Сто первая роза

      Сегодня я проснулся посреди ночи и опрометью помчался в лабораторию: мне почудилось, что что-то могло с тобой случиться тут. Но, к моему облегчению и разочарованию...       Теперь сижу здесь, порчу бумагу и расходую казенные чернила. На улице было очень тепло (кончается весна, представляешь?), но теперь мне холодно. Холод этот распространяется от твоей клетки, и я уже несколько раз к ней подходил, чтобы посмотреть и прислушаться. У меня у самого сердце замирает, но твое, мне кажется, бьется. Я все еще чувствую эту мерную пульсацию.       Знаешь, прошлое письмо не помогло мне отпустить тебя. Я только больше почувствовал, как мне не хватает...       Но стало легче. Будто мы поговорили. Мысль об этом успокаивает меня ненадолго. Я снова представляю, что разговариваю с тобой: я рассказываю, а ты что-нибудь отвечаешь. Почему-то мне кажется, что я знаю, как бы ты ответил, где промолчал бы, где посмеялся сам, где заставил бы смеяться меня. На самом деле, я боюсь забыть твой голос.       Вчера наконец (спустя две недели раздумий. Я стал до ужаса нерешителен) я рассказал матери о том, что с тобой случилось. Я не посмел уже ни о чем молчать, говорил точно как было, как я запомнил, и как есть. Она была в таком ужасе, плакала и твердила, как в бреду, что мои исследования магии просто не могли привести ни к чему хорошему. Раньше я ей не верил, упирался, как последний баран, но теперь вижу. И почему мне нужно было довести до такого, прежде чем я наконец понял? Да и вообще все пошло наперекосяк именно от того, что я никого не хотел слушать.       Я и теперь, честно говоря, не хочу. Все вокруг точно посходили с ума. Амбесса толком не позволяет Мэл вести дела: старшей Медарде чужда дипломатия. Она продолжает требовать от меня оружия, а Кейтлин с ней соглашается (чем я очень расстроен. Смерть Кассандры ослепила ее, я понимаю, у меня и у самого голова не на месте с тех пор). Нам, остаткам Совета, грозит серьезный раскол, которого я изо всех сил стараюсь не допустить. Но не выходит. Я вообще сейчас больше молчу. Ни с кем не охота говорить, а что ни беседа, то дискуссия, полемика, спор и чуть не драка. Мне говорят, я стал невыносим, и я, в общем-то, иногда этим даже доволен. С одной Мэл я еще могу беседовать спокойно. Она теперь и сама в "странном замешательстве" (мне очень понравилось это мамино замечание — и правда хорошо отражает состояние). Мы с Мэл теперь опираемся друг на друга, точно под нашими с ней ногами осталась последняя твердая земля. И мы должны быть такой же опорой для людей, а Совет никак не может прийти к единому решению!       Недавно я сделал для Мэл подарок: выковал для нее железную розу. Мне захотелось вручить ей что-нибудь в знак признательности за то, что она единственная, кто все еще сохраняет разум в этом хаосе. Но Мэл совершила то, чего я совсем не мог от нее ожидать: она приняла розу, смотрела на нее долго, а потом вдруг попросила меня пойти за ней. Мы шли, а я до последнего не понимал, куда. Она привела нас сюда, в лабораторию, и положила розу у твоих ног и спросила: "Ведь ты хотел бы подарить этот цветок ему тоже?" Она снова оказалась права — есть у нее такая удивительная особенность. Я задумался и ответил: "Да."       Я готов поклясться, что, останься ты в сознании, будь ты здоров, ты мог бы занять в Совете место профессора. Я убедил бы тебя и убедил бы остальных в том, что ты достоин этого. Я был бы рад видеть тебя там. Тебе хватает и знаний, и решительности, и силы духа. Ты всегда находишь выход. Если бы не твоя находчивость, не было бы ни Хекс-врат, ни всех наших чертежей и устройств, ни меня. Ты спас мне жизнь, Виктор, и чем я тебе отплатил?       Моя железная роза теперь все так же лежит у твоих ног, аккуратно, как оставила ее здесь Мэл. На самом деле, я ей искренне за это благодарен. Мне, оказывается, так важно было знать о том, что кто-то здесь еще хранит к тебе (или хотя бы ко мне, не знаю, честно) уважение. В память о погибших советниках сейчас изготавливают памятник. Говорят, уже скоро он будет готов. Сначала я хотел просить о том, чтобы для тебя тоже было место на монументе, но потом передумал. Памятник значил бы конец, значил бы, что ты навсегда ушел.       Прошло невыносимо много времени. На самом деле, я избегаю приходить в лабораторию: боюсь видеть твое лицо. Не понимаю, жив ты или нет. Мне жутко. Я оставил тут этот стол, этот гроб. Похоронил ли я тебя заживо? Господи!