И я не капитан своей души

Джереми представляет себе своё месячное путешествие во Францию как абсолютно идеальное — как, впрочем, и всегда. Ничто не должно отвлекать его от прекрасных пейзажей, хорошего вина, ещё более изысканной кухни и, что особенно важно, от нового увлечения — книги, которую он наконец-то решил написать. Он пытался писать её в Лондоне, но там было уныло и полно идиотов, мешающих ему. Он пробовал писать в своих домах в Котсуолдсе и на острове Мэн, но там не было хорошего вина, а кухня оставляла желать лучшего. К тому же, вокруг сновали миллионы детей и собак, а с недавнего времени ставшая чужой жена смотрела на него с усталым разочарованием. Поэтому он собрал вещи, помахал всем на прощание и через несколько часов припарковал свою арендованную Альфу перед очаровательным отелем неподалёку от Сен-Тропе. Первая неделя отпуска проходит просто блестяще. Джереми не пишет ни строчки, зато проводит часы на яхте, рассекая воды Средиземного моря, флиртует с очень подтянутыми и загорелыми молодыми людьми и пьёт отличные вина. Он называет это вдохновением и говорит всем, кто спрашивает (и тем, кто не спрашивает) — что работает над бестселлером. Что, собственно, и окажется правдой. Когда Джереми его наконец напишет. А он напишет. Однако вторая неделя внезапно и непредсказуемо идёт совсем не по плану и вовсе не блестяще. С сумкой, приятно позвякивающей в одной руке, и заслуженной сигаретой в другой, Джереми поднимается по мраморному крыльцу отеля, кивает портье (довольно молодому и подтянутому, снова думает Джереми в двадцатый раз, подумывая пригласить его на яхту), входит в холл в приподнятом настроении — и тут же сталкивается с очень знакомой и крайне неприятной фигурой. — Мэй, — мрачно произносит Джереми, потому что именно с ним он и сталкивается. — Ты что, следишь за мной? — Чёрт, — так же мрачно говорит Мэй. — Кларксон. — Он делает паузу и с крайним раздражением смотрит на Джереми. — Это никуда не годится, — заявляет он, когда Кларксон не испаряется под силой его взгляда. — Оз! Мы меняем отель. Джереми морщится. Просто зашибись. Тут ещё и этот — сноб по части вина. Впрочем, сразу становится ясно, что Мэй делает в этих краях. Кларк выпархивает из небольшой толпы, которую уже успел собрать вокруг себя в лобби, и выглядит, как обычно, самодовольным и бодрым. — Ерунда, Джеймс. Здравствуйте, мистер Кларксон, — безмятежно приветствует он Джереми, прекрасно зная, что тот его на дух не переносит. — Конечно, мы не меняем отель, мы только что заселились, здесь идеально, и я должен вас познакомить с одной очаровательной дамой — вон там, она живёт всего на этаж выше и владеет прелестной маленькой винодельней… — Оз, — жёстко перебивает этот словесный поток Мэй. — Я не могу оставаться в одном отеле с… — он бросает взгляд на Джереми и машет рукой в его направлении. — Этим. Джереми фыркает: — Взаимно, Мэй. И поскольку я здесь был первым, на самом деле это ты должен уйти, и немедленно. Мэй кивает: — Вот впервые полностью с тобой согласен, Кларксон. Возникает пауза, в течение которой они все разглядывают друг друга с искренним неудовольствием. Наконец, Кларк вздыхает: — Да бросьте, ребята, вам же не по пять лет. Уверен, вы вполне сможете провести пару дней под одной крышей. Спорю, мы даже больше не пересечёмся. Джереми в этом сильно сомневается, потому что он с Мэем обладают какой-то инфернальной способностью сталкиваться трижды в день в абсолютно случайных местах — как будто сама вселенная стремится вывести их из себя по максимуму. Они, блин, даже в одной и той же точке оказались одновременно в проклятой Франции! — С моей удачей, — тут же откликается Мэй, — я увижу этого придурка двадцать раз до завтрака и ещё тридцать — до ужина. — Надень на голову бумажный пакет, — советует Джереми, которому уже надоело смотреть на его физиономию. — Облегчишь себе страдания. И, между прочим, немалому количеству других людей тоже. — Я же тебя всё равно буду слышать из-под него, ну и в чём тогда гребанный смысл? Лучше утопись вон в том фонтане, Кларксон, — бурчит Мэй, кивая в сторону фонтана посреди лобби, и наконец отступает в сторону, пропуская Джереми. — Господи, как же этот человек выматывает, — бросает он уже уходя. — Идёшь, Оз? Я умираю с голоду. Джереми добирается до своего люкса в настроении, которое уже совсем не назвать бодрым, и тут же открывает бутылку розового вина, добытую в местном супермаркете. Внезапно перспектива провести ещё один день на яхте в окружении загорелой молодёжи теряет всякую привлекательность. Ну и ладно. Пожалуй, самое время сесть и, наконец, заняться своим бестселлером. Это, кстати, наверняка снизит риск снова наткнуться на Мэя и Кларка. С этой мыслью Джереми осушает ещё бокал, переодевается в одежду, не покрытую солью, и отправляется поужинать в одиночестве. Естественно, как только он садится за стол и делает заказ, оказывается, что за ближайшим столиком, скрытым за декоративной пальмой, уже сидят знакомые персонажи. — Уходи, — говорит Мэй, выглядывая из-за пальмы с хмурым видом. — Мы первые пришли, так что теперь твоя очередь свалить. Джереми сдерживает порыв показать ему язык: — Без шансов. Я хожу в этот ресторан всю неделю. Мне здесь нравится, и я здесь останусь. Мэй фыркает, но снова скрывается за пальмой, не добавив ни слова. Возможно, он просто особенно раздражённый, потому что ещё не ел. Обычно их колкости куда забавнее. Или Кларк так измотал ему нервы за день, что теперь даже лёгкое раздражение перерастает в полноценную ярость. Когда ужин Джереми наконец приносят, Мэй с Кларком уже наполовину расправились со своими блюдами. Видимо, поэтому Мэй вновь выглядывает из-за пальмы — на этот раз с заметно более добродушным выражением лица. — Тебе не надоело ужинать в одиночестве всю неделю? Джереми закатывает глаза: — Ну да, ужасно страдал без твоей компании. — Тогда иди сюда, — говорит Мэй с усмешкой. Кларк настораживается и выпрямляется на стуле. — У тебя и вино отвратительное. А у нас на столе — куда лучше бутылка. Джереми на мгновение прищуривается, подозрительно разглядывая Мэя, но чёрт возьми — ужинать одному и правда скучно. И, если уж быть с собой предельно честным… смотреть на усмехающегося, сияющего глазами, чуть подвыпившего Джеймса Мэя — это вообще-то совсем не наказание. С небольшой помощью со стороны Мэя и официанта, Джереми пересаживается за их стол, и внезапно обнаруживает, что его кислое настроение потихоньку возвращается к бодрому. Хм. — А я-то думал, вы друг друга терпеть не можете, — замечает Кларк, когда Мэй наливает Джереми бокал их лучшего вина. — Но если вы сейчас начнёте переругиваться, я лучше сразу уйду. Мэй хмурится с недоумением: — Мы вполне способны вести себя цивилизованно за столом. Не так ли, Кларксон? Джереми тут же кивает: — Конечно. Я вот однажды ужинал с Пирсом Морганом — — И дал ему в лицо, — охотно подхватывает Мэй, вновь лукаво ухмыляясь. Джереми отмахивается: — Нет, не в тот раз. В другой. Тогда я просто высыпал ему целую солонку в шампанское, пока он не смотрел. Это вообще-то чертовски цивилизованно, учитывая, что это был Пирс Морган. А вы оба даже наполовину не такие противные, — добавляет он, наблюдая, как Мэй тихо хихикает. — Никто даже наполовину не такой противный, как Морган, — соглашается тот. — Даже ты. Джереми решает, что это был комплимент, и принимается выяснять, что же за вино ему налили — потому что оно, правда, чертовски хорошее. Вечер, надо признать, выходит на удивление приятный. Джереми узнаёт, что Мэй с Кларком пока ещё ничего не снимают — они только на стадии планирования своей ежегодной алкогольной поездки, ищут вдохновение в Южной Франции, а вообще-то собираются в Калифорнию. Джереми, возможно, слишком поспешно, приглашает их на свою яхту, уверяя, что вдохновения там куда больше, чем на суше. Похоже, написание бестселлера снова откладывается. — Это будет триста страниц твоего нытья? — интересуется Мэй, когда узнаёт о новом амбициозном замысле Джереми. — У нас и так этого навалом в твоей еженедельной колонке, между прочим. Джереми качает головой: — Ничего и не нытья, ненавижу повторяться. Это вообще-то автобиография. Он сидит, надувшись, в то время как Мэй надрывается от смеха, и Джереми искренне не может понять, что, чёрт побери, в этом такого смешного. Даже Кларк выглядит слегка сбитым с толку. — И о чём ты собрался писать? — наконец выдыхает Мэй, вытирая глаза. — Сколько машин ты водил, сколько шоу пытался снять и по каким средиземноморским островам шастал с Джиллом? Похоже, настроение у него скачет весь день, думает Джереми, разозлённо. Чёртов Мэй с его уникальным талантом доводить Джереми до белого каления за три секунды. — Моя жизнь исключительно интересна, — говорит он с негодованием. — Просто, в отличие от некоторых, я не снимаю по две тысячи передач о каждом своём хобби и каждом бесполезном факте. Может быть, потому что у меня семья, о которой нужно заботиться, и не так много времени на то, чтобы дрочить перед камерой, а потом хлопать себя по плечу за отличную работу. Улыбка Мэя медленно сходит с лица, уступая место острому прищуру. — Ну конечно. Для этого у тебя есть Хаммонд, не так ли? Джереми приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не схватить Мэя за его дурацкие кудри и не впечатать его ещё более дурацкую рожу в стол. Снова. И снова. — О, ты скучаешь по своему бойфренду, Мэй? — пропевает он сквозь зубы. — Ревнуешь, что теперь он играет со мной, а не с тобой? — Джентльмены, пожалуйста, — пытается вставить Кларк, но оба его полностью игнорируют, продолжая сверлить друг друга злобными взглядами. — Я не знаю, во что вы там играете, но в последнее время я всё чаще слушаю, как он жалуется на твоё невыносимое эго и дерьмовый характер. Возможно, не очень удовлетворительны эти твои игры. Джереми пытается сосчитать до десяти, чтобы успокоиться, но толку никакого. Кроме того, его бесит то, что Мэй выглядит спокойным и собранным. Что вообще нужно сделать, чтобы он наконец сорвался? Джереми ужасно хочет это выяснить, но, к сожалению, они всё ещё в общественном месте, и вмешивать сюда полицию было бы совсем уж позорно. — Не знаю, — наконец говорит он, когда дыхание удаётся выровнять. — А что ты делаешь, чтобы Хаммонд оставался довольным? Там задействованы резиновые игрушки всех цветов радуги и много смазки? — Ну да, если под «игрушками» ты имеешь в виду старые «Хонды», а под смазкой — моторное масло. А ты что себе представил? — Так. — Кларк внезапно отставляет бокал и встаёт. — С меня хватит этих ваших детских разборок. Спокойной ночи, джентльмены. После его ухода они молча сидят с минуту. — Полируете и макаете палочки, значит? — предлагает Джереми после паузы. — Да пошёл ты, — огрызается Мэй, тоже встаёт и уходит, не сказав больше ни слова. Джереми разглядывает свой пустой бокал. Яхты завтра точно не будет — ни с молодёжью, ни с Мэем. Зато будет выпито много отличного вина, накопившегося в мини-баре.   Худшее во всей этой истории — это то, что на самом деле Джереми втайне нравится Джеймс Мэй. Нравятся его передачи, нравятся его статьи, нравится его странное сухое чувство юмора, нравится его невозмутимая манера делать всё, что ему, блин, заблагорассудится, и клал он на чужое мнение. Нравятся его разнообразные таланты и его умения, его ужасный вкус в одежде и эта проказливая мальчишеская улыбка — всё существование Джеймса грёбаного Мэя довольно симпатично, размышляет Джереми, допивая вторую бутылку розового вина. И ведь не то чтобы он никогда не пытался с ним подружиться. Его первой кандидатурой на место второго ведущего Top Gear был именно Мэй, и он всеми силами уговаривал продюсеров и начальство BBC, что Джеймс — это именно то, чего шоу не хватает. Только, конечно, он забыл убедить самого Джеймса, решив почему-то, что вести Top Gear — предел всех мечтаний. Но, очевидно, нет. Джереми не может точно указать момент, когда их приятное, пусть и мимолётное знакомство превратилось в колючую и бесконечную пикировку — в статьях, в эфирах, в интервью. И, разумеется, всё это только подогревается каждой случайной встречей на каких-нибудь вечеринках или в коридорах BBC. И при всём при этом Джереми не забывает ни на секунду, что Джеймс Мэй ему до ужаса нравится. Даже когда тот выводит его из себя до белого каления своими подколками — особенно тогда. Всё это лишь добавляет остроты к непреходящему желанию Джереми трахнуть его до потери сознания. Ну ладно. Хорошо. Да. Джереми невыносимо хочет Джеймса Мэя. И, возможно, Мэй об этом знает. Возможно, именно это стало причиной, по которой он отказался от участия в Top Gear. Возможно, именно поэтому он такой колючий и язвительный в его присутствии. Может, Джереми когда-то сболтнул что-то лишнее, выдал своё желание, а может, на одной из вечеринок был слишком пьян, чтобы держать руки при себе. В любом случае, он, по всей видимости, где-то облажался, что и вызвало враждебность. А потом гордость не позволила просто взять и спросить, что именно пошло не так.   С похмелья и чувствуя себя дерьмово, Джереми весь следующий день проводит на затенённом балконе, курит и смотрит на птиц. Когда жара и скука выгоняют его обратно в номер, он достаёт ноутбук и ещё пару часов пытается придумать хоть что-то действительно захватывающее из своей жизни. Но мысли, раздражающе упрямо, всё равно возвращаются к машинам, которые он водил, шоу, которые от так и не сделал, и к отпускам с Эдрианом. Он воображает, как Мэй хохочет, и едва не швыряет ноутбук в стену. Он даже не рискует выйти на обед, заказывает еду в номер и решает посмотреть французское артхаусное кино. В конце концов, оно такое же дерьмовое, как и его настроение.   *   Джеймс не слишком-то хорошо проводит отпуск. Всё началось с отчаянной попытки свалить к чертям из Лондона и от Сары, которая наконец-то поняла, что Джеймс — совсем не мужчина её мечты. И с того момента всё стало только хуже. Джеймс знает, что Оз, благослови его Господь, изо всех сил старается отвлечь его от жалости к себе, но, к сожалению, это не работает. Честно говоря, это не сработало с самого начала. Джеймс быстро это понял и решил просто систематически напиваться в хлам каждую ночь, просыпаясь с адским похмельем на следующий день — в общем-то, он мог бы делать то же самое дома, только без надоедливого коротышки, втирающего ему всякий бред, и без необходимости бриться каждое утро. Когда они добираются до Сен-Тропе, дерьмовое настроение Джеймса понемногу начинает рассеиваться — скорее всего, потому что все его чувства окончательно утонули в вине, и даже случайная встреча с Кларксоном не заставляет его немедленно пойти в порт и сигануть с пирса. Напротив, это его даже немного взбадривает — знакомый укол адреналина пробегает по венам. Может, Джеймсу просто нужно хорошенько посраться с кем-нибудь, кого не жалко будет потом втаптывать в грязь. Может, это даже своего рода терапия. Конечно, он как-то забывает, что Кларксон тоже не прочь втоптать его в грязь.   — Ты ещё менее выносим сегодня, чем в последние две недели, — раздражённо замечает Оз, когда Джеймс в очередной раз игнорирует его попытку завязать разговор. — Ты вообще собираешься хоть как-то отвлечься? Джеймс пожимает плечами, закуривая очередную сигарету. — Вселенная явно хочет, чтобы я страдал. Кто я такой, чтобы спорить? Оз фыркает. — Чепуха. Мы прекрасно проводили вечер, пока ты нарочно всё не испортил, чтобы снова пожалеть себя. Удивительно, что он тебе по морде не заехал. Я бы заехал на его месте. Ну, может, Джеймс как раз на это и рассчитывал. — А вообще, почему вы всё время грызётесь? — спрашивает Оз после долгой паузы. — Он же вроде предлагал тебе место в Top Gear, когда всё только начиналось? Джеймс морщится — тема неприятней некуда. Но если уж он расплачивается за то, что был редкостным придурком, пусть получает сполна. — Я отказался, — мрачно говорит он. Оз тяжело вздыхает. — Ну, это ясно, но почему? Почему, правда? Потому что его позвали только когда другой парень не подошёл? Потому что его уже один раз уволили из Top Gear, и он не хотел снова через это проходить? Потому что он весь 2002-й пытался затащить Хаммонда в паб, а тот только отмахивался, говорил, как у него нет времени, и как весело работать с Кларксоном над его новым проектом? Иными словами — потому что Джеймс был мелочный, самодовольный, ревнивый и упрямый до идиотизма? Или потому, что он всю жизнь всё сам себе портил, и это стало его зоной комфорта? Объяснило бы и Сару. Не удовлетворяя любопытство Оза, Джеймс встаёт и идёт за бутылкой вина из холодильника. Полдевятого. Самое время напиться.   На следующий день он обнаруживает, что Оз укатил с той милой дамой с винодельни, и надеется, что это займёт беднягу хотя бы на пару дней. Он, несомненно, заслужил передышку от общества Джеймса. Нечем заняться, а напиваться одному в гостинице — уж слишком жалкое дно, которое Джеймс пока не готов пробить. Он бреется и выходит прогуляться. День жаркий и погода отличная — Джеймс надеется, что Кларксон загорает на своей яхте и их пути не пересекутся. Он фыркает, вспоминая приглашение: наверняка Кларксон просто хотел столкнуть его за борт и посмотреть, как его сожрут акулы. Джеймс покупает мороженое в честь своего чудесного спасения от неминуемой ужасной гибели и усаживается на набережной, решив, что на яхты с лавочки смотреть куда приятнее. Весь день он проводит на улице: гуляет, разглядывает витрины, кое-что покупает, берёт немного вина — для Оза и в свою коллекцию. К ужину, а особенно после, он чувствует себя заметно лучше. И ощутимо виноватым, ведь он, без сомнения, вёл себя как законченный мудак по отношению к Кларксону. Ему бы извиниться. И вручить ему ту бутылку розе, которую он будто бы случайно купил — хотя, скорее всего, подсознание знало, что делало. Вооружившись этим самобичующим намерением, Джеймс возвращается в отель, хватает розе, собирает волю в кулак — и идёт стучать в дверь Кларксона. Долгое время ничего не происходит, но, похоже, Кларксон ещё не ушёл на свой одинокий ужин. — Мэй, — говорит он, открывая дверь. Он выглядит удивлённым и хмурым. — Чем обязан сомнительному удовольствию? Джеймс выставляет бутылку вперёд, почти как щит. — Я пришёл извиниться. Вчера я вел себя абсолютно невоспитанно, полностью признаю. — Он замолкает, пока Кларксон переводит взгляд с него на вино. — Просто возьми это, и пусть моя совесть успокоится. Кларксон снова смотрит прямо на него, глаза у него неприятно пронзительные. — Зайдешь? Джеймс колеблется. Не лучшая идея, и приглашение явно не продиктовано внезапной дружелюбностью. Но если Кларксон хочет помучить его в придачу к вину — что ж, он это заслужил. Он входит в номер и сразу попадает в полнейший бардак, явно устроенный человеком, проведшим весь день в помещении. Под столом валяются две пустые бутылки из-под вина, по телевизору крутится непонятное французское артхаусное кино, а освещается всё одной тусклой лампой у кровати. — Веселишься? — спрашивает Джеймс и тут же прикусывает язык. Он ведь пришёл с белым флагом, а не чтобы снова практиковаться в сарказме. Кларксон фыркает. — Видишь сам — просто праздник какой-то. Даже твоя компания сейчас приятнее, чем ещё одна минута этой ахинеи. — С явным удовольствием он выключает телевизор. — Розе? — спрашивает, разглядывая бутылку. — Ты, я смотрю, постарался. Джеймс устраивается в кресле, которое единственное не занято одеждой, ноутбуками или сумками. — Так что ты это… цени. Он не совсем понимает, почему настроение Кларксона сменилось с вчерашнего весёлого на сегодняшнее мрачное. Неужели Джеймсовы колкости и ехидные замечания могли задеть его так глубоко? Это же их обычная манера общения, разве нет? Он не может представить, чтобы Кларксон каждый раз запирался в комнате с выпивкой и отвратительными фильмами после пары остроумных подначек — и ведь прошлый вечер отличался только тем, что Джеймс был сентиментальным, а значит, абсолютно несмешным засранцем. Или всё дело в книге? — Я не всерьёз насчёт твоей автобиографии, — говорит он, пока Кларксон разливает вино. — Я, может, даже получу удовольствие от чтения. Просто сделай её короткой, — добавляет он, не удержавшись. Кларксон усмехается с кривой ухмылкой: — Ну, я переоценил свои силы. Сегодня попытался начать её писать — и выходит она как раз короткой. Джеймс моргает: — Только не говори, что это из-за того, что я сказал. Я не вынесу бремени такой власти. Кларксон хмурится: — Да конечно не из-за тебя. У меня уже месяц ступор, просто подумал, что смена обстановки поможет. Ну, с этим жить легче. Ему ужасно хочется съязвить о том, что для такого плодовитого автора это, должно быть, значит, что жизнь у него не слишком вдохновляющая — но это испортит его робкие попытки наладить перемирие. — А ты чего, блядь, такой мрачный, а? — неожиданно спрашивает Кларксон, по-прежнему жестоко проницательный. — Я вот не могу писать — а у тебя что? Джеймс ёрзает на стуле. Только Оз знает про Сару — Джеймс не горел желанием докладывать всем о том, что снова облажался в отношениях. Но Оз пытался его утешить, а это бесило. Может, полное отсутствие сочувствия у Кларксона как раз хорошо будет сочетаться с Джеймсовым самобичеванием. — Девушка меня бросила, — говорит он без вступлений, как будто ныряет в ледяную воду. — Ты просто оказался не в том месте и не в то время. Кларксон долго смотрит на него. — Мне жаль, Джеймс, — наконец говорит он, и голос его звучит куда мягче, чем Джеймс ожидал. — Хреново, конечно. И тут Джеймс осознаёт: Кларксон никогда не называл его Джеймсом. Почему-то именно эта деталь сейчас заслоняет собой всю горечь расставания. Когда тишина затягивается, Джеймс пожимает плечами: — Должен был бы уже привыкнуть, меня столько раз бросали. Но мы были вместе семь лет, я начал верить, что это всерьёз. Кларксон фыркает: — Женщины так не думают. Чем дольше вы вместе, тем меньше им это нравится. Ты думаешь — всё идеально, всё устроено, всё спокойно. А она смотрит на твою довольную рожу и думает: почему я трачу лучшие годы на вот этого мудака? Джеймс усмехается: — Тебе-то, блять, откуда знать, ты же счастливо женат, придурок ты невыносимый? Кларксон меняется в лице: — «Женат» — это, скажем так, с натяжкой. А «счастливо» — это откровенная ложь. Теперь очередь Джеймса смотреть на него с удивлением. Он бы никогда не догадался, что в доме Кларксона что-то не так. Может, они держат фасад ради детей. На этом фоне Джеймс даже рад, что ни он, ни Сара никогда не хотели детей. — Тебе повезло, что у вас не было детей, — говорит Кларксон как по команде. — Последнее, во что они должны быть втянуты, — это родительские проблемы. — Кате всего девять. Сколько ты ещё собираешься притворяться, что всё нормально? Лицо и плечи Кларксона выражают абсолютное несчастье, и Джеймс жалеет, что задал вопрос. — Наверное, пока всё не станет совсем невыносимо. Или пока Франси не найдёт кого-то, ради кого стоит прекратить этот спектакль. — Не ты? — Сомневаюсь. Они снова молчат, вино уходит быстро. На самом деле, сейчас им бы следовало пить водку — в холодильнике точно должна быть хоть какая-то. Он озвучивает эту мысль, и Кларксон охотно кивает. Ну да, нажраться вусмерть с кем-то таким же несчастным, если не более, определённо проще — и чувствуешь себя менее дерьмово. Джеймс приносит водку и все прочие крошечные бутылочки, разбрасывает их по кровати перед Кларксоном и сам плюхается рядом — стул вдруг кажется слишком далёким. — Ты назвал меня Джеймсом, — вспоминает Джеймс, когда мини-бутылка водки, а за ней и виски, оказываются на полу пустыми. — Это странно. Кларксон хмурится: — Я не называл. — Его лицо как будто расплывается, думает Джеймс, делаясь приятно мягким. — Я никогда не называл тебя Джеймсом. — Называл, когда сказал, что тебе… меня жаль, — говорит Джеймс с трудом. Ему тепло, он расслаблен, месяц депрессии куда-то уплывает, уступая место той самой непрошеной симпатии, которую Кларксон почему-то вызывает. Если бы Джеймс только мог понять, как это вообще возможно — и может быть, всё дело в том, что он назвал его Джеймсом. Джеймсу хочется это понять. — Надо было сказать «Мэй» и назвать меня придурком. А не жалеть. — Я, между прочим, искренне тебя пожалел, неблагодарный ты придурок! — огрызается Кларксон. — Мэй, — добавляет он после паузы, и Джеймс хихикает. Он откидывается на спину на огромной кровати, потолок будто плывёт — или это сама кровать плывёт. Было бы неплохо забраться на ту яхту и уплыть куда-нибудь к чёрту, не думая о неверных женщинах и всём том страдании, которое они приносят. Джеймс закрывает глаза — ему хочется спать, и впервые за последний месяц он не чувствует себя отчаянно несчастным. Когда что-то мягко касается его лица и волос, ему не приходит в голову открыть глаза и проверить, что это. Это приятно, когда до тебя дотрагиваются, ласкают даже, нежно и неуверенно, как будто боятся спугнуть. Джеймс улыбается, впервые в жизни мысленно применяя слова «неуверенно» и «нежно» к Кларксону, но, кажется, тот сегодня полон сюрпризов. Он настолько пьян, что вся странность ситуации доходит до него только тогда, когда мягкие пальцы сменяются мягкими губами, а потом — поцелуем в уголок рта. Глаза Джеймса распахиваются. — Ты меня целуешь, — говорит он Кларксону, ошарашенный. — Ну, ты вроде бы не был против, — отвечает Кларксон, выглядя слегка смущённым. Трудно сфокусироваться на нем, потому что он очень близко и потому что Джеймс переполнен алкоголем. — Я не возражаю, — отвечает он, усмехаясь, — Никогда бы не подумал, что ты не будешь возражать. Это, похоже, озадачивает Кларксона, и он смотрит на Джеймса таким же расплывчатым взглядом. Затем он мограет, пожимает плечами и целует Джеймся снова, по-настоящему. Джеймс, может быть, и пьяный, и отношения у них с Кларксоном не самые лучшие, но у него так долго не было секса и он так сильно хочет, особенно потому, что это предлагает сам Кларксон. — Джереми, — мурлычет он между поцелуями, словно экспериментируя и пробуя его имя. — Джереми. Похоже, Кларксону это нравится, он улыбается, касаясь кожи Джеймса и запуская ладонь под его рубашку. — Оставь это до того момента, когда твой член окажется у меня в глотке, — говорит он. От этого обещания Джеймс кусает губы и выгибается под горячими ладонями.   Джеймс просыпается с монструозным похмельем, с тошнотой, покрытый спермой и с чем-то твёрдым, неудобно давящим в бок. Спермой Джереми Кларксона, если быть точным, пока сам источник этой субстанции лежит рядом лицом в подушку и тихо похрапывает. Джеймс нащупывает часы — те показывают четыре… утра, наверное. Твёрдая фигня, давившая в бок, оказывается маленькой бутылочкой — ещё полной. Джеймс отодвигает её в сторону. Он какое-то время лежит неподвижно, пытаясь собрать мысли. Какого, мать его, хрена они это сделали? Ну, у Джеймса был конкретный спермотоксикоз, одиночество и загнанное куда-то на дно, но никуда не девающееся влечение к этому идиоту — это объяснимо. А вот каковы отмазки у Кларксона? Джереми, — вспоминает он, как звал его не раз за последние часы. И не только «Джереми», но и «да», и «ещё», и «ах, блять». Вернуться в Лондон, к ядовитым подколкам и тихой, но упорной войне за Хаммонда кажется не самой радужной перспективой, но Джеймс не видит другого выхода. Лучше избавить их обоих от по-настоящему неловкого разговора — с этой мыслью он с трудом поднимается. Джереми — чёрт, Кларксон — шевелится, что-то недовольно бормочет, но просто переворачивается на бок и снова затихает. Джеймс смотрит на него какое-то время: свернувшийся клубочком, в мятой футболке и в одном носке, он выглядит и смешным, и трогательным. Почти уязвимым — совсем не тем Кларксоном, к которому Джеймс привык. И не тем, которого знает весь мир. И Джеймс не хочет знать вот этого — Джереми, потому что это заставляет хотеть слишком многого, нереального и невозможного. Он собирает одежду, натягивает джинсы и тихо выскальзывает из номера, даже несмотря на то, что в коридорах, скорее всего, никого и не встретит. Наверняка утром будут рейсы до Лондона, думает он. Лучше вылететь первым же и уехать прежде, чем это нереальное начнёт в нём укореняться. Как, блять, он умудрился развалить одни отношения и угробить другие всего за месяц — для него самого загадка. Но, впрочем, он всегда был крут именно в том, чтобы разрушать хорошее и портить остальное.   *   В течение следующих двух недель Джереми пребывает в состоянии стойкого и тяжёлого охуевания. Во-первых, он переспал с Джеймсом Мэем, которому, судя по всему, это очень понравилось. Во-вторых, Джеймс Мэй, которому это очень понравилось, устроил акт исчезновения и полностью пропал с радаров Джереми. В-третьих, радары Джереми, кажется, больше ни на что не настроены, кроме как снова найти Джеймса Мэя и заставить его понаслаждаться ещё. В-четвёртых, всё это вообще бессмысленно и вызывает приличную головную боль. Он пытается ему позвонить — потому что, конечно же, у него есть номер Джеймса, хоть он и не признался бы в этом ни перед кем — но Джеймс игнорирует вызовы. Он пытается нагрянуть без предупреждения, только чтобы обнаружить, что либо никого нет дома, либо кто-то очень старательно делает вид, что никого нет. Что, блять, не так с Джеймсом, Джереми не понимает. Ни один из них не связан никакими обязательствами. Ни один вроде бы не против мужского секса. Никто из них не выглядел особенно подавленным или испытывающим отвращение о того, что они этим занимались друг с другом. Держать всё в секрете, если уж на то пошло, — не такая уж проблема, в конце концов. А если Джеймс резко передумал, потому что его только что бросили, и он не хочет начинать новые отношения… ну, а кто, блин, сказал, что это вообще будут "отношения", с Джереми-то?! (Не то чтобы Джереми был против, но это уж как-то слишком самоуверенно со стороны Мэя). — Ты Мэя не видел в последнее время? — спрашивает он у Хаммонда, когда они встречаются на съёмке, спустя неделю с начала всего этого безумия. Хаммонд хмурится подозрительно: — Нет. А что? Джереми хмыкает и пожимает плечами. Он не думает, что Джеймс вот-вот вскроет себе вены или уедет в Зимбабве, но вполне способен, например, ковыряться в сотне своих ржавых мотоциклов, в полном одиночестве и пережёвывать свои мысли по кругу. — Навести его, — говорит он нехотя. Мысль о Джеймсе, тоскующем в полном одиночестве, его раздражает. Хаммонд таращится: — Ты серьёзно хочешь, чтобы я пошёл и потусил с Мэем? Ну да, просьба нестандартная, согласен. Но Джереми, если честно, уже устал от этой ссоры, которая, по сути, ни о чём. — Он расстался с девушкой, — говорит Джереми. — Думаю, ему бы не помешала компания. — Он расстался с девушкой?! — Хаммонд округляет глаза до комического размера. — Кто тебе сказал? Блять. Ну, это уже вина самого Джеймса, что он ничего не рассказывает даже друзьям. — Он сам, — отвечает Джереми. — А теперь, может, перестанем сплетничать и пойдём уже снимать? — Он тебе сказал? — Хаммонд не отстаёт, пока Джереми направляется к съёмочной команде. — Хватит повторять за мной, — раздражённо бросает Джереми. — И садись в машину.   Не стоило было впутывать Хаммонда, мрачно думает Джереми, когда съёмки заканчиваются, а вопросы снова начинают звучать. Он представляет, как рассказывает Хаммонду, что они с Джеймсом спят друг с другом, и передёргивается. Возможно, решение Джеймса всё это замять было всё-таки верным. Занятый Джеймсом, его чёртовыми заморочками и их совместными проблемами, поиском сезонного третьего ведущего и наскоро написанными сценариями, Джереми совсем не следит за Хаммондом и его дебильными идеями. Он знает, что там где-то маячит реактивная машина, и Хаммонд мечтает облизать её с ног до головы, но следит недостаточно, только бросает, что это пиздец как опасно и, скорее всего, плохо кончится. Он совсем не ожидает звонка от чрезмерно спокойного Энди. Всё становится чересчур и сразу, и внезапно Джереми оказывается полностью, до одури, потерянным.   Перед ним появляется пенопластовый стаканчик кофе, но Джереми нужно несколько секунд, чтобы сообразить, что он — для него. — Мэй, — удивлённо произносит он, когда замечает, что это действительно Мэй держит стакан, терпеливо ожидая. — Услышал по гребанному радио, — говорит Джеймс, усаживаясь рядом с Джереми на неудобный пластиковый стул в комнате ожидания. Выглядит он уставшим и серым. — На кой хрен ты позволил ему сесть за руль этой штуки? Джереми ёрзает, переполненный виной. — Я не позволял. Он просто делает всё, что ему на хрен вздумается. Джеймс смотрит на него холодно, без особого сочувствия. — Если бы ты сказал «нет», он бы не стал. Он думает, ты пукаешь радугой и что солнце встаёт только потому, что ты проснулся. Нужно было просто сказать «нет». Джереми морщится, признавая поражение. — Надо было, — говорит он. Он даже не пытается найти ещё какие-то отмазки, вроде того, что у него были другие дела. Тут нет оправданий. Он виноват — и больше никто. Джеймс вздыхает. — Ну, он крепкий маленький идиот. Выкарабкается, назло всему. Джереми благодарно кивает. Сейчас он бы не вынес настоящей отповеди от Джеймса. Через несколько минут ему предстоит зайти в палату — к призрачному, неподвижному Хаммонду и неестественно бодрой Минди — и изобразить уверенность, а не быть на грани срыва со слезами на глазах. — Ты был у него? — спрашивает Джереми, когда допивает кофе и чувствует себя немного собраннее. Встаёт, надеясь, что Джеймс пойдёт с ним. Джеймс качает головой, тоже поднимаясь. — Пошли тогда. Энди вырывается из лап прессы минут на десять, чтобы узнать последние новости, и бросает на них — сгрудившихся у кровати вместе с Минди — удивлённый взгляд. Джереми не понимает, чему тут удивляться: даже если бы они и впрямь ненавидели друг друга, жизнь Ричарда всё равно важнее всех этих мелких ссор. День тянется бесконечно. Ночь — тоже. Джереми не понимает, как Минди удаётся так уверенно улыбаться час за часом, словно она на сто процентов уверена, что всё будет хорошо. Наверное, просто не даёт себе даже тени сомнения. У Джереми такой силы воли нет, как и у Джеймса, который уходит на перекур и не возвращается так долго, что Джереми отправляется его искать. Джеймс криво улыбается, когда Джереми наконец находит его на парковке. — Последняя, — говорит он, помахав сигаретой. Джереми прикуривает свою. — Сколько уже этих «последних» было? — Примерно пять. Вот бы они были из тех, кто обнимается. Сейчас Джереми определённо не помешали бы объятия — но он знает, что Джеймс терпеть не может всё это случайное касание, даже от лучших друзей не выносит лишней фамильярности. Стоять рядом и курить — утешение слабенькое, но, когда они возвращаются, у Джереми в голове яснее, а грудь сжимает не так сильно.   Со временем Хаммонд идёт на поправку и начинает заявлять, что хочет продолжать съёмки — и в голове у Джереми оформляется идея. Блестящая. Потенциально катастрофическая. Но насколько всё может пойти плохо, в самом-то деле? Уж точно не хуже, чем сидеть в их унылом, безжизненном офисе, с висящим на волоске шоу, Ричардом где-то в глуши на грани паники, и Джеймсом, снова избегающим Джереми — теперь, когда непосредственная угроза миновала. Он не рассказывает никому об этой идее, отвечает уклончиво Энди каждый раз, когда тот поднимает вопрос о будущем шоу. — Посмотрим, — говорит он на каждый вопрос. — Надо сперва убедиться, что Хаммонд может заучивать реплики и отличать коробку передач от ручника. Энди фыркает: — Это техническая мелочь. А что насчёт третьего ведущего? Сценариев? Машин? Джереми отмахивается. — По одному, пожалуйста. — Я имею в виду, мы могли бы сделать сезон без третьего колеса. Сфокусироваться на вас двоих, подогнать под это сценарий — аудитории должно понравиться. Джереми хмыкает. — У меня есть идея получше. — И что за идея получше? — с тяжёлым вздохом спрашивает Энди, уже порядком раздражённый. — Увидишь. Энди сопит и в конце концов уходит, махнув рукой. Но дело в том, что сам Джереми не уверен, сработает ли его затея. Конечно, он будет пробовать и пробовать снова, пока его буквально не выкинут, но в этот раз он сделает всё, что в его силах, чтобы получить то, чего хочет.   Весь месяц после аварии Ричарда Джеймс избавлен от лицезрения рожи Кларксона где бы то ни было. Его нет по телеку, он не пишет никаких статей, он не звонит Джеймсу по какой-нибудь идиотской причине, как это было после Франции, они даже случайно не пересекаются — ни в коридорах Би-би-си, ни в ресторанах. Так что, с Сарой выбывшей из игры, Хаммондом где-то на терапии, Озом, ухаживающим за своей новой подружкой из Сен-Тропе, Колином, вечно занятым, и Кларксоном, предположительно, наконец-то спустившимся в ад, где ему и место, Джеймс чувствует себя довольно одиноко. И это ощущение ему незнакомо — Джеймс любит бывать в одиночестве, он даже радуется, когда люди сваливают. Но теперь, когда все действительно свалили, он ощущает горечь и хандру. Что еще хуже — у него нет никаких новых проектов. Видимо, он подхватил творческий ступор от Кларксона, как какую-нибудь мерзкую ЗППП, так что даже за работой не спрятаться и не пересидеть это всё. Ну, по крайней мере, пить он больше не начал. Вернее, не больше обычного. Сначала тот невероятно неудобный секс, потом идиотизм Хаммонда — и вот он, на грани алкоголизма, но всё же не за гранью. Хотя Джеймс не может не думать, что многие вечера переносились бы куда легче, если бы он встречал их в состоянии полного алкогольного выноса. В один из таких вечеров он торчит в гараже, делая свою неисправимую «Хонду» ещё менее исправной, по всему виду, — злится по-настоящему и, топая, возвращается в дом с твёрдой уверенностью, что тут уж точно не обойтись без выпивки. Но не может — потому что, едва ступив в кухню, весь в машинном масле и пыли, он видит, как Кларксон подходит к его крыльцу с мрачным, тяжелым выражением лица. На мгновение Джеймс замирает, парализованный: наверное, снова что-то с Ричардом. Поэтому не реагирует, когда звонок раздается. Ну, если уж слушать, то хотя бы на пару секунд позже. Когда звонят в третий раз, Джеймс собирается с духом и идет открывать дверь. Они смотрят друг на друга в молчании. — Это Хаммонд? — спрашивает Джеймс, чувствуя, как внутри всё леденеет. Кларксон хмурится, моргает, потом резко трясет головой. — Господи, нет. Ну... в некотором роде. Можно войти? Сбитый с толку, но уже без каменного ощущения в животе, Джеймс отходит в сторону, позволяя Кларксону ворваться в дом. Он тут же становится крошечным — дом, не Кларксон — и Джеймсу становится тесно. — Из какой дыры своего подземелья ты вылез? — учтиво спрашивает Кларксон, оглядываясь с любопытством и бросая на Джеймса мимолетный взгляд. — Ты выглядишь как хиппи. Джеймс косится на свою застиранную футболку и джинсы в дырках, смущённо откидывает отросшую чёлку с лица. — Хиппи — не единственные с длинными волосами. Я — прог-рок. Кларксон фыркает. — Я оскорблён от имени прог-рока. На кухне Кларксон самовольно садится, а Джеймс остаётся стоять напротив, скрестив руки. — Ну? — подталкивает он. — Ну, я пришёл предложить тебе работу. Снова. Это последнее, что Джеймс ожидал услышать. — Какую работу? — тупо спрашивает он. Кларксон фыркает. — Ту, от которой ты отказался, когда я предложил в первый раз. Я хочу, чтобы ты стал нашим третьим ведущим. Хотя бы на один сезон. Ты готов хотя бы выслушать мои доводы, прежде чем скажешь мне идти на хрен? Джеймс так сбит с толку, что автоматически кивает, садясь рядом. Кларксон немного оживляется. — Как я и сказал, это отчасти из-за Хаммонда. Не только из-за него, но в первую очередь ради него. Это начинает иметь смысл, думает Джеймс, хотя без особого энтузиазма. — Я еще никому не сказал, потому что не знал, откажешься ли ты снова. Уилман хочет, чтобы какое-то время это были только я и Хаммонд, но это не сработает. Я не могу постоянно отслеживать его настроения и потребности, а он бы всячески пытался скрывать их от меня, если я слишком настойчиво начну его пытать. А с временным ведущим он бы стал еще более закрытым или слишком старался выглядеть сверхчеловеком. Нет, должен быть кто-то другой, кто будет на страже, но кто-то, кому он доверяет, и кто действительно заботится о этом маленьком идиоте. И я действительно считаю, что это ты. Ну, если бы Джеймс попробовал отказать после такой речи, он бы просто выглядел как придурок. Особенно с учетом того, что Кларксон оставил все годы их вражды позади, чтобы снова сделать это предложение ради Ричарда. — Ты говорил, что были и другие причины, — спрашивает Джеймс, прежде чем сказать «да». Потому что, конечно, он скажет «да». Кларксон кивает, но выглядит немного менее уверенным. — Да, есть несколько. Одна из них — откровенно говоря, я устал от постоянных ссор с тобой, без всякой на то причины. Другая — я думаю, ты лучше всех других ведущих впишешься в шоу. Особенно поскольку место третьего ведущего всегда было твоим с самого начала. Джеймс снова чувствует себя ошеломленным и немного смущенным. — Ты сначала пробовал Доу, прежде чем предложить мне шанс, — возражает он, отказываясь принимать бессмысленную лесть Кларксона. Это вызывает недовольство. — Нет, ты был первым и единственным кандидатом в моем списке до того, как мы вообще начали. Это Би-Би-Си не хотело тебя, предложив нам женщину, а потом угрожая, что не дадут нам снимать ничего, если мы не наймем кого-то... безопасного. Не еще одного едва вменяемого нарушителя порядка, как они выразились. — Едва вменяемый нарушитель порядка?! — возмущается Джеймс, заставляя Кларксона ухмыльнуться. Затем он задумывается над всем этим, смущение медленно охватывает его. — Ну, они знали, почему тебя уволили из «Автокара», и видели тебя на старом Top Gear, и что важнее, они видели твою пробы для моего Top Gear. Как я и сказал, все это делает тебя идеальным в моих глазах, но неприемлемым в их. Джеймс фыркает, его уши начинают пылать больше, чем ему хотелось бы. Он не только был высокомерным идиотом, отказав Кларксону, но теперь ему нужно жить с мыслью, что их тайная симпатия друг к другу взаимна. И это может привести к... разным вещам, возможно. Поскольку уже был прецедент. Он прочищает горло. — Ладно, — говорит он наконец, — Когда мне подписывать документы? Сразу же Кларксон расцветает улыбкой, снова становясь Джереми, и сердце Джеймса начинает биться быстрее и совершенно не по-мужски. Эта улыбка еще никогда не была направлена на него, и Джеймс понимает, что он сделает все возможное, чтобы снова увидеть ее. Ну, черт.   Они снова напиваются — ну, по крайней мере, пытаются — после того как Джереми предлагает отпраздновать новое рабочее место Джеймса. После половины бутылки Джереми встаёт помочь с закуской, заявляя, что Джеймс и трезвый-то слишком неуклюж, чтобы доверить ему нож, и буквально через три секунды, как-то внезапно и необъяснимо, они целуются до одури, и у Джереми стоит так, что аж в глазах искры. Джеймс оказывается на кухонной столешнице, с раздвинутыми ногами, а Джереми — между ними. Джинсов слишком много, всё мешает, но это всё равно идеально. Пока он занят тем, что облизывает Джеймсу ключицу, он даже не замечает, как его ширинка оказывается расстёгнутой — совсем не неуклюже — но он точно замечает горячую ладонь, обхватывающую его болезненно ноющие яйца. — А ты не тратишь время на всякую херню, — выдыхает Джереми. Он замирает, наблюдая, как его член скользит в маслянистом кулаке — туго, уверенно, так, что у него подкашиваются ноги. — Я бы с удовольствием посмотрел, как ты кончаешь, — говорит Джеймс, задыхаясь, — но если ты прямо сейчас до меня не дотронешься, я просто взорвусь. Мозг отключен, но как-то Джереми умудряется выровнять их бёдра, взять их обоих в кулак и дать Джеймсу откинуться назад, выгнувшись в ладонь так откровенно, будто это какая-то потаённая порнографическая фантазия самого Джереми — кудри падают на лицо, грязные пятна от масла на коже, румянец до сосков, стон с каждым движением руки — всё это чересчур охуительно, чтобы длиться долго. После того, как всё заканчивается, они валяются, улыбаются друг другу застенчиво, заказывают индийскую еду, допивают вино и перебираются на диван, где наполовину смотрят Where Eagles Dare, наполовину дремлют, обмениваясь комментами, когда какая-нибудь сцена того требует. От врагов до... не врагов — довольно резкий переход, лениво размышляет Джереми, хотя, с другой стороны, не такой уж и неожиданный. В каком-то смысле они всегда были на одной волне, изучая друг друга вдоль и поперёк в поисках слабостей и изъянов, а теперь всё это больше похоже на примирение с другом, чем на сближение с давним соперником. Может, в этом и есть какая-то судьба. — Уже поздно, — говорит Джеймс, зевая, когда идут титры. — И мне кажется, ты ещё недостаточно меня любишь, чтобы остаться — говорят, моё храпение сродни апокалипсису. К тому же я всё ещё грязный, — бормочет он, косо глядя на себя и морщась. Джереми смеётся и тратит немало времени, целуя Джеймса и все его морщинки, но всё же воспринимает тонкий намёк и прощается. — Я пообещал детям провести с ними выходные, но в понедельник вернусь и лично доставлю тебя к Тётушке подписывать контракт, — говорит Джереми на выходе. — А то ты наверняка заблудишься, попадёшь под подводную лодку или отвлечёшься на какого-нибудь козла. Джеймс на это улыбается до невозможности мило, глаза светятся, но Джереми держится стойко и целует эту улыбку всего один раз. *   Почему-то в этот раз личность третьего ведущего — большая тайна. Ричард не может не напрягаться, потому что он знает Джереми, знает Уилмана — это парочка злобных ублюдков, и вполне вероятно, они собираются выставить Ричарда полным идиотом. — Это девушка, да? — спрашивает он Уилмана по пути к квартире Джереми. — Какая-нибудь суперсекси, и всё это — извращённое "с возвращением". Уилман фыркает: — Ну, если говорить с точки зрения Джереми — ты недалёк от истины. Ричард хмурится, стараясь не вникать слишком глубоко, потому что с мозгами у него пока всё ещё не в порядке. — Так, — говорит Джереми, как только открывает дверь и впускает их с Уилманом. — Я, значит, постарался, и вы это лучше оцените. И вообще, я больше никогда не буду подбирать третьего ведущего, так что если есть претензии — засунь их себе сами знаете куда. Ричард моргает, слегка испуганный и вконец сбитый с толку, потому что при угрожающе-деловом тоне Джереми ещё и улыбается как идиот, а Уилман рядом выглядит как мать-героиня, вымотанная ордой кошмарных детей. — О-кей, — осторожно протягивает Ричард. — Дайте мне минуту, мне надо морально подготовиться... — Да блять, — раздаётся тут до боли знакомый, слегка раздражённый голос. — Можно уже покончить с этим и пойти в паб? Я весь день развлекаю Кларксона, мне нужна пинта. Ричард хлопает глазами на Джеймса, вышедшего из кухни, скрестив руки на груди и выглядящего крайне нетерпеливым. — Да, снова я, — говорит тот, когда Ричард продолжает молчать, переводя взгляд с сияющего от гордости Джереми на хихикающего Уилмана, и снова на Джеймса. — Ты уверен, что он вообще годен для телевидения? — Я не знаю, как, чёрт тебя дери, тебе это удалось, — наконец выдавливает Ричард, указывая на Джереми. — И что тебя вообще переклинило, но... — он ухмыляется. — Это далеко не худший третий ведущий из тех, что у нас были, тут не поспоришь. — Спасибо, — хором отвечают Джеймс и Джереми — один с сарказмом, другой искренне — и может, впереди ещё куча катастроф, но будет, по крайней мере, весело. Ричард кивает сам себе, впервые с момента аварии абсолютно уверенный — он справится. И шоу — тоже. Они идут в паб.