий, что перевернут всё с ног на голову, или просто подарят каплю тепла в ладонях. Мы ждём, даже не осознавая, что само ожидание и есть ткань, из которой сотканы наши дни.       А я… Я не ждал. Я гнил. В той проклятой, блядской яме, где время потеряло смысл, превратившись в одно сплошное, гноящееся «сейчас». Тридцать лет. Тридцать ебучих лет я не жил, а цеплялся когтями за глупую надежду, цеплялся за сознание, как за последнюю ветку над пропастью. Голод стал моей паранойей, безумие — единственным собеседником. Я жрал свою плоть, органы и кожу, клетку за клеткой, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Я молился о смерти, кричал в немой темноте, чтобы она забрала меня. Но что-то удерживало меня здесь. Какая-то невидимая нить, туго натянутая где-то в груди. Или вернее сказать… не что-то, а кто-то. Тень памяти. Призрак обещания. Единственная причина, по которой ад стал терпим… Это ты.

***

      — Дэмм.       Голос был низким и влажным, как звук, исходящий из глубокого колодца. Он разрезал тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц.       Дэмм, полулёжа на своём гамаке, оторвался от книги. Заслоняя собой часть светового луча, пробивавшегося сквозь листву, стояла тёмная, колышущаяся фигура.       — А? Что-то случилось? — он прикрыл книгу, стараясь не выдать внутреннего трепета. — Боже, всё никак не привыкну к твоему виду… — небольшая, почти неконтролируемая дрожь пробежала по его податливому телу, заставив вибрировать гамак.       Рон стоял неподвижно, лишь его белесые глаза медленно поворачивались, следя за реакцией.       — Со временем пройдёт. Все вернется к тому, как было изначально, — его ответ был похож на утешение, высеченное из камня. — Мой организм… приходит в норму. Медленно.       — Как это? — спросил Дэмм, не в силах скрыть интерес.       — Легко и сложно одновременно. Нужны пища, покой… и время. Сложно объяснить то, что ощущается на клеточном уровне, — голос Рона звучал отстранённо, будто он и сам анализировал процесс. — Хотел поинтересоваться… о твоих намерениях. Что планируешь делать дальше?       Дэмм отложил книгу и сел, его слизь мягко обтекла края гамака.       — Пока что копить силы. Один я бессилен, нужны люди и план.       — Ясно, — Рон слегка наклонил голову, и свет скользнул по его обнажённой плоти. — Что читаешь?       — Классику, «Преступление и наказание». Иронично, да? — в голосе Дэмма прозвучала горькая усмешка.       — Весьма. Хорошо, что не отлыниваешь. Ум, это единственное оружие, которое не отнимут. Когда что-то надумаешь, поделись.       — Конечно, — кивнул Дэмм, снова открывая книгу. Но он уже не читал, а лишь водил взглядом по строчкам, чувствуя на себе тяжесть белесого взгляда, пока тёмная фигура не развернулась и не растворилась в зелёных сумерках оранжереи.

***

      Рон медленно, почти неслышно, ступил на порог домика. Его обоняние, обострённое годами тьмы и тлена, уловило тонкую нить аромата, плывущую из кухни. Не просто запах еды, это был запах-призрак, запах-воспоминание, вытащенный из самых глубин того, что когда-то было человеческой жизнью. Он замер, впитывая его, будто боясь спугнуть.       — Ханако? — его голос в помещении звучал тише, приглушённее, потеряв часть своей леденящей силы.       — Да, Рони? — отозвалась она из соседней комнаты.       Он проследовал на кухню. Она стояла у плиты, её силуэт в потоке света от окна казался хрупким и невероятно тёплым.       — Что это за… прекрасный аромат? — слово «прекрасный» далось ему с трудом, будто язык забыл, как его формировать.       Ханако обернулась, и в её глазах вспыхнула та самая, давно забытая им искорка.       — Ты забыл? Это же твой любимый рис с тушёными овощами по моему старому рецепту. С карамелизированным луком и тимьяном.       — Рис… — он произнёс это слово, как заклинание. — Точно. Я… я давно ничего не ел. Ничего, что не было бы… — он не договорил, но тяжесть этих тридцати лет повисла в воздухе между ними. Он медленно, с осторожностью существа, не уверенного в прочности окружающего мира, опустился на стул, дерево мягко заскрипело под его весом.       — Вот, попробуй, — она поставила перед ним глиняную тарелку. Пар поднимался от неё, неся тот самый волшебный запах.       Рон уставился на ложку в своей руке: огромной, когтистой, больше похожей на инструмент для рытья могил, чем для еды. Он сжал её неуклюже, сконцентрировавшись. Первую порцию он поднёс ко рту медленно, почти благоговейно.       Вкус ударил в него не как ощущение, а как взрыв памяти. Это был не просто рис с овощами, это был вкус воскресного утра, солнечного света на кухонном столе, смеха Айко, доносившегося из другой комнаты, и чувства абсолютного, безмятежного покоя. Вкус жизни, которую у него украли. Что-то горячее и солёное скатилось по его страшной, изуродованной щеке и исчезло в складках плоти.       — Мне… — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Мне так этого не хватало. Мне так не хватало твоей готовки, Хана.       — Я рада это слышать, Рони! — её лицо озарила та самая, чистая, тёплая улыбка. Та самая, ради которой он цеплялся за жизнь в кромешной тьме, которая была его маяком и мукой. Он смотрел на неё, впитывая каждый лучик этого света, боясь, что это сон.       Она отвернулась, будто чтобы проверить плиту, но он уловил, как её плечи слегка вздрогнули.       — Слушай, Рон, раз уж ты наконец вернулся… я хотела спросить кое-что.       — Что же? — он отложил ложку, весь его монструозный облик был теперь настроен на неё с почти болезненной интенсивностью.       Она обернулась, в её глазах стояли слёзы, но улыбка не гасла.       — Ты ведь… останешься? Со мной?       Вопрос повис в воздухе, хрупкий и оглушительный. Останешься? Не как гость. Не как мститель, затаившийся перед бурей, а как часть этого дома. Этого маленького мира. Как тот человек с фотографии.       — Э-э… — он растерялся. Его разум, отточенный на ненависти и планах разрушения, споткнулся о простоту этого желания. — Конечно, что за вопрос? — прозвучало наконец, глухо и неуверенно.       — Хорошо, — она кивнула, снова отвернувшись к плите, на этот раз явно скрывая поток эмоций, который грозился вырваться наружу. — Я… счастлива.       Эти тихие слова прозвучали для Рона громче любого крика ярости. Он сидел, глядя на спину единственного существа во всём мире, которое всё ещё видело в нём человека, и чувствовал, как внутри, под слоями шрамов, боли и гнева, что-то далекое и почти забытое вновь пытается ожить.

***

      Палата была всё такой же стерильной, тихой, наполненной лишь звуком ровного дыхания Пулы и мерным тиканьем часов. Лейма сидела на том же стуле, но сегодня без поддержки младшей сестры. Её собственная ноша казалась вдвое тяжелее.       — Как всё идёт? — спросила она, не отрывая взгляда от спящего лица девочки. Голос её был плоским и уставшим.       Самуэль, склонившийся над грудой бумаг на столике, тяжело вздохнул. Звук был красноречивее любых слов.       — Пока туго и безрезультатно. Архивы, к которым у меня есть доступ, чисты, как слеза. Всё, что могло бы нам помочь, либо уничтожено, либо спрятано на уровнях, куда не пускают с моим уровнем доступа.       Лейма не ответила, она просто поникла, словно эти слова были физическим грузом, придавившим её к стулу. Её уши бессильно опустились.       — А ты? — перевел тему Сэм, откладывая бумаги. — Чем собираешься заняться, пока я буду заниматься поиском?       Она подняла на него взгляд, в её глазах, обычно таких решительных, плавала мучительная неопределённость.       — Я… думала, — начала она медленно, подбирая слова, — Хотела пойти искать Дэмма.       Она выговорила это с трудом, будто признаваясь в чём-то не только ему, но и самой себе. В её голосе читалась вся трудность этого решения.       Самуэль присвистнул, но без иронии. Сочувственно.       — Уверена? Ты знаешь, что тебя здесь ненавидят. Каждый коридор — ловушка. Каждый угол — потенциальная угроза.       — Знаю, — она кивнула, и в этом кивке была не юношеская упрямость, а взрослая, выстраданная решимость. — Но сидеть здесь, пока он… пока он один в этой больнице, превратившись в Бога весть что… Я не могу. Как-нибудь справлюсь.       Кот долго смотрел на неё, его зелёные глаза были серьёзны.       — Ладно, — наконец сказал он, поднимаясь. — Тогда я меняю стратегию, если ты рискуешь шкурой, выходя наружу, то самое меньшее, что могу сделать я — это рискнуть своими когтями, копаясь там, куда меня не пускают. Будь осторожна, Лейма.       — Угу, — она лишь коротко кивнула, уже мысленно прокладывая первый маршрут в своей голове. Её взгляд снова стал сосредоточенным и острым. Страх никуда не делся, но его теперь теснила цель.       Самуэль, бросив на неё последний оценивающий взгляд, бесшумно вышел, оставив её наедине с тишиной палаты и тяжестью предстоящего пути.

***

      Комнату — вернее, зал — заливал призрачный, мерцающий свет. Он исходил не от ламп, а от десятков мониторов, составленных в единую, гигантскую мозаику. Каждый экран транслировал свою часть реальности: операционные, коридоры, палаты, подвалы. Всё это складывалось в живую, дышащую карту ужаса под названием «Больница». Это был нервный центр безумия, его холодный и расчётливый мозг.       Перед этой стеной из чужих жизней, будто на троне, сидел человек. Его кожа была странного, неестественного пепельно-серого оттенка, словно плоть давно забыла о солнце или была обработана химикатами. Он был облачён в идеально сидящую форму чёрного цвета с кроваво-красными кантами и белыми инженерными линиями. На левой стороне груди, прямо над сердцем, красовалась эмблема: стилизованный алый череп, пронзённый крестом того же цвета.       В зал вошёл охранник, его шаги глухо отдавались по металлическому полу. Он замер на почтительном расстоянии, вытянувшись по струнке.       — Добрый день, Босс! Обстановка в больнице стабильна. Все процессы идут по графику. Никаких происшествий! — доложил он, голос слегка дрожал, несмотря на заученность фраз.       — Хорошо, — ответил Владелец, не отрывая взгляда от мониторов. На его тонких, бледных губах застыла ухмылка — выражение, в котором читалось не удовольствие, а холодное удовлетворение часовщика, наблюдающего за идеальным ходом своих шестерёнок.       — Касаемо беглеца! — продолжил охранник.       — Не стоит, — голос Владельца перебил его, лёгкий и опасный, как шипение змеи. — Я уже знаю, что наша… слизь снова просочилась сквозь пальцы. Ничего. Пусть побегает. Она неспособна нарушить тиканье наших часов. Она просто пылинка в этом механизме.       — Есть! Кхм… Также, ваш… то есть, Самуэль. Проявил неожиданную активность. Начал рыться в архивных записях.       Владелец медленно, очень медленно повернул кресло. Его движение было похоже на разворот орудийной башни. Всё его существо, секунду назад расслабленное, теперь излучало леденящую концентрацию. Охранник невольно отшатнулся, почувствовав, как воздух в комнате стал тяжелее.       — В смысле… «рыться»? — каждый слог был отточен, как лезвие.       — Он… э-э-э… запрашивал доступ к закрытым разделам. Копался в старых журналах...       — Плевать, — Владелец махнул рукой, но жест этот был полным презрения, а не безразличия. — Пусть роется. Ничего существенного в открытых архивах нет. Но… если его любопытство заведёт его туда, куда не следует… — Он снова улыбнулся. На этот раз улыбка растянулась, обнажив слишком ровные, слишком белые зубы. Это была не улыбка человека, это была гримаса хищника. — Вы знаете, что делать...       — В-вас понял! — охранник выдохнул, едва сдерживая желание броситься вон из комнаты. Он сделал резкий поворот и почти выбежал, оставив дверь приоткрытой. Владелец снова остался один на один с мерцающей стеной. Его пальцы, длинные и костлявые, постукивали по подлокотнику.       — Самуэль, Самуэль… — его шёпот смешался с гулом серверов. — Что же ты задумал? Неужели ищешь слабое звено в моей цепи? — Он скользнул взглядом по мониторам, останавливаясь на кадрах пустых коридоров и запертых дверей. — Ищи. Пытайся. Рыскай. Посмотрим, хватит ли тебе девяти жизней, чтобы разорвать эту паутину.

***

      Коридор. Комната. Дверь. Дверь. Комната. Коридор. Лейма двигалась по больнице как призрак, сливаясь с тенями, замирая при малейшем звуке. Её сердце било тревожную дробь, отдаваясь в висках. Каждый шаг был риском, каждый поворот — потенциальной ловушкой. Она заглядывала в каждую приоткрытую дверь, в каждую тёмную нишу, впитывая взглядом пустые палаты, лаборатории, комнаты, от которых веяло отчаянием. Нигде. Ни малейшего намёка на зелёные, полупрозрачные следы, на знакомый силуэт.       Усталость и разочарование тяжёлым камнем ложились на душу, но она гнала их прочь.       Её путь привёл её в общий архив: небольшое, пыльное помещение, пахнущее старыми чернилами и забытыми историями. В углу стоял одинокий столик для чтения под тусклой лампой, а стены от пола до потолка занимали стеллажи, груженные серыми папками. Тишина здесь была особой — глухой, впитывающей, как в гробнице.       Лейма осторожно сделала шаг внутрь. И тут её взгляд упал на столик. На одной из папок, лежащих в луче света, выделялось пятно. Маленькая, полупрозрачная, подсыхающая по краям, зелёная слизь.       Сердце ёкнуло и замерло. Она бросилась к столу, почти не веря своим глазам. Её пальцы, дрожа, коснулись обложки, а затем — самого пятна. Оно было липким, прохладным. Совсем свежим.       Он был здесь…       По её спине пробежала волна мурашек — не от страха, а от чего-то острого, щемящего, похожего на надежду, смешанную с болью. В памяти, ярче любого сна, всплыли его слова. Простые, неуклюжие комплименты, которые он бросал так легко, будто не видел в них ничего особенного. «У тебя забавные уши». «Мне нравятся твои украшения». «Ты… красивая».       Для неё, чьё тело было картой наказаний: шрамы от лезвий, ожоги, синяки, которые не успевали заживать, — эти слова звучали как ересь. Как бальзам на израненную душу. Весь её мир состоял из ненавистных взглядов, плевков и ударов. Она родилась и жила козлом отпущения, губкой, впитывающей всю жестокость этого места. Её шрамы пугали всех, включая её саму. Они были клеймом, доказательством её «неправильности».       Но Дэмм… Ему было всё равно, он смотрел сквозь них. Видел её и её душу.       Ноги внезапно подкосились. Она опустилась на стул у стола, не в силах устоять под наплывом чувств. Слёзы, которые она годами держала за железным заслоном, вырвались наружу. Сначала тихо, стекая по щекам и оставляя солёные дорожки на пыльной столешнице. Потом — с надрывом. Её тело содрогалось от беззвучных рыданий, плечи тряслись.       — Почему? — вырвался сдавленный шёпот. — Почему всё так? Почему я? Что я такого сделала? Неужели я заслуживаю… всего этого?       Вопросы, на которые не было ответов, висели в пыльном воздухе архива, смешиваясь с её горем. Тихий плач постепенно перерастал в истерику — долго сдерживаемую, болезненную, очищающую. Она не слышала, как в комнате находилась маленькая фигурка. Зимо замерла среди стеллажей, её большие глаза были полны недетского удивления и растерянности, глядя на трясущуюся спину и слыша прерывистые всхлипы, нарушавшие гробовую тишину хранилища.