Невыносим

Карас два назад Эграссель поведал мне о находке, что, по его словам, казалась занятной — нечто древнее, покрытое загадками и, как он выразился, "предвещающее странности". Он пригласил меня — не столько как исследователя, сколько как спутника, собеседника… возможно, просто как того, кто, будучи рядом, скрасит одиночество открытий. Я, по наивной и, быть может, излишне мягкотелой доброте, дал своё согласие. Ведь как можно отказать другу, которого знаешь, как самого себя? Особенно — лучшему. С первыми проблесками рассвета, когда солнце ещё лишь несмело заглядывало сквозь ставни, я пробудился от сна, оставившего после себя гнетущее ощущение — как будто сам сон не завершился, а приоткрыл какую-то более глубокую, непроглядную тень внутри меня. Тело чувствовалось ватным, будто бы на него наложили незримый груз. Всё же я оделся — привычным, механическим жестом натянул плащ, накинул шарф, с усилием протёр глаза, и покинул свой дом, оставив за собой лишь слабый запах утреннего чая и недосказанных мыслей. Лололошка поправил шарф, затянутый в черно-голубую клетку, и провёл пальцем по оправе декоративных очков. Перед ним возвышалось древнее эльфийское поместье, затерянное в гуще вековых деревьев. Стены, покрытые резными узорами, казалось, шептали тайны прошлого. Эграссель звал меня сюда… но почему так тихо? Он ожидал, что высокий эльф встретит его у входа, но вокруг не было ни души. Лишь холодный ветер шевелил листья, да где-то вдалеке скрипели старые ставни. Лололошка колебался, но всё же поднял руку и постучал в массивную дверь. Ответа не последовало. — Эй, Эграссель? Ты дома? — крикнул он, но лишь эхо разнеслось по пустым коридорам. Дверь оказалась незапертой. Внутри поместье было погружено в полумрак. Пыльные лучи света пробивались сквозь витражные окна, окрашивая пол в причудливые узоры. Лололошка осторожно шагнул внутрь, оглядываясь. — Кто-то здесь есть? — спросил он, но лишь скрип половиц ответил ему. Вдруг из глубины коридора раздался медленный, размеренный шаг. — Ты не мой сын. Лололошка вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял высокий эльф с седыми волосами и бледно-зелёными глазами. Его взгляд был холоден, словно лёд, а в руках он сжимал старую книгу с потрёпанными страницами. — Вы… отец Эграсселя? — Лололошка попытался улыбнуться, но под этим взглядом его уверенность таяла. — Тадмавриэль, — представился эльф. — И ты не должен был сюда приходить. — Меня зовут Лололошка. Эграссель пригласил меня… — Мой сын сейчас… занят, — Тадмавриэль медленно провёл пальцем по корешку книги. — Но раз уж ты здесь, скажи — зачем он позвал тебя? Лололошка почувствовал лёгкий холодок по спине. — Он сказал, что ему нужна помощь с… э-э… каким-то древним артефактом? Глаза Тадмавриэля сузились. — Артефактом? — Он резко шагнул вперёд. — И что именно он тебе рассказал? Лололошка отступил на шаг. — Н-ничего конкретного! Просто попросил прийти… Эльф замер, затем резко развернулся. — Иди за мной.Пройдя глубже в чрево дома, Лололошка двигался с неосознанной осторожностью, то и дело бросая беглые взгляды на таинственные предметы, расставленные повсюду. Поверхности шкафов были уставлены склянками, пыльными томами в потёртых обложках и стеклянными сосудами, внутри которых хранились вещи невообразимые: фрагменты костей, редкие семена, странные глаза в консерванте, мерцающие зелёным блеском. Всё вокруг источало ауру вековой тишины и неразгаданного знания. Он шёл, не ведая направления — всё его внимание было сосредоточено на спине Тадмавриэля, величественно движущейся впереди. Широкая спина, будто вырезанная из древнего ствола дуба, мощные плечи, отточенные многолетним трудом или битвами. Руки с жилистыми венами, словно корни, пробившие камень, длинные и крепкие ноги, что ступали по полу с невозмутимой тяжестью. Волосы — серебристые, белые, струились, собранные в низкий хвост, качавшийся при каждом шаге, как маятник. Острые, эльфийские уши добавляли облику величественную строгость. Лололошка поймал себя на мысли, что ощущает странную смесь почтения и… неосознанного любопытства. Его взгляд скользил по фигуре старшего эльфа с почти стыдливой тщательностью, как ученик, разглядывающий редкий артефакт. Ему хотелось увидеть лицо — тот образ, что завершил бы эту статую живой плоти. Но сзади оно было недоступно, и от этого он ощутил непонятную досаду. Он машинально сглотнул, увлажняя пересохшее горло, и резко отвёл глаза, вновь обратив внимание на обстановку. Стены, книги, какие-то амулеты, старые рецептурные свитки… Всё здесь дышало прошлым и — чем-то другим. Что-то ползло под кожей этого дома. И вдруг, не успев затормозить, он едва не врезался в Тадмавриэля. Его нос слегка коснулся твёрдой спины эльфа, и тот, не оборачиваясь полностью, повернул голову через плечо. Лицо его оказалось вытянутым, с выраженными скулами и резкой, властной линией подбородка. Под нижней челюстью лежала небрежная щетина — непривычная для столь высокородного существа. Мощные, густые брови сходились у переносицы, подчеркивая глубину взгляда. Длинный, с горбинкой нос придавал облику суровую строгость, а тонкие губы были сжаты, будто хранили целую библиотеку несказанных слов. Лололошка невольно вздрогнул. В этом лице было что-то, пробуждающее страх и уважение одновременно. — Садись— сказал Тадмавриэль указывая на диван, сухо, без интонации, и повернулся вновь. Они оказались видимо в гостиной … хотя сам Лололошка бы скорее назвал это местом изучения — маленькой лабораторией, скрещённой с библиотекой. Вместо картин и красивых безделушек — сосуды, вместо привычного запаха уюта — аромат старой бумаги, трав и чего-то неопределённо металлического. — Не стоит его ждать, — произнёс эльф, не глядя на гостя. Голос его был размеренным, как шелест старого пергамента. — Не трать время на иллюзии. Когда он вернётся — я скажу ему, что ты был здесь… что долго ждал… но, увы, дела увели тебя прочь. Он делал что-то у стола, шурша травами или бумагой, и в этих звуках было не меньше смысла, чем в его словах. — Мой сын опять нашёл какую-то безделушку и решил её "обследовать". Глупость. Я бы не тратил на такие вещи ни мгновения. Скажи ему… что ему стоило бы найти занятие поумнее. Ты ведь его друг, да? Так займись им, отвлеки. Голос Тадмавриэля звучал глухо, чуть лениво, но за леностью ощущалось что-то стальное. Он не отрывал взгляда — всё так же пристально следил за каждым моим движением. Будто выискивал в них нечто важное, нечто, что мог бы извлечь, распознать, переложить на полку. Его глаза были слегка прищурены, а густые, угрожающе сдвинутые брови будто нависли над лицом. Он изучал меня как редкую диковину за стеклом, с холодным любопытством анатома и безмолвной оценкой, в которой я невольно искал — похвалу? — Ты же приходишься другом моему сыну? — прозвучало это неожиданно резко, почти с нажимом. Я замешкался, но потом поспешно собрал мысли и сказал: — Да. Эграссель — мой лучший друг. И уже в тот миг, как произнёс слово "лучший", понял, что не следовало. Что-то в лице Тадмавриэля изменилось. Словно он перестал видеть перед собой мальчишку с кружкой, и стал видеть... угрозу? Или игру? — Очень интересно, — протянул он, медленно, с подчеркнутым раздумьем. — Ты ведь не совсем человек. Полуэльф... Хм. Таких, как ты, у нас встретишь редко. Но не подумай, что меня это волнует, — он усмехнулся, холодно, чуть искривив угол губ. Он наконец отвёл взгляд, поднял свою чашку и неторопливо отпил. Его пальцы, обхватившие фарфор, были длинными, сильными, с чуть заметной тенью старых шрамов. Я не мог не смотреть на них, не думать о том, как бы чувствовались они — на коже, на горле, в волосах. Я потянулся к своей кружке, не столько чтобы пить, сколько чтобы сделать хоть что-то с руками. Горячая жидкость обожгла язык, но мысли были заняты другим. Им. От него исходил запах. Тонкий, терпкий — не парфюм, не мыло. Натуральный аромат кожи, книги, металла и чего-то древнего. Я чувствовал, как он проникает в меня через дыхание, и это пугало. Что-то во мне начинало дрожать. Не телесно — глубже. Где-то там, где желания ещё не успели обрести форму, но уже начали обретать силу. Лололошка сидел молча, не зная, что больше гложет его: разочарование или беспокойство. Всё происходящее было словно фрагмент чужого сна, в который он вошёл по ошибке… но выйти из которого уже не мог. Тадмавриэль вернулся, неся на вытянутых руках внушительный поднос. На нём — тончайшие фарфоровые чашки, украшенные филигранной росписью в серебряных и лазурных тонах, и большая чаша, в которой лежали, как показалось Лололошке, печенья... хотя он не мог с уверенностью сказать, что именно это было. Выпечка имела странную форму — будто узоры, вырезанные из теста чужим алфавитом. Эльф молча подошёл, и всё это время его взгляд — тяжёлый, глубокий, настырный — неотрывно следил за лицом Лололошки. От этого взгляда по спине пробежали мурашки, а под ложечкой возникло странное, гнетущее чувство, будто внутри что-то оборвалось и опустилось в бездну. Его дыхание сбилось, и он ощутил, как к щекам приливает жар. Он постарался отвлечься, перевёл взгляд в сторону, надеясь, что его смущение незаметно. Тадмавриэль опустил поднос на стол с точностью хирурга. Осторожно, почти церемониально, он взял блюдце с чашкой и поставил одну перед гостем, другую — перед собой. Между ними осталась та самая чаша с печеньем — или тем, что имело обманчивую форму гостеприимства. Он ненадолго исчез, унеся поднос, и вновь вернулся. В этот раз он не сделал даже вид, что собирается пить. Он просто сел напротив, скрестил на груди свои руки — те самые, сильные, жилистые, и от этого жеста его фигура стала ещё внушительнее. Его взгляд остался прежним: будто он читал не слова, а струны души Лололошки, прозревая сквозь маски и интонации. — Почему не пьёшь? — хотелось спросить, но язык словно примерз к нёбу. Лололошка, не зная, куда деть глаза, потянулся к печенью, чтобы хоть чем-то занять руки. Он взял одно, надкусил — оно было рассыпчатым, даже мягким, с тёплой ноткой кардамона и чего-то смутно знакомого. Но проглотить его оказалось непросто: кусок застрял в горле, и он чувствовал, как горло сжимается, отказываясь подчиняться. Эта тишина была не просто неловкой — она казалась осознанной, выверенной. В ней чувствовалась власть. А Тадмавриэль всё смотрел. Не моргая, не смущаясь, будто испытывал. Будто ждал, когда Лололошка покажет слабость — первую трещину в оболочке. --- Тишина между нами была почти зримой — густой, вязкой, как липкий мёд. Она скапливалась в углах комнаты, заполняла щели между предметами, растекалась по воздуху и обвивала меня невидимыми кольцами. Я сделал ещё один глоток, но вкус настоя ощущался глухо, словно рецепторы притупились. Тадмавриэль вновь перевёл взгляд на меня. Не молча — безмолвно. Разница в этом была почти болезненной: он не просто смотрел. Он вникал. Его глаза проникали внутрь, заглядывали за фасад слов, кожи, манер. Мне стало не по себе. Или... наоборот? Внутри будто бы щёлкнуло что-то зыбкое — неуловимое, но ощутимое. Что-то, что раньше я не позволял себе называть. Мысль мелькнула, как искра: а что, если бы он... прикоснулся? И тут же — испуг. От себя, от того, как быстро и алчно родилась эта идея. Я отвёл взгляд, проклиная себя, это ведь отец моего лучшего друга нет, брата, что это со мной такое не уж то до поры скрывающийся пубертат взыграл, но почему именно на него. — Ты нервничаешь, — произнёс он вдруг. Тихо, буднично, словно отмечая факт погоды. Я замер. Его голос — тёплый, но с хищной ноткой. Слишком точный, слишком наблюдательный. — Нет, — соврал я. — Просто... не часто бываю в таких местах. — В таких, как мой дом, или в таких, как со мной? — он слегка склонил голову, его голос стал чуть ниже, чуть мягче. Почти вкрадчивым. Я судорожно сглотнул. И тут впервые осознал — он играет. Играет мной. Но не из насмешки, нет. А как хищник, играющий с потенциальной добычей — осторожно, с интересом, с выжиданием. Или... с неким вкусом? Я попытался выпрямиться, собраться. Сложил руки на коленях, глядя на чашку, как на спасательный круг в море. — Я не уверен, что понимаю, о чём вы, — проговорил я. Тадмавриэль чуть усмехнулся. Легко, почти незаметно. Его глаза потемнели, словно в них отразилась буря в миниатюре. — Не беспокойся. Ты молодой. Всё поймёшь. Со временем. Он откинулся назад, облокотившись на мягкий край дивана. Его руки — массивные, жилистые — теперь лежали свободно, расслабленно, и именно это расслабление было самым опасным. Почему я так... ощущаю его? Почему даже его тишина звучит громче моих мыслей? Я украдкой бросил взгляд на него — и снова поймал его взгляд. Он не отвёл глаз. Не сдвинулся. Просто смотрел. И мне показалось — он знает. Всё. И мою дрожь, и жар, и эту разрастающуюся, тянущую пустоту внутри меня, которая искала... чего? — У тебя глаза дрожат, — сказал он. Я не знал, как ответить. Просто сидел. Держал чашку. И чувствовал, как будто что-то ломается во мне — какая-то граница, какой-то фильтр, что прежде защищал от таких мыслей, таких ощущений. Я пытался сосредоточиться на чашке, на её изящной форме, на едва заметных золотистых прожилках по краю — хоть на чём-то, что отвлекло бы от странной, вязкой тишины, заполнившей пространство между нами. Но Тадмавриэль, этот человек... нет, эльф, не человек — он неотрывно смотрел на меня, будто хотел расплавить мой облик взглядом, вытащить что-то глубоко спрятанное и рассмотреть при свете дня. — Ты знаешь, — вдруг сказал он медленно, с паузами между словами, как будто вслушивался в их вес, — ты напоминаешь мне одну особу… — Он поднял чашку, на миг закрыл глаза, сделал глоток, а затем поставил её обратно с осторожностью хирурга. — Кого? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. — Её, — произнёс он сдержанно. — Мою жену. Такой же… странной, зыбкой. Нежная, но вечно стремящаяся понять то, что не поддаётся пониманию. — Его губы тронула усмешка, но глаза остались холодными. — Она тоже смотрела так. Будто пыталась заглянуть за грань. Я не знал, что сказать. Что-то в его голосе — усталость? сожаление? раздражение? — сжимало мне грудь. Но я не мог оторвать от него взгляда. Это признание не приближало нас, нет, оно, наоборот, ставило между нами пропасть. И в то же время… делало её мостом. — Она умерла давно. И я не думал, что снова встречу кого-то с таким выражением лица. — Он чуть наклонился вперёд, глаза сузились. — С таким… опасным сочетанием невинности и любопытства. Он взял печенье, поднёс ко рту, но не откусил. Просто коснулся губами — и положил обратно на блюдце. Я понял, что всё это время следил за его руками. Руки старого воина. Руки, в которых остались и сила, и память. Я почувствовал, как у меня учащается дыхание. — Вам... часто приходится принимать гостей? — промямлил я, лишь бы сбить пульс. Он тихо усмехнулся, не отрывая взгляда. — Лишь тех, кто не знает, куда идёт. Или думает, что знает. Я чуть не подавился глотком чая. Хотел бы я уйти. Хотел бы — но не мог. — Ты же не просто друг, — его голос стал чуть ниже. — Ты ведь чувствуешь это, да? Я вскинул взгляд. — Я просто хотел помочь Эграсселю, — прошептал я. — Конечно. Все хотят кому-то помочь. А потом остаются — и забывают, зачем пришли. Он вновь откинулся на спинку дивана. Его поза — воплощённое спокойствие. Моё тело, наоборот, было натянуто, как тетива. Я чувствовал каждый сантиметр пространства между нами, и оно будто пульсировало, как живое. — Мой сын слишком занят всякими пустяками. И тебе не стоит тратить на это своё время. — Он говорил медленно, глядя прямо в меня. — Но ты, видимо, не уйдёшь. Ты хочешь остаться? Я открыл рот, но ни один звук не сорвался с губ. — Осторожнее, Лололошка, — его голос стал тише, почти интимным. — Ты не знаешь, о чём просишь. Он наклонился ближе, всего на сантиметр, но я почувствовал, как мир перевернулся. Хочу ли я этого? И почему это звучит как предупреждение… но хочется остаться ещё больше? Тадмавриэль молчал. В тишине тикали часы, где-то за стеной потрескивали старые балки. Он сидел, скрестив руки, и разглядывал меня так, будто я был не человеком, не даже личностью — просто объектом, не более чем очередным феноменом, оказавшимся в его доме. Я вздрогнул, когда его рука, холодная, как мрамор, дотронулась до моей макушки. Он водил пальцами по волосам — неторопливо, методично, будто перебирал чужие мысли, не мои. Его движения были медленными, выверенными, почти медицинскими. Затем — большой палец прошёлся по щеке, чуть надавив, как будто проверяя структуру ткани. — Такая тонкая кожа, — пробормотал он, наклоняясь ближе, голос стал тягучим, почти шепчущим. — Сломать тебя… было бы удивительно легко сейчас. Я остолбенел. Его дыхание обжигало висок, а в следующую секунду — я почувствовал, как его язык провёлся по шее. Холод, мурашки, дрожь — и во мне что-то оборвалось, граница с странным удовольствием. Но паника вспыхнула мгновенно, как пламя в сухом лесу. Я вскочил. Мою грудь сдавило, и в ушах зазвенело. Я не помнил, как оказался у двери. Я просто бежал, выбегал прочь, вон из этого дома, под грохот его хохота. Смех Тадмавриэля катился по коридорам, тяжёлый и чужой, как ржавое железо по камню. Ветер ударил в мое красное потное лицо. Я не остановился. Не обернулся. Лишь потом, уже на дороге, задыхаясь и ощупывая дрожащими пальцами влажную кожу на шее, я понял — я не дождусь сегодня Эграсселя И, может быть, это к лучшему сейчас.