Липкое дело

      Сознание возвращалось медленно, как утренний свет, пробивающийся сквозь плотные шторы. Дэмм открыл глаза — сначала просто разлепил веки, не понимая, где находится, не в силах отличить сон от яви. Но тепло, которое он чувствовал на своих коленях, было слишком реальным. Он опустил взгляд.       Лейма.       Она лежала, её голова покоилась на его ногах, дыхание было ровным, глубоким, почти детским. Во сне её мордочка разгладилась, исчезла та вечная напряжённая складка между бровями, которую он привык видеть в их редкие встречи. Она выглядела беззащитной — маленькой, хрупкой и такой потерянной.       Откуда-то издалека, словно из другого мира, доносилось щебетание. Высокое, переливчатое и живое.       — Птицы? — прошептал Дэмм, приподнимая голову и оглядываясь. — Ханако ничего не говорила про живность.       Действительно, в этой оранжерее не было животных — только растения, тишина и искусственный свет. А здесь, среди этих деревьев, в этом странном, спрятанном от мира уголке, кто-то всё же пел. И где-то совсем рядом — он слышал теперь отчётливее — тихо, убаюкивающе журчала вода.       Дэмм решил не забивать себе голову. Он узнает всё, когда вернётся к Ханако. А пока…       Он просто смотрел на Лейму.       На её фиолетовые волосы — мягкие, рассыпавшиеся по его коленям по-своему, как струи воды. От них пахло чем-то цветочным, сладковатым, с лёгкой горчинкой — может быть, тем самым шампунем, который она использовала, чтобы скрыть смрад этой больницы. Он осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся пряди — она была шёлковой, прохладной, и Дэмм замер, боясь, что даже такое лёгкое прикосновение разбудит девушку.       Её уши — большие, чуткие, сейчас безвольно свисали, касаясь его бёдер. Ему безумно захотелось потрогать их — нежные, бархатистые, наверняка тёплые. Но он отбросил эту мысль почти сразу.       Он просто хотел наблюдать. Как она дышит — ровно, спокойно, без тех прерывистых всхлипов, что вырывались у неё во время разговора. Как её нос слегка подрагивает, когда она делает вдох. Как губы чуть приоткрыты, будто она собиралась что-то сказать, но передумала в последний момент.       И пока он смотрел, его взгляд всё чаще задерживался на её лице. На тех местах, которые она так старательно скрывала. Под слоем косметики — сейчас, после слёз, почти смытой — проступали следы. Синяки под глазами, слишком тёмные, чтобы быть просто от усталости. Тонкие, бледные шрамы на щёках и возле губ — старые, но всё ещё заметные. И то, родимое пятно, под чёлкой — чёрное, неровное, которое она, словно тайну, прятала от всех.       Как можно было так обращаться с кем-то?       В его глазах бурлили эмоции. Сочувствие — острое, почти физическое, от которого щипало в груди. Жалость — но не та, унизительная, а глубокая, человеческая, от которой хотелось защитить. И грусть — тягучая, горькая, потому что он ничего не мог изменить. Всё уже случилось. Все удары уже были нанесены. Все слова — сказаны.       Он не выдержал.       Осторожно, почти невесомо, он опустил ладонь на голову Леймы. Пальцы легли на макушку, касаясь волос, и он замер, готовый отдёрнуть руку при первых признаках пробуждения.       Её уши дрогнули.       Дэмм напрягся. Но это не был испуг — скорее, лёгкое удивление, с которым просыпаешься от прикосновения солнца. Лейма чуть повела головой, удобнее устраиваясь на его коленях, и на её губах — он видел это совершенно отчётливо — появилась улыбка. Тонкая, полусонная, но совершенно искренняя. Беззащитная.       Дэмм замер, боясь дышать. Сердце его колотилось где-то в горле.       Она улыбается… Во сне.       И в этот миг всё остальное перестало существовать. Больница, архивы, план побега — всё это было где-то далеко, за невидимой чертой. Остались только они двое — парень из слизи и девушка со шрамами — под тихое пение птиц и журчание невидимой реки.

***

      За густыми зарослями папоротника, почти сливаясь с тенями, стоял Рон.       Его глаз — тускло-красный, мерцающий в полумраке — был прикован к паре на холме. Он не двигался, не дышал почти, лишь иногда его длинные, неестественно тонкие пальцы чуть заметно подрагивали, когда кто-то из двоих менял позу.       — Хмм… — протянул он задумчиво, и голос его, даже такой тихий, звучал как шорох гравия под ногами. — Любопытно выходит…       Фигура чуть наклонилась вперёд, потом отклонилась назад, будто рассматривая картину под разными углами. Голова медленно повернулась налево, потом направо — движения его были плавными, почти механическими, как у старого, усталого наблюдателя.       Любовь… В этом месте… Кто бы мог подумать…       Он не завидовал. Не ревновал. Скорее… удивлялся. Как цветок, пробившийся сквозь бетон, эта хрупкая, невозможная нежность казалась ему чем-то почти нереальным. И оттого — ещё более ценным.       Внезапно на его макушку, бесшумно, как тень, опустилась птица.       Чёрно-серая, с длинным алым клювом, изогнутым, будто у миниатюрного ястреба. Она не боялась — сидела спокойно, вертела головой, рассматривая мужчину под собой с тем самым любопытством, какое бывает только у существ, никогда не знавших клетки.       Рон медленно, очень медленно поднял руку. Его ладонь, огромная, забинтованная, накрыла птицу — но не сжала, а лишь осторожно обхватила, поднося к лицу. Птица не встрепенулась. Она наклонила голову набок, блестя чёрным глазом-бусинкой, и, казалось, спросила: Ну, и кто ты такой?       — Какая необычная… — прошептал Рон, разглядывая создание. — Необычная… Но красивая… Как и всё то… Что выживает вопреки…       Он разжал пальцы. Птица секунду помедлила, будто раздумывая, не остаться ли, а затем, легко взмахнув крыльями, поднялась в воздух и растворилась в зелёной листве.       Рон проводил её взглядом.       — Не буду им мешать…       Он отступил на шаг. Ещё на шаг. Тени деревьев приняли его, обволокли, спрятали — и через мгновение там, где только что стояла высокая фигура, не было ничего, кроме колышущегося папоротника и мягкого, рассеянного света, падающего сквозь листву.       На холме по-прежнему тихо пели птицы.       Лейма спала на коленях Дэмма, и её губы всё ещё трогала едва заметная, счастливая улыбка.

***

      Блусноу сидела на деревянном табурете у кровати своего брата, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Свет масляной лампы мягко освещал комнату, отбрасывая тёплые, танцующие блики на стены. Люк лежал неподвижно, его лицо во сне казалось почти безмятежным — без той вечной настороженности, без той вечной хмурости, которую она так хорошо знала. Только сейчас, глядя на него, Блу позволила себе почувствовать усталость, которую гнала от себя все эти часы.       Дверь тихо скрипнула.       Ханако вошла бесшумно, как тень, неся в лапах поднос. На нём стояли две глиняные кружки и небольшой заварной чайник, из носика которого поднималась тонкая струйка пара. Кошка аккуратно поставила поднос на столик у стены, разлила по кружкам дымящийся напиток и протянула одну из них Блу.       — Держи, — голос её был мягким, обволакивающим, как одеяло. — Выпей. Поможет успокоиться.       В её улыбке было столько тепла, что Блу на мгновение растерялась.       — Спасибо… — девочка приняла кружку, согревая замёрзшие пальцы о шершавую глину.       Она сделала глоток. Тёплая жидкость потекла по горлу, и по телу разлился мятный вкус — свежий, чуть горьковатый, с лёгкой сладостью мёда. Напряжение, сжимавшее плечи, начало медленно отпускать. Дыхание стало глубже и ровнее.       Ханако присела на краешек стула напротив, сложив руки на коленях. Её голубые, как чистое небо, глаза смотрели на девочку с доброй, понимающей грустью.       — Ты, наверное, очень ценишь своего брата, — произнесла она.       Блу отставила кружку и на мгновение задумалась.       — Конечно! — в её голосе звучала твёрдая, непоколебимая уверенность. — Да, возможно, он не самый добрый человек, если смотреть со стороны. Он грубый, вспыльчивый, вечно ввязывается в драки. Но… — она запнулась, подбирая слова, — Как брат… он лучший из лучших.       Она говорила, и перед глазами проплывали воспоминания. Школьные годы, когда Люк ловил её на переменах и угощал леденцами, которые тайком приносил из дома. Вечера, когда он сидел с ней над домашним заданием, хотя сам едва сводил концы с концами в учёбе. И его улыбка — та самая, редкая, которую он прятал ото всех, но никогда — от неё.       — Он плохо учился, — продолжала Блу, перебирая пальцы. — Постоянно ввязывался в драки, его вызывали к директору. Наверное, я даже не всё о нём знаю… Но самое главное, — она сглотнула, — Родители любили меня больше. Я была умнее, способнее, подавала надежды. А Люк для них был… ну, вроде как обуза. Неполноценный член семьи. Так они считали.       Ханако слушала молча, не перебивая, лишь лёгкое движение её ушей выдавало внимание.       — Но он никогда мне не завидовал и не злился, — выдохнула Блу. — Никогда, даже на секунду. Он оберегал меня, даже когда я его об этом не просила. Порой я заставала Люка в его комнате, — она чуть улыбнулась, но в улыбке сквозила горечь, — Он колотил грушу, пока по его щекам текли слёзы. Он никому об этом не говорил.       — Бедняжка… — прошептала Ханако, и в этом слове было столько искреннего сожаления, что Блу почувствовала, как что-то внутри неё снова становится тёплым.       — Тебе повезло с ним, — добавила кошка, кладя ладонь на плечо девочки. Прикосновение было лёгким, но уверенным — словно она пыталась передать немного своей силы.       Блу медленно кивнула, не отрывая взгляда от лица брата. Он лежал неподвижно, и только лёгкое, почти незаметное движение грудной клетки доказывало, что он дышит.       И вдруг веки его дрогнули.       Люк медленно, с трудом, открыл глаза. Сначала он просто моргнул, привыкая к свету, затем перевёл взгляд на сестру. В его зрачках ещё стояла та сонная поволока, которая бывает после долгого сна, но когда он узнал её — лицо озарилось слабым, усталым, но таким родным теплом.       — Брат! — Блу вскочила так резко, что табурет чуть не опрокинулся.       Она наклонилась и обняла его — крепко, почти до боли, прижимаясь щекой к его плечу. Люк вздрогнул от неожиданности, но затем его рука, здоровая, медленно поднялась и легла ей на спину.       — Ау… — усмехнулся он, голос был хриплым и слабым, но в нём всё равно звенела та самая, привычная насмешка. — Сестрёнка, ты меня задушишь.       — Дурак! — выпалила она в ответ, и в голосе её слышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Ты хоть знаешь, как я переживала?!       Он не ответил — просто притянул её чуть ближе и, закрыв глаза, выдохнул. Плечи его понемногу расслабились.       В этот момент Люк заметил Ханако. Она стояла у двери, прислонившись к косяку, и наблюдала за ними с тихой, светлой улыбкой, не нарушая их момента.       Люк на мгновение замер, его взгляд скользнул по её кошачьим ушам, по пушистому хвосту, чуть заметно покачивающемуся в такт дыханию. На его лице появилась лёгкая, удивлённая гримаса — не страх, скорее растерянность, которую он быстро спрятал за маской усталости.       — Спасибо… — выдавил он из себя. Слова выходили с трудом, будто каждое из них требовало нечеловеческих усилий.       Ханако мягко покачала головой, и её уши чуть качнулись.       — Не за что, — ответила она, и в голосе её не было ни гордости, ни напыщенности. Только тихая, простая искренность. — Помогать раненым — моя работа.       Она чуть улыбнулась, махнула лапой на прощание и, бесшумно ступая, выскользнула за дверь, оставив детей наедине с их тишиной и теплом.       В комнате снова стало спокойно. Где-то далеко, как из другого мира, доносилось пение птиц и тихое журчание воды. Блу села обратно на табурет, взяла кружку с остывающим чаем и, глядя на брата, который снова закрыл глаза — теперь уже с лёгкой, расслабленной улыбкой на губах, — позволила себе наконец выдохнуть.       Дверь за спиной Ханако мягко щёлкнула, закрываясь. Она сделала шаг в коридор, потянулась, разминая затёкшие плечи, и тут же наткнулась на две фигуры, только что вошедшие в дом через главный вход.       Дэмм стоял на пороге, слегка запыхавшийся, с влажными от росы волосами. Рядом с ним, чуть позади, переминалась с ноги на ногу невысокая девушка с большими, настороженными ушами и тёмными, глубокими глазами, в которых ещё не остыл страх.       — Дэмм? — удивилась Ханако, переводя взгляд на его спутницу. — А это…       — Это Лейма, — парень замялся, и Ханако заметила, как его рука, висящая вдоль тела, чуть заметно дёрнулась, будто он хотел сделать жест, но передумал. — Моя…       Он запнулся, подбирая слово. Пауза затянулась на мгновение, и Ханако почувствовала, как воздух между ними стал чуть плотнее.       — Подруга, — закончила за него Лейма. Голос её звучал ровно, но в нём слышалась лёгкая, почти неуловимая нотка, которую Ханако не могла определить.       — Ага, да, точно, — Дэмм выдавил неловкую улыбку, пряча глаза. — Подруга.       Ханако приподняла бровь, и на её губах заиграла хитрая, понимающая улыбка. Она посмотрела на Дэмма, потом на Лейму — на то, как девушка чуть наклонилась в сторону парня, как их плечи почти, но не совсем, соприкасались.       — Да… подруга… — раздался вдруг шёпот. — Ваши отношения точно похожи на дружеские…       Позади парочки, почти сливаясь с тенью дверного проёма, возникла ещё одна фигура.       Длинная, колышущаяся, закутанная в бинты. Рон стоял неподвижно, но его присутствие ощущалось физически — как лёгкое давление воздуха перед грозой. Его голос, когда он заговорил, был тихим, вкрадчивым, словно шёпот, который не слышишь ушами, а чувствуешь затылком.       — Прогуливались… По окрестностям… — произнёс он, и в его словах послышалась едва уловимая насмешка, лёгкая, как тень, но от того ещё более явная.       — Рон?! — у Дэмма от удивления приоткрылся рот. — Ты что, следил за нами?!       — Нет… Просто как и ты… — ответил Рон, и его красный глаз сверкнул в полумраке. — Решил прогуляться…       Лейма, стоящая рядом с Дэммом, резко напряглась. Её тело инстинктивно подобралось — плечи чуть опустились, ноги встали шире, когти были наготове. В её взгляде, устремлённом на огромную, пугающую фигуру, промелькнула искра страха, быстро сменившаяся боевой готовностью. Ей не впервой было защищаться.       — Спокойно, — Дэмм мягко коснулся её локтя, и она вздрогнула, но не отстранилась. — Это Рон, он… он с нами. Сложно объяснить, но он не враг.       Лейма замешкалась, не отводя взгляда от существа, но медленно, с видимым усилием, расслабила плечи.       Ханако, заметив напряжение, быстро хлопнула в ладоши, разряжая атмосферу.       — Что же, в честь новоприбывших, — улыбнулась она, — Стоило бы устроить небольшое чаепитие. У меня как раз есть куча травяных чаёв, и свежий мёд от моих пчёл.       — Новоприбывших? — переспросил Дэмм, на мгновение отвлекаясь от Рона.       — Да, — кивнула Ханако. — Рон привёл ещё троих детей. Робби, Люка и Блусноу. Они сейчас в соседней комнате, приходят в себя.       — Робби и Люка?! — Дэмм выпрямился так резко, что его голова почти коснулась низкой притолоки. Глаза его расширились, на лице отразилась смесь удивления и неподдельной радости. — Серьёзно?! Они живы? Они здесь?!       — Ты их знаешь? — Лейма повернулась к нему, её настороженность на миг сменилась любопытством.       — Конечно знаю! — выпалил Дэмм. — Я пытался помочь им выбраться из этой проклятой больницы! Ещё в архивах, когда… — он запнулся, вспоминая, как тогда впервые столкнулся с ними в коридорах, как они убегали от Лейка. — Где они? Я должен их увидеть!       Он уже развернулся, готовый ринуться в соседнюю дверь, но Ханако мягко положила ладонь на его плечо.       — Поубавь пыл, Дэмм, — её голос был тёплым, но настойчивым. — Они в порядке. Раненый Люк уже пришёл в себя, сейчас отдыхает вместе с сестрой. Робби сидит на заднем дворике, пытается осмыслить всё, что случилось. Всё хорошо, не волнуйся.       Слова её подействовали. Дэмм замер, его плечи медленно опустились, и он выдохнул — долго, шумно, будто нёс на себе тяжёлый груз, который вдруг исчез. Он сделал шаг назад и, не глядя, опустился на диван, стоящий у стены. Дерево под ним жалобно скрипнуло.       — Я думал… — прошептал он, глядя в потолок, — Думал, что их поймали.       Лейма тихо подошла к нему и села рядом — не касаясь, но так близко, что чувствовалась её теплота.       Ханако, бросив на них короткий, понимающий взгляд, повернулась и направилась к двери на кухню.       — Я сейчас сделаю чай. Всем нам он сейчас не помешает.       Рон, всё ещё стоящий в тени, чуть склонил голову набок, наблюдая за сценой. Его красный глаз мерцал мягче, чем обычно, и если бы кто-то внимательно посмотрел на него, он мог бы заметить, что в глубине этого тёмного, измученного взгляда мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее одобрение.       А затем и он бесшумно растворился, ступая за Ханако в направлении кухни, оставив наедине только двух человек на диване, которые даже не заметили его ухода.       Прошло всего несколько минут, а трое уже расселись вокруг старого деревянного стола, покрытого тонким слоем пыли и цветочной пыльцы. Дэмм и Лейма сидели рядом, плечо к плечу, их кружки с чаем дымились на столешнице, оставляя влажные кольца на тёплом дереве. Ханако, чуть поодаль, поправляла край скатерти, то и дело поглядывая на стоящего рядом Рона — его массивная, забинтованная фигура почти касалась потолка, а кружка в его руке казалась смехотворно крошечной, как детская игрушка в ладони великана.       Дэмм сделал ещё один глоток мятного чая, ощущая, как тепло разливается по груди. Он поставил кружку на стол и, выдержав паузу, поднял взгляд.       Тишину нарушил Рон.       — Ханако… — прошелестел он, и его голос, как всегда, проникал прямо в сознание, заставляя воздух вокруг дрожать. — Хотелось бы поинтересоваться…       Кошка подняла голову, её уши слегка насторожились.       — Да? Что?       — Откуда… Взялась эта оранжерея… — Он сделал паузу, и в его красном глазе мелькнула тень задумчивости. — Не припомню чтобы она была раньше… Когда мы работали…       Ханако на мгновение задумалась, перебирая пальцами край скатерти. Свет лампы мягко очерчивал её профиль, делая черты лица более мягкими, почти нереальными.       — Честно? — она развела руками, и в этом жесте была искренняя, детская растерянность. — Я и сама не знаю. Я наткнулась на неё случайно, когда бродила по больнице. Один коридор, второй, третий… а потом вдруг — двери. Старые, дубовые, и за ними… это. — Она обвела взглядом стены, утопающие в листве. — Я решила остаться. Уж больно это место мне понравилось. Тихо. Спокойно. Никто не кричит.       Рон медленно кивнул, и бинты на его шее издали тихий скрип.       — Ясно… — протянул он. В голосе его слышалась глубокая, старая усталость, словно он пытался собрать воедино кусочки памяти, которые никак не желали складываться.       — А что насчёт животных? — спросил Дэмм, подаваясь вперёд и сцепляя пальцы на столе.       — Животных? — переспросила Ханако, наклонив голову. На её мордочке промелькнуло удивление. — Всё то время, что я здесь живу, я не видела никаких животных. Ну… — она поправилась, — кроме насекомых. Муравьёв, жуков, пчёл. Но птиц — никогда. Хоть я и слышала их. Щебет где-то в глубине. Но не видела.       — А я видел… — тихо, но твёрдо сказал Рон. — Я держал её в руках… Чёрно-серая птица, с красным клювом…       Лейма, до этого молчавшая и лишь задумчиво крутившая кружку в ладонях, подняла взгляд. В её глазах, обычно таких настороженных, мелькнуло любопытство.       — Насколько она большая? — спросила она, обращаясь к Ханако. — Оранжерея. Сколько в ней места?       Кошка откинулась на спинку стула и задумчиво повела ухом.       — Скажу так, — начала она, — её масштабы просто колоссальны. То, что мы видим вокруг — это лишь малая часть. Есть большие зоны с растениями, которые я уже освоила. Но есть ещё одна. Я зову её тёмным лесом. Я туда не ходила. Слишком темно, деревья посажены так тесно, что прорываться сквозь них — всё равно что лезть в чащу без тропы. Жутковато там.       — Понятно, — тихо произнёс Дэмм, впитывая каждое слово.       За столом повисла тягучая, густая тишина. Слышно было, как тикают старые часы на стене, как где-то вдалеке журчит вода, как ветер, едва заметный, шелестит листвой за окном.       — Оранжерея… — наконец заговорил Рон, и голос его стал тише, словно он размышлял вслух. — Появившаяся из ниоткуда… В ней собраны сотни… если не тысячи видов растений… Птицы, которые появились из ниоткуда… И неизведанная территория… Всё это… Странно… Слишком странно...       Он замолчал, и в тишине его слова повисли, как тяжёлые капли.       Лейма перевела взгляд с одного на другого. Её уши чуть подрагивали, ловя каждый звук.       — Если даже Рон с Ханако ничего не знают об этом месте, — думал Дэмм, — То остальные сотрудники больницы и подавно.       Дэмм кивнул, глядя в окно на колышущиеся кроны деревьев, на свет, пробивающийся сквозь листву.       — Она что-то скрывает… — сказал Рон, и голос его стал твёрже. — И я хочу это выяснить… Слишком многое остаётся для нас загадкой… А появление птиц, которых раньше не было… Только подстёгивает меня…       Дэмм посмотрел на Ханако, на Рона, и Лейму, сидящую рядом.       — Мы должны разузнать всё об этом месте…       В воздухе повисло напряжение, смешанное с решимостью. За окном, будто вторя его словам, снова раздался звонкий, переливчатый птичий щебет — откуда-то из глубины тёмного леса, который никто из них ещё не видел.

***

      Лабораторию Салода наконец привели в порядок. Искусственный свет, мерцающий над стерильными столами, больше не тревожили искры и дым, пол был вымыт от сажи и крови, а стены, ещё недавно покрытые копотью, вновь сияли привычной белизной. Сам кот, устало потирая затылок, направился к лифту — ему нужно было вернуться на своё рабочее место, к привычным бумагам и пробиркам, к той рутине, которая, как ни странно, давала ему чувство контроля над хаосом.       — Господи, наконец-то они закончили, — пробормотал он, но в голосе его не было облегчения — только глухое раздражение. — Сколько можно возиться…       Двери лифта с тихим шипением распахнулись, и Салод шагнул внутрь, но в тот же миг его путь преградил один из охранников — высокий, плечистый, с бесстрастным лицом, на котором застыла холодная, официальная маска.       — Что такое? — насторожился кот, и его уши прижались к голове.       — Салод, — голос охранника был ровным, без единой эмоции, — нам приказано доложить вам, что отныне вам запрещено брать больше одного помощника.       — Чего?! — Салод вытаращил глаза, его хвост взметнулся вверх от неожиданности. — Подождите, как это понимать?!       — Приказ самого Владельца, — охранник даже не моргнул, глядя на кота сверху вниз.       — В-Владельца… — Салод сглотнул, и его голос дрогнул. Внутри что-то неприятно сжалось.       — За последние несколько месяцев вы угробили сотню, если не больше, работников, — продолжил охранник, и в его тоне послышалась лёгкая, едва заметная насмешка. — Если так продолжится, в больнице не останется свободных рук.       — Но… но как же… — Салод судорожно замахал лапами, пытаясь найти аргументы. — Это ведь значит, что я должен буду оставить свою лабораторию! Она не пригодна для работы в одиночку! Для двоих! Она рассчитана на десять человек минимум!       — Вы переводите слишком много ресурсов, — отрезал охранник. — И ещё… вам придётся выбирать помощников из самых нестабильных и опасных.       На его губах заиграла тонкая, холодная ухмылка — знак того, что он прекрасно понимал, к чему это приведёт. Салод почувствовал, как внутри закипает ярость, смешанная с беспомощностью.       — Гхх… Хорошо! — крикнул он, резко разворачиваясь и входя обратно в кабину лифта. Двери начали смыкаться, и он успел бросить последнюю фразу, прежде чем они захлопнулись окончательно:       — Всё это значит, что мне придётся работать в лаборатории поменьше! Намного меньше! Я сделал столько для этой больницы! И это… Это моя благодарность?! Мгхр-р-р!       Лифт поехал вниз, и в замкнутом пространстве его рык прозвучал особенно глухо и злобно.       Салод вышел на мрачном, плохо освещённом седьмом этаже. Здесь воздух был другим — тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом сырости, грязной соломы и чего-то ещё, отдающего металлической горечью. Стены были из грубого, необработанного бетона, по которым стекали тонкие струйки конденсата. Где-то вдалеке слышались приглушённые стоны и редкие, хриплые смешки.       Кот направился к спуску на нижний уровень — туда, где содержались неудачные эксперименты и те, кто нарушил правила. Каждый шаг давался ему тяжелее, чем обычно, и он прекрасно понимал почему. С каждым спуском стены становились темнее, грубее, а свет — тусклее.       У входа его встретили двое охранников. Салод молча протянул удостоверение, и один из них, коротко глянув на бумагу, кивнул и пропустил его.       Спуск занял несколько минут. Ступени были неровными, кое-где скользкими от влаги, перила — холодными, с налётом ржавчины. С каждым шагом воздух становился плотнее и тяжелее. Страх витал в этом месте, как запах, въевшийся в стены.       У самого низа его встретил третий охранник — старый, сутулый, с бледным лицом и глазами, в которых застыла вечная усталость. Он взглянул на Салода краем глаза улыбнулся и молча кивнул, пропуская вглубь коридора с камерами.       — Как же бесит, — зашипел кот себе под нос, и его голос эхом отразился от мокрых стен. — Теперь ещё и обучать новичка… Прекрасно. А если подумать… — он вдруг остановился. — От меня ведь могут избавиться так же, как и от них.       По его спине пробежали мурашки, и он поёжился, отгоняя эту мысль.       — О чём вообще думает этот Владелец?       — Оу, посмотрите-ка, кто к нам пожаловал! — раздался из темноты насмешливый, хриплый голос. — Сама учёная крыса!       Салод поднял голову. В одной из камер, прильнув к решётке, стояла чья-то сгорбленная фигура. Глаз было не разглядеть — только тень и блеск металла.       — Поглумиться вздумали? — холодно ответил он, скрестив лапы на груди. — Судя по вашему психическому состоянию, у вас давно все катушки съехали.       Тень залилась хриплым, каркающим смехом. И эхо подхватило его, передавая от камеры к камере, пока весь ряд не заполнился глумливыми, злыми голосами.       Справа от кота, в одной из клеток, вдруг зажглись два ярко-жёлтых огонька. Они медленно приблизились к решётке, и из мрака проступила огромная, мускулистая фигура пантеры. Его тело было покрыто шрамами, некоторые были старыми, почти белыми на тёмной шерсти, другие — свежими, розовыми, ещё не зажившими. От него исходила такая мощная жажда крови, что Салод на мгновение отступил.       — Мы хоть и отбитые, — голос пантеры был низким, вкрадчивым, как рык, но в нём слышался холодный расчёт, — но с головой у нас всё в порядке, котёнок.       — Мне плевать, — огрызнулся кот, пряча дрожь в голосе. — Я пришёл за помощником.       — Ничосе! — усмехнулся пантера, и его клыки блеснули в тусклом свете. — Помощник! Какая честь! Выбери меня. Я помогу, чем смогу.       — Я бы предпочёл кого-то более безобидного, — буркнул кот, отводя взгляд.       — Ну ты чего, — пантера присел на корточки, его голос стал тише, но оттого не менее угрожающим. — Ты же такой же, как и мы. От тебя всё равно скоро избавятся, так же, как и от некоторых из нас.       — С чего это? — насторожился Салод, хотя его нутро уже подсказывало, что ответ ему не понравится.       — Ты что, не знал? — пантера прищурился. — Эти сраные люди используют нас, пока мы им нужны, а потом либо убивают, либо кидают сюда. И судя по тому, что творится в больнице… скоро грянет что-то интересное.       — Что «интересное»? — голос его предательски дрогнул.       — Я про голодание, — спокойно сказал пантера, откидываясь на скамью в своей камере.       — Голодание? — переспросил Салод, не понимая.       — Ах да, прости, — усмехнулся тот, — откуда такому, как ты, знать про голод. Ты же всегда был сыт и сидел в тепле.       — Откуда вы знаете про голод? — кот сделал шаг ближе к решётке, его глаза впились в жёлтые зрачки.       — Мы не бездари, котёнок. У некоторых из нас отменный слух. Мы слышим даже то, что происходит наверху. Трепет охраны доходит и до нас.       — Ясно, — буркнул Салод, пытаясь вернуть контроль над разговором. — Я пришёл за рабочими руками, а не расспросами.       — Постой, — пантера поднял лапу. — Может быть тебе подсказать, кого стоит выбрать.       — С чего я буду тебе доверять? — в голосе кота послышались стальные нотки.       Пантера улыбнулся — и в этой улыбке было что-то почти человеческое.       — Давай договоримся, — сказал он, подаваясь вперёд. — Я скажу, кто тебе подойдёт. А ты дашь нам обещание.       — Обещание? — Салод прищурился, в его голосе появился интерес.       — Если вдруг в общежитии начнётся бунт… ты поможешь нам сбежать. И примешь нашу сторону.       — Бунт? — кот насторожился.       — Ага. Голод — штука неприятная. И вряд ли ребята из общежития станут это просто терпеть.       — Судя по вооружению «Bloodbath» и их численности у них нет ни единого шанса.       — Посмотрим, — прошептал пантера, и в его глазах мелькнула насмешка. — Ну так что? Согласен?       Салод задумался. Тишина в камере стала плотной и тягучей.       Если откажусь, то ничего не потеряю. Просто согласиться и забыть. А если что — я всегда могу сказать, что меня заставили.       — Хорошо, — выдохнул он. — Я согласен.       — Отлично… — пантера медленно протянул массивную, когтистую лапу сквозь решётку.       Салод уставился на неё, не понимая.       — Пожми мне руку. В знак доверия.       Кот замешкался. Страх холодной иглой вонзился в грудь.       Если он сожмёт мою лапу, то сломает в два счёта. Но… я смогу её вылечить. Это же просто кости.       Он резко, почти вызывающе протянул свою лапу. Хлопок рукопожатия разнёсся под сводами тюрьмы — несильный, но уверенный.       — Ого, — усмехнулась пантера. — Не испугался. Молодец.       Салод отдёрнул руку, чувствуя, как от прикосновения к шерсти зверя по телу пробежала дрожь.       — Ну, говори, — бросил заключённый.       — Мне нужен тот, кто схватывает всё на лету, — ответил Салод. — Или тот, кто разбирается в препаратах.       — Есть у нас такая. Розалия зовут. Её упекли сюда за то, что из-за её ядовитых химикатов подохло куча охраны.       — И где она? — Салод уже развернулся, готовый идти.       — В самом конце. Последняя камера.       Кот прошёл вдоль коридора, минуя десятки камер, из которых на него смотрели горящие глаза, слышались хриплые голоса и глухие удары по решёткам. В конце, у самой дальней стены, он остановился.       На двери висела табличка, нацарапанная от руки, с трудом читаемая в тусклом свете.

Розалия

Гибрид кошки и человека

27 лет

Бывший учёный

Причина заключения: Массовое убийство

      Салод медленно поднял взгляд на камеру. Свет, падающий из единственной тусклой лампы на потолке, выхватывал из темноты лишь несколько квадратных метров бетонного пола. Остальное тонуло в липкой, тяжелой тени.       Из этой тьмы на него смотрели два бледных, почти белых глаза. В них не было ни страха, ни надежды, ни даже той животной злобы, что кипела в соседних камерах. Только тихое, безразличное ожидание. Ожидание конца. Ожидание, когда всё это наконец прекратится.       — И её мне порекомендовала та груда мышц? — пробормотал Салод, наклоняясь ближе к решётке и вглядываясь в полумрак. Глаза его, привыкшие к яркому свету лабораторных ламп, медленно адаптировались, и он начал различать очертания. — Божечки, да она одной ногой в могиле.       Он не ошибся. Девушка сидела, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и её тело было настолько худым, что каждое ребро проступало сквозь тонкую, грязную одежду, а хвост её даже толком не шевелился, как и уши в целом. Тело её выглядело ужасно истощённым — нездоровым и слабым, как у тех, кто слишком долго не видел солнца и слишком мало — еды. Тонкие, почти прозрачные руки лежали на коленях, лапы, казалось, состояли из одних суставов.       Салод сам не понял, почему, но вид этой умирающей кошки вызвал у него не отвращение, а глухое, тягучее раздражение. Нет, не на неё — на ситуацию. На обстоятельства. На то, что он должен был не просто найти помощника, а вытаскивать из камеры почти труп.       — Мне ещё и ухаживать за ней придётся… — прошептал он, массируя переносицу. — В таком состоянии не поработаешь. Ну, хотя бы в лаборатории у меня в ближайшую неделю всё равно работы не будет. А значит…       — Ч-чего уставился… — раздался хриплый, прерывистый голос. Он звучал так, будто каждое слово, которое девушка произносила, требовало частицу жизненной силы. — Если пришёл… Кгх… Таращиться, то лучше уйди прочь… Д-дай хоть умереть в покое…       Салод не ответил. Он стоял и смотрел. Вглядывался в её глаза, в которых, кроме усталости, не было ничего. Ни малейшей искры. Ни капли злости на мир. Даже горечь её слов звучала безжизненно, как механическая запись.       В ней нет воли к жизни. Вообще никакой.       Кот почувствовал, как внутри него закипает странная смесь раздражения и… вины? Он отогнал это чувство.       — Слушай, я пришёл сюда за помощником в свою лабораторию, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал.       — Даже не смей говорить об этом… — прошептала Розалия, и её голос дрогнул, в нём мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее злость. — Я больше не желаю работать на этих отбросов.       — Подожди, — он нахмурился, его уши прижались к голове. — Разве ты не сама виновата, что оказалась здесь? Ты же убила столько членов охраны…       Розалия усмехнулась. Но смех этот был похож на предсмертный хрип — сухой, короткий, полный горечи.       — Таким как ты… пудрят мозги, — выдавила она, и каждое слово давалось ей с трудом.       Эти слова ударили Салода, как пощёчина. Внутри него что-то вскипело — не гнев, а что-то более глубокое, более болезненное. Он вцепился в холодные металлические прутья решётки так сильно, что костяшки побелели.       — О чём ты?! — выкрикнул он, подаваясь вперёд. Голос его эхом разнёсся по коридору, и на мгновение даже шум из соседних камер стих.       Розалия медленно подняла на него свой пустой взгляд. Её дыхание было неровным и прерывистым. Она закашлялась, и вместе с кашлем из её рта выплеснулась тёмная, почти чёрная кровь, залившая её худую грудь.       — О том… Кха… Что «Bloodbath» использует нас. Не важно, кто ты — обычный общежилец или учёный. Ты нужен им только пока ты приносишь пользу. А как начинаешь быть бесполезным… — она облизнула пересохшие губы, на которых ещё оставалась кровь, — ты становишься расходным материалом. Каким была и я.       Салод отшатнулся от решётки, будто его ударили. Внутри него что-то треснуло. Он не хотел верить. Он не мог верить. Это была ложь. Просто слова умирающей от отчаяния женщины, которая хочет, чтобы кто-то разделил её горечь. Но мысль о том, что его может ожидать та же участь, что и Розалию, обрушилось на него с огромной силой.       Я не верю. Не верю! Ни за что не поверю, что от меня избавятся после всего, что я сделал! После всех моих изобретений, всех формул, всех микстур, всех ночей без сна, когда я работал на них!       Но голос внутри, тот самый, тихий и холодный, задавал вопрос, от которого у кота похолодело внутри.       А что... А что, если она права?       Он стиснул зубы так сильно, что челюсти заболели. Резко развернулся и быстрым шагом направился к тому старику. Тот сидел на табурете, прислонившись головой к стене, и мерно посапывал.       — Ключи, — голос Салода был стальным. — Дай мне ключи.       Он открыл один глаз, мельком глянул на кота, и, не сказав ни слова, молча протянул связку с ключами, после чего тут же вернулся в свою дремоту, будто ничего не произошло.       Салод схватил связку, сжал её в ладони и вернулся к камере. Пальцы его дрожали, когда он вставлял ключ в замок. Механизм с противным, долгим скрипом поддался, и дверь медленно отворилась.       Воздух, вырвавшийся из камеры, был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом пота, крови и той особенной, горькой безысходности, которую можно найти лишь в местах, где люди ждут только смерти.       Кот подошёл к Розалии. Она не подняла на него глаз. Её голова бессильно упала на грудь, плечи подрагивали от слабого, почти неслышного кашля.       Салод опустился на колени перед ней и, выдохнув, осторожно прикоснулся пальцами к её запястью. Пульс был — слабый, прерывистый, но был. Она жива. Еле-еле, но жива.       — Вставай, — тихо сказал он, и в голосе его не было приказа, а была странная, рождающаяся в груди твёрдость. — Я вытащу тебя отсюда.       Она не ответила. Но позволила ему подхватить себя на руки — она была почти невесомой, как высохшая ветка. Её голова бессильно упала ему на плечо, и он чувствовал, как каждое её дыхание даётся ей с трудом.       Салод поднялся, чувствуя в руках её лёгкость и хрупкость. Тяжесть не физическая, а моральная — это осознание, что он нёс человека, который почти перестал верить, что может существовать.       Он направился к выходу, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в мрачных коридорах. Мимо проносились решётки камер, из которых на него смотрели десятки пар глаз — злых, усталых, безумных и пустых. Но он не останавливался. Он шёл вперёд.       Когда он уже почти достиг лестницы, ведущей наверх, из одной камеры донёсся знакомый, низкий голос пантеры.       — Позаботься о ней, блохастый! — крикнул он, и в его голосе звучала не насмешка, а что-то похожее на надежду. На веру в то, что хотя бы одного из них вытащат из этой ямы.       Салод замер на мгновение. Не обернулся. Но коротко, почти незаметно кивнул.       Над лестницей, ведущей наверх, мерцала тусклая, мигающая лампа. И в этом мерцании, в этом дрожащем свете, было что-то, что Салод не мог объяснить. Что-то похожее на начало чего-то нового.