Сто первая роза

      Когда-то я слышал, что, чтобы отпустить ушедшего, нужно написать ему письмо. Обо всем.       Я вспомнил об этом несколько недель назад и до сих пор не мог решиться. Не знаю, что останавливало меня, но я ходил вокруг да около, никак не мог подступиться к этому несчастному листу.       Это так странно. Я только обернусь, посмотрю и вижу твое лицо. Почти как живое. Подойду, дотронусь до этого проклятого стола, и чувствую, как что-то тихо, совсем слабо пульсирует. Может, мне только кажется? Я не могу не надеяться, Виктор, что это твое сердце. Кроме меня, наверное, в это уже никто и не верит. Но я не могу тебя оставить, пока не найду подтверждений тому, что ты никогда уже не вернешься.       Я ничего не сказал матери. Не хотел заставлять ее переживать. Она уверена, что ты в порядке, но замечает мое «странное замешательство», и от этого ни мне, ни ей не легче. Нужно было рассказать ей сразу. Может быть, я расскажу сегодня.       Никто другой о тебе не вспоминает, и я стараюсь не говорить без причины. Я знаю, в мое отсутствие они не скажут о тебе ни одного хорошего слова. Я не хочу подавать им поводов для обсуждения и осуждения. Ты знаешь, я на самом деле терпеть не могу их всех. Без тебя я боюсь стать одним из них. Но я постараюсь сохранить в себе хоть каплю...       Только Мэл я позволяю приходить в лабораторию, и она часто приходит. Иногда она спрашивает (мне кажется, из чистой вежливости) о твоем состоянии, а я даже не знаю, что ей отвечать. Говорю только, что все стабильно. В целом, это правда.       Но мир-то движется. Я должен помогать восстанавливать город. От Совета остались только мы с Мэл да еще двое. Погибла Кассандра Кирамман. Хорошо, что в зале в тот день не было профессора Хеймердингера, но теперь я и понятия не имею, где он. О нем ни слуху, ни духу. Он сейчас так нужен нам здесь. Как и ты. Мне не хватает вас двоих, честное слово, как воздуха. Обстановка накаляется, конфликт с Зауном назревает все больше и больше, а мы даже не можем найти преступницу, которая выстрелила в здание Совета.       Кейтлин была свидетельницей, видела стрелявшую в лицо. Она ненавидит ее и весь Заун. Хочет мести. Я пытался говорить с ней, пытался объяснить. Кейтлин спросила меня: «Но как ты можешь продолжать защищать Заун, если они убили твоего лучшего друга?» Я помню, как однажды имел последнюю дурость сморозить тебе в лицо что-то подобное. Никогда себе не прощу. Я ответил, что Заун нуждается в спасении, а не в уничтожении. Но она, похоже, не согласилась.       Я чувствую себя таким бесполезным. Вроде бы говорю, но во всем этом хаосе — кто станет меня слушать? От меня требуют решительных действий, резкого ответа Зауну, оружия! Но я не могу дать им ничего достойного, ничего достаточно эффективного и полезного для всех сторон, как бы я ни пытался. Они забывают, что я никогда не был политиком. Я и сам забываю. Распыляюсь, пытаюсь везде успеть, разрываюсь между данными обещаниями, а в итоге теряюсь окончательно. Мои дни в Совете, вероятно, и правда сочтены (пусть! оно и к лучшему). Я держусь на плаву только благодаря Мэл, наверное.       Когда-то ты сказал, что мы ученые, а не солдаты. Один, без тебя, я почему-то потерял в себе ученого. Я и предположить не мог, что со мной могло произойти что-то подобное. Но исследования встали. Мне противны теперь все мои записи, каждая страница, подписанная моим именем, точно жжется. Я даже не знаю толком, что должен теперь исследовать (да и не хочу, как бы ужасно ни звучало). Хекс-врата закрыты. Хекс-ядра больше нет. Смысла во всем этом больше нет. Тебя больше нет? Остался только этот стол в чертовой слизи и…       Я виноват. Ты просил меня уничтожить ядро, я помню. Но я не смог. Я увидел, как оно реагирует на тебя, почувствовал, и времени думать у меня не было. Чего уж, в тот момент я просто не мог ни о чем думать. Это выглядело так страшно. Эта сцена все никак не выходит у меня из головы. Я понял тогда, почему должен был уничтожить ядро, почему профессор просил нас об этом. Мы создали что-то чудовищное. Я создал. Я придумал. Если ты что-то еще чувствовал тогда, то, готов поклясться, это было нестерпимо больно. И я тебя на это обрек! Я не знаю, что переживаешь ты сейчас там, внутри, в этом коконе. Может быть, я должен был дать тебе умереть? Ты бы не мучился. Я бы не бродил вокруг, как привидение, снедаемый чувством неизвестности – оно грызет меня хуже любого пса. Я не знаю. Я не могу избавиться от чувства, что должен был оказаться на твоем месте. Я не сдержал своего обещания. Тебе данного обещания. Прости меня, Виктор.       Прошел месяц, два? А я скучаю так, будто не слышал твоего голоса долгие годы. Я постоянно верчу в руках твою трость. Боюсь, скоро начну ходить с ней, точно и сам хромаю, лишь бы не оставлять ее. Но вдруг ты очнешься, а трости не окажется рядом? Нет, мне не стоит ее отсюда забирать.       Я не могу вспомнить, чтобы писал к кому-то так долго и с таким вниманием выбирая слова. Я, наверное, никогда и не писал таких писем. Может быть, однажды ты его прочитаешь? Может, даже скажешь, что я зря так изводил себя и что ты не стоишь такого беспокойства? Почему-то я уверен, что именно так бы ты и сказал. Я был бы больше всего на свете этому рад.

— Джейс