Вкусен мед, но противна сытость

Любым объятиям нужна работа Крепче станет наша любовь

Лампабикт — «Объятия»

Этот вечер был долгожданным. Хотелось, чтобы скорее прошли эти мучительные 4 часа. Дворец уже готовился к балу, гостей ожидалось много, а вечер обещал быть длинным. Саша всегда с нетерпением ждал каждый бал, чувствуя некое волнение в груди от предстоящего события. Прекрасный зал, гости, живая музыка и танцы — все это пробуждало внутри трепет и восторг. Ожидание казалось мучительным всегда. Как и сейчас. Но причина уже в другом. Любой бал оставался таким же прекрасным и завораживающим, как и раньше. Однако эмоции были уже не такими красочными. Появились некие более сильные чувства, о которых говорить неловко. Эти чувства могли затмить любые другие, не позволяя нормально сосредоточиться на работе и проблемах в стране. Хотелось только одного — увидеться. Бал дарит замечательную возможность сделать это. За месяц до события Санкт-Петербург, пытаясь унять дрожь в пальцах от волнения, отправил пригласительное письмо в Москву. Ему не было ясно, насколько он имеет право требовать свиданий, но его желание было слишком велико. Александр ничего не мог поделать с горячим румянцем, появляющимся на щеках от одних воспоминаний об их последней встрече. Казалось, думать об этом должно быть постыдно. И Саше было стыдно, но запретный плод сладок. Бумаги лежали перед ним мертвым грузом, вопросы были не решены, а проблемы так и нависали над государством, грозя обрушиться. Но Саша был где-то не здесь. Он был там, в своей спальне, месяц назад.

***

Несколько свечей освещали темную комнату. Глаза слипались после долгой работы и усталости, а ноги не держали, будучи словно ватными. Хотелось упасть в кровать, но персона, сопровождающая до самой спальни, привлекала сильнее любой постели. — Вам стоит беспокоиться не только о стране, но и о самом себе, — Саша слышал эту фразу уже тысячу раз, но позволил Михаилу Юрьевичу ещё немного понравоучать его. Москва давно перестал быть его учителем, но теперь он из искренних пожеланий пытается помочь Саше. Тот замечает это рвение и ценит его. Он более не чувствует той неприязни от Московского, которого заставили обучать юную столицу, — наоборот, остались действия, идущие от чистого сердца и добрых побуждений. — Я понимаю, Михаил Юрьевич, — кивает Романов, снимая мундир и оставаясь в одной рубахе. Он правда устал, поэтому не думает сейчас о стеснении или порядочности — Саша просто хочет скорее прилечь, желательно не одному. — А вы о себе заботитесь? Насколько я знаю, ваше лечение ещё не совсем окончено. — Да, но в отличие от вас я выполняю рекомендации врачей, — Миша садится в небольшое, но достаточно мягкое кресло в спальне Романова. — Неужто за вами, как за ребенком, нужно следить, чтобы вы не губили себя? — Почему же сразу, как за ребенком? — пытается натянуть возмущенный голос Александр, поворачиваясь к собеседнику. Лицо Московского особенно красиво при свете огня. Жаль только, что с огнем Москва не дружит. Саша смотрит на подсвечник, который стоит достаточно далеко от Миши, а потом переводит взгляд обратно, чтобы снова насладиться этими четкими линиями лица, тоже уставшими, но невероятно красивыми глазами, золотыми кудрями, которые Миша стал на Сашину манеру укладывать назад. — То есть вы не отрицаете, что нуждаетесь в том, чтобы за вами следили? — ехидно улыбается Михаил, смотря снизу вверх, но Саша ощущает себя в совершенно другой позиции. Миша всегда был над ним, всегда возвышался, был на шаг впереди, и сейчас Романов понимает, что совершенно не против. Это же Миша. Романову ответить нечего. Он лишь подходит ближе, находя свое место в кресле напротив. Признаться, это кресло появилось в его покоях совсем недавно: с тех пор как Миша стал засиживаться у него перед сном. — Не знаю, — Александр пожал плечами, ожидая дальнейших действий Михаила. Его мозг слишком устал, чтобы отвечать на шутки со стороны Первопрестольной. — Вам нужно поспать, — кажется, все веселье неожиданно спадает с лица Миши, заставляя не знавшего, чего ожидать, Романова с непониманием уставиться на бывшего учителя. Саша уже давно не понимал, чего ему ожидать от Московского. Его действия были достаточно хаотичны, чтобы Александр просто пускал все на самотёк, зная, что Миша всегда делает наилучший выбор. Даже если это не так. Сейчас же Миша поднимается на ноги — Саша не может оторвать взгляд от этого стана. Прямая спина, высокий рост, широки плечи, красный мундир — все это завораживает не только взгляд Романова, но и многих женщин. Почему же еще столько девушек ложатся с ним в постель, изменяют мужьям, а потом в тайне снова встречаются с Мишей на ночь. Саша сглатывает: «Будто я бы так не стал…» — хочется посмеяться с самого себя. Конечно, стал бы. — Наверное, — кивает Романов, опуская взгляд на обувь Московского, будучи не в силах сохранять зрительный контакт, когда в голове такие мысли. — Ложись и спи, сколько требует организм, — просит Миша, подходя ещё ближе. Он медленно протягивает руку, кладя ее Саше на шею и аккуратно приподнимает голову Романова, чтобы тот не уводил взгляд. Саше остается смотреть на бывшего учителя удивленно и завороженно, пока указательный палец чужой руки заправляет выбившуюся темную прядь за ухо. Горячая ладонь вскоре оказывается на щеке Александра, а лицо совсем близко, еще чуть-чуть и… Миша со всей нежностью, на которую способен, целует в лоб, заставляя Романова таять. Он без стеснения прижимается щекой к ладони, желая больше прикосновений. — Завтра уезжаешь? — вдруг вспоминает Саша с долей тоски в словах. — Да, утром, — кивает тот, с трепетом наблюдая, как Романов со всей любовью тычется губами к внутренней стороне его кисти. Маленькие поцелуи словно огонь, но не тот, который режет своим пламенем, а совсем иной — согревающий. — Тогда, может, ещё посидим? — смотря на Московского взглядом побитого щенка, просит Саша. Москва понимает: хочется провести время вместе хотя бы еще немного, просто прижаться друг к другу и не отпускать, но, увы, время имеет свойство заканчиваться. Утром будет подана карета, вещи почти собраны, а сам Миша провел в Петербурге слишком много времени. — Тебе нужно поспать, — мягко улыбается Миша, беря Сашу за руку и прося подняться. Тот повинуется, но нехотя. Московский ведет его к кровати, о которой весь день мечтал Романов, но ему хватило мгновения, вернее, нескольких слов об отъезде Миши, чтобы хоть сейчас сорваться в сад, на набережную или пройтись по барам — как пожелает Московский — но побыть еще немного вместе. — А может- — Спать, Саша, спать, — перебивает Московский, но видит его нежелание. — Я могу с тобой лечь, если хочешь. Саша немного тушуется, но достаточно уверенно в итоге отвечает: — Хочу, — кивает он, уже позволяя Мише вести себя к постели. Московский лег первым прямо в одежде, только сняв обувь. — Разбудишь меня, когда уезжать будешь? — просит Романов, откидывая тяжелое одеяло. — Ты ведь не ляжешь потом обратно. Давай ты поспишь как следует, я тихо уйду ближе к утру, — предлагает Миша, притягивая расстроенного Сашу к себе. С унылым видом Романов укладывается на грудь Московского, но не полностью. Он все еще смотрит прямо ему в глаза, пока чужая рука зарывается в его кудри, а вторая оказывается на спине. — Не расстраивайся, ещё увидимся, — пытается немного приободрить его Миша. Пальцы путаются в волнистых локонах, медленно разрушая всю укладку, а Саша от этих действий расслабляется с каждой секундой все сильнее. — Увидимся, — утвердительно повторяет Саша. Он уже скучает по Мише, который все ещё рядом, но будто уже уехал. Не хочется отпускать, когда понимаешь, что ближайшая встреча будет не скоро. Миша видит всю тоску в его глазах, всю любовь и нежность, которую к нему мало кто испытывал, и губы сами оказываются прижаты к чужим в крепком, почти отчаянном поцелуе. Что уж скрывать, Миша сам бы не хотел расставаться, но дела в Москве не ждут, к тому же давно он не был у себя в городе. Саша целует аккуратно, будто спрашивая разрешение, хотя должен был понять, что можно. Миша уже давно в его власти, давно именно Романову позволительно слишком многое, а он продолжает неуверенно протягивать руку, давая возможность отступить. Возможно, за это Миша и любит его. За шанс уйти, который Саша всегда дает. Миша действует с напором. Романов оказывается прижатым к простыням в мгновение, колено протискивается между чужих ног. Всем телом Московский прижимается к нему, каждой клеточкой тела ощущая родное тепло. Он слышит Сашино сердцебиение, учащенное дыхание и тихие мычания в поцелуй, когда рука Московского проникает под рубашку. — Ты не против происходящего? — вдруг спрашивает Миша, вспоминая, что Саше между прочим надо бы поспать. — Продолжай, прошу, — совсем тихо произносит Романов, будто стесняясь своей просьбы, что очень на него похоже. Близость между ними происходит не в первый раз, но Саша никак не может раскрепоститься, чего Московский, признаться, уже и не ожидает. Припав губами к нежной коже ключиц, Миша борется с желанием вцепиться зубами. Внизу живота становится совсем жарко, когда до ушей доносится тихий стон, а длинные пальцы запутываются в блондинистых волосах, не давай отпрянуть. Миша и не хотел. Язык скользит по соску, оставляя мокрый след, подув на который, Московский слышит новые стенания срывающиеся с уст раскрасневшегося Романова. Тот слишком смущается, закрывает рот руками и закидывает голову, пока Миша спускается ниже, накрывая рукой выпуклость на паху Саши. Тот толкается навстречу, неосознанно и требующе, чего достаточно для Московского. Он нависает над Сашей, снова припадая к желанным губам под разочарованный стон, ведь его руки оказываются не там, где сейчас так надо. Однако Миша, не желая мучить ни себя, ни Романова, прижимается стояком к возбуждению Саши прямо через одежду. Этого трения достаточно, чтобы Саша от неожиданности прикусил Мишину губу, заставляя того зашипеть, но не оторваться. Это лишь становится спусковым крючком, чтобы начать терзать губы Романова с новой силой, двигая бедрами ему навстречу. Они нашли нужный ритм, который заставляет звездочки возникать перед глазами, а узел внизу живота натягиваться все сильнее и сильнее. В любую секунду он разорвется — они лишь движутся навстречу этому, готовые сорваться с обрыва. — Миша, — просит Романов, чувствуя, насколько он близок. Имя звучит словно мантра, Саша не знает ничего другого, кроме его имени, в этот момент. Московский жмется сильнее, давая Александру то, чего он желает. Становится мокро. Саша с немым стоном замирает, вцепляясь пальцами в плечи Московского, пока тот еще пару секунд движется, чтобы в конце концов уткнуться в плечо Романова не в силах подавить стон. Этот звук — услада для ушей Саши, чье дыхание постепенно становится глубже и размеренное, а пальцы находят свое место на голове Московского. Кажется, для Саши эти мягкие пряди уже стали неким успокоением. Касаться их, перебирать между пальцев, ощущать их мягкость — Романов не способен противостоять своему желанию. Миша поднимает голову, чтобы встретиться с уставшими, но довольными глазами. — Как ты? — это уже привычка. Саша слышит это каждый раз после любой близости и каждый раз улыбается, видя беспокойство в глазах мужчины. — Все хорошо, — кивает он. — Нужно привести нас в порядок. Действительно, в штанах достаточно влажно и неприятно сейчас. Миша осознает, насколько нерационально поступил, когда довел себя и Сашу до оргазма, оставаясь в штанах, но деваться уже некуда. — Хотя бы переодеться, — соглашается Миша, поднимаясь и замечая встревоженный взгляд Саши. — Я к себе — у тебя моей одежды нет, а ты переоденься и ложись. — Ты вернешься? — обеспокоенно спрашивает Романов. — Конечно. Миша уходит, оставляя Сашу одного. Тот с непониманием оглядывает комнату, все еще переваривая случившееся. Нет, он нисколько не против, просто каждый раз осознание, что он с Мишей разделил постель, оказывается слишком резким и неожиданным. Возможно, он все еще не может поверить, что любовь все-таки настигла его. Еще и какая любовь. Саша никогда не испытывал настолько сильных чувств. Конечно, он еще молод и неопытен, но оттого и страшнее. Насколько долговечны их чувства? Насколько долговечны его чувства? Его? Мишины или Сашины? Романов сам не понимает, кого имеет в виду, он лишь знает, чего боится — сытости. Однажды надоест, однажды погаснет. Саша не хочет, чтобы их чувства хоть капельку становились меньше. Однако он не способен управлять этим. Они вспыхнули, как спичка, самое страшное — погаснуть. Пусть эта спичка горит вечно, но Саша не ребенок, он не живет в сказках. Все имеет свойство заканчиваться. Саша готов смириться с чем угодно, но не с окончанием их любви. Он со смешанными чувствами переодевается и ложится в кровать на свою сторону. Выбрали стороны они негласно, Сашина — рядом с подсвечником, Мишина — ближе к выходу. Романов старается перестать прокручивать в голове любую тревожную мысль, но полноценно сделать это удается, когда рядом ощущается тепло и чужой вес. Миша переоделся в одежду для сна, так он кажется совсем родным и домашним, от чего сердце щемит. Только с ним Московский такой. Никто другой не видит его таким. Миша растрепал укладку, позволяя волосам хаотично свисать вниз, снял любые украшения и остался будто совсем нагим. Не буквально. Перед Сашей он открыт, как никогда не был. И странно легко на душе от этого, потому что открытость не вызывает страха и ожидания боли. Миша уверен, что Романов никогда не воспользуется этим и не причинит боли. И от веры в это становится спокойнее. — Спи уже, — просит Миша, когда замечает на себе долгий взгляд. Саша будто пробуждается от гипноза и кивает, придвигаясь ближе и опуская голову на чужое плечо. — Разбуди, когда будешь уезжать, — снова просит Романов. — Я хочу попрощаться, обещаю, что потом лягу спать. Миша не может отказать. Провалиться в сон в таком состоянии слишком просто. Размеренное дыхание под ухом, тепло чужого тела и нежные руки на спине заставляют забвенно закрывать глаза и отдаваться моменту.

***

Мне вкусен мед, но противна сытость,

Я очень боюсь за нас с тобой,

Ведь нас она ждет и рвет ритм

Тел, любви, дыхания, мой…

Лампабикт — «Объятия»

Музыка играет все тише. Саша успешно сбежал с бала, когда увидел златовласую макушку в толпе. Сбежал не один. Его выловил обладатель данной макушки и завел любезный разговор о том, как прекрасен вечер. Вечер действительно прекрасен, когда есть возможность смотреть в эти голубые глаза и касаться кудрей из золота. Правда, не на балу, не в открытую. Миша держит его за руку крепко и надежно. Темная ночь сопровождает их светом луны, тихим стрекотанием кузнечиков и отдаленными звуками скрипки из дворца. Саша никогда бы не подумал, что во время бала для него будет что-то куда более интереснее и увлекающее, чем танцы, музыка и общение. Прогулка в тишине, оказалось, стоит тысячи балов. Саша готов больше никогда не ходить по балам, если вместо этого ему предложат сад, ночь и Мишу Московского. Его внутренний романтик ликует от атмосферы, а сердце трепещет от находящегося рядом мужчины. Страшно подумать, что эти чувства могут закончиться. Саша прожил недолгую по меркам воплощения, но достаточно длинную для людей жизнь. Он видел, как загорается любовь и как она гаснет. Научился отличать любовь от влюбленности. И начал понимать, что влюблен по уши. А любовь… Он о ней мечтает и надеется, что это она. Что сейчас он любит так, как будет любить всегда и ни на каплю меньше. И, самое главное, это будет взаимно. — Вы очень задумчивы, Александр Петрович, — замечает Миша, когда они находят небольшую скамейку. Им здесь нравится — достаточно далеко от дворца, но музыку слышно. Вокруг одни деревья, зелень колышется на ветру, тихо шелестя листьями. Саша присаживается бок о бок с Москвой, размышляя над его словами. — Много всего в голове, — в итоге находится с ответом он. — Не расскажете? — интересуется Миша, продолжая держать Сашину руку в своей. — Слишком запутанно и долго, — улыбается сконфуженно Романов, понимая, что и сам плохо разбирается в путанице в его голове. — У нас много времени, — усмехается Миша, — или вы даже не сможете изложить свою думу? — Боюсь, что не смогу, — Саша пожимает плечами, не желая делиться накрученными мыслями. Он думает слишком наперед. — Почему же? Вы достаточно начитаны и владеете словом, чтобы подбирать выражения, — Мише, видимо, интересно, раз он так настойчив. — Я скучал, — меняет тему он, сжимая его руку сильнее, — все думал о вас. — Неужели? — мягко улыбается Московский. Саша обычно долго бьется о стену неприступности Миши после долгих разлук. Приходится сыпать откровениями и искренностью, чтобы Московский, наконец, перестал отшучиваться и немного открылся. Вот и сейчас Романов медленно, но верно выуживает такую необходимую ему искренность от Москвы. Искренность в плане тех глубоких чувств, в плане любви. — Да, — кивает Саша. — А вы нет? Романов с особым удовольствием обращается к нему на «Вы». У них вошло в привычку продолжать общаться так друг с другом чуть ли не до тех пор, пока они не окажутся в одной постели. До тех пор, пока обстановка не станет слишком личной. — Скучал, — все-таки сдается Московский. — Как работа? — А вы все о работе, — в шутку упрекает Романов. — Все хорошо, справляюсь. — Еще бы не справлялись, — прыскает Миша. — Рад знать, что вы не сомневались. — Все-таки кто вас учил управлять страной, — проговаривает Миша с ноткой юмора в голосе, заставляя Сашу улыбаться шире. — И вправду, — поддерживает он его самопохвалу. А почему нет? Романов полностью согласен с тем, что без такого учителя, Саша бы и в половину не смог бы того, что делает сейчас. — Но вы обеспокоены, — возвращается к прежней теме Миша, — и я вижу, что не о работе. — Все-то вы видите, — Ромнов нежно улыбается, в полутьме пытаясь разглядеть знакомые черты лица. Все такой же красивый. Миша замечает этот завороженный взгляд и, будучи не в силах сдержать этот порыв, подносит руку Саши к своим губам и трепетно целует. Его губы касаются каждого пальца по отдельности, заставляя Романова зардеться алым румянцем, который, благо, скрыт в ночи. — Может, будешь откровенен? — просит Миша. — Я с тобой не только для близости, — Московский замечает смущенный вид Саши, крепче сжимая его руку в своей, — ты для меня не пустое место, не просто тело, я хочу разделить с тобой переживания. Сашу будто в воду окунули. Миша говорит настолько искренне, что глаза медленно намокают, а губы сжимаются от переизбытка чувств. — Почему ты плачешь? — Московский резко отпускает его руку, будто боясь, что навредил. — Прости, что не так? Я слишком настойчив? Саша, словно за последнюю надежду, хватается за Мишину ладонь обратно, быстро проговаривая все слова отрицания, которые знает. — Нет-нет, — бормочет он, — прости, я не знаю, — собраться с мыслями тяжело, вся начитанность и умение владеть словом исчезают, будто их никогда и не было. Увидев испуганный вид Миши, заметив, как тот боится, что навредит, Саша был близок к тому, чтобы ударить себя за такую эмоциональность, — я просто очень счастлив, это странно, что я плачу, я понимаю, но я ничего не могу поделать, — слишком быстро тараторит он, но Миша слушает его так внимательно, заглядывая в глаза, которые Саша пытается спрятать, опуская голову все ниже и ниже. Миша протягивает свободную руку, чтобы обхватить ею подбородок Саши и приподнять. Тот почти не плачет, будучи смущенный ситуацией, он отвлекся от накативших на него чувств, когда пытался подобрать нужные слова для объяснений. Московский стирает с щек каждую слезинку так нежно и трепетно, что хочется расплакаться еще сильнее, но Саша терпит. Иначе прибавит Московскому работы. — Обнять? — спрашивает он Романова, как ребенка. — Да, — отбрасывая стеснения, соглашается Саша. Все-таки пусть Миша еще немного поработает. Это ведь несложная работа — успокаивать любимого? — И из-за чего столько эмоций? — невзначай интересуется Москва, медленно поглаживая спину Романова. А тот отрываться не хочет, обвив талию Миши и уткнувшись ему в плечо. Знакомый приятный запах для Саши становится окончательным успокоением. Кажется, что все, связанное с Мишей, действует лучше любого успокоительного, хотя сам Московский и доводит Романова до таких эмоций. — Я слишком много думаю о будущем, — все-таки признается Романов. — И что же такого в этом будущем? — Миша подталкивает его продолжать диалог, пока Саше, лежащему в его объятиях, становится все более стыдно не только говорить, но и думать о том, что их чувства могут угаснуть. — Не знаю, — наконец, находится с ответом Романов. Он действительно не знает, оттого и страшно. — Я тоже, — соглашается Миша. — Но оно на то и будущее, чтобы не знать, что в нем. Логика добивает Сашу. Ему и вправду не узнать, что же будет и как же распорядится судьба с их чувствами. — Не плачь, заря моя, — Миша целует Романова в висок — более он никуда не достает, пока Саша продолжает утыкаться носом ему в плечо, — я ведь буду с тобой, каким бы ни было будущее. Слишком громкие слова, но такие необходимые, что Саша верит. Ему хочется верить, что даже если они насытятся, то они не перестанут быть важными людьми друг для друга.