На ощупь...

Тренировочный полигон базы «ОТГ-141» всегда казался отдельно живущим организмом. Деревянные мишени, мешки с песком, мокрые от пота маты и резкие выкрики инструкторов создавали атмосферу постоянной боевой готовности. Тут не было места жалости. Только дисциплина, скорость и чёткий расчёт. Но даже здесь находилось место для привычек. И одна из них — вечерние спарринги Гоуста и Соупа. — Давай, Джонни, двигайся быстрее, ты не на балете, — голос Гоуста звучал как скрежет металла по асфальту. — Балет тоже требует выносливости, Симон. Ты просто не в курсе, — ухмыльнулся Соуп, крутанув нож в руке. Они тренировались так почти каждый вечер. Их связывала не просто служба — а нечто крепкое, будто прошедшее закалку в огне. Молчаливая поддержка, редкие искренние усмешки, мгновенное понимание на заданиях. На поле боя — два взаимодополняющих зверя. Вне его — упрямая дружба, где за каждую эмоцию нужно было бороться. Иногда они шутили. Иногда дрались всерьёз. Но всегда — доверяли друг другу. — Один из нас когда-нибудь точно кого-нибудь порежет, — пробурчал Соуп, ловко уклоняясь от выпада. — Именно поэтому мы и тренируемся, чтоб не «когда-нибудь», а «никогда», — буркнул Гоуст, подбираясь ближе. Сегодня они решили попробовать ближний бой на ножах вслепую — со специальными повязками. Для реальных ситуаций, когда дым, пыль или светошумовая могут оставить бойца наедине с тенью. Сначала всё шло хорошо. Несколько лёгких ударов, уклонов, дыхание в унисон. Но на третьем раунде случилось то, чего не ожидал никто. Симон почувствовал, как Соуп сместился вправо, и, по инерции, провёл резкий удар вниз — хотел просто обозначить попадание. Но Соуп, устав от равной игры, попытался сблизиться и перехватить. Контакт. Лезвие прошло близко, слишком близко. И в тот же момент — хруст, падение, вскрик. — Джонни?! — Гоуст сорвал повязку. Кровь. На щеке. Но хуже — на веках. — Чёрт. Нет. Нет-нет-нет. Соуп сидел, схватившись за лицо, кровь сочилась сквозь пальцы. Его дыхание сбилось, а голос, обычно полный сарказма, сорвался на едва слышное: — Я… я не вижу… Мир Гоуста сузился. Только он и раненый друг. Чувство вины вцепилось в грудную клетку, как когти. Он бросился к нему, уже выкрикивая: — Медик! Быстро! У нас ранение глаз! Сюда! И пока звучали шаги медиков, в голове Гоуста звучал только один вопрос: Что, если ты ослепил единственного человека, кому по-настоящему доверял? Машина скорой помощи гудела, как осиное гнездо. Красные огни плясали по стенам ангара, вырезая из темноты лица бойцов, сбежавшихся на крик. Кто-то пытался смотреть, кто-то — не смотреть. Но почти все чувствовали — что-то пошло не так. Совсем не так. Гоуст стоял на коленях рядом с Соупом, сжимая в ладонях его запястья. Кровь на пальцах была тёплой, жгла кожу. Джонни больше не говорил — только тихо стонал, как будто голос был лишним. Он просто держался за глаза. Его лицо побелело, губы дрожали. — Он в сознании, — рявкнул медик, проверяя пульс. — Потеря крови минимальная, но повреждение век — серьёзное. Мы берём его. Саймон молчал. Он не сопротивлялся. Даже не пытался что-то сказать, когда его оттолкнули в сторону, чтобы погрузить Соупа на носилки. Только взгляд. Даже за чёрной маской можно было прочитать, как ярость в нём борется с виной. — Я поеду с ним, — сказал он глухо. — Нельзя. Мы сами. Он в надёжных руках, лейтенант, — бросил один из санитаров, закрывая двери. — Это мой человек… — выдохнул Гоуст сквозь зубы. — Я это сделал… — Именно поэтому тебе нужно остаться, — спокойно, но твёрдо ответил капитан Прайс, появившись сбоку. — Чтобы не наломать ещё больше дров. Машина взревела и тронулась. Саймон сделал шаг вперёд — и остановился. Двери захлопнулись. Свет мигнул. И он остался стоять в пустом ангаре, среди шороха людей и эха удаляющегося мотора. Минуту. Десять. Может, час. — Твою ж… мать, — прошептал он и сжал кулаки до хруста. С тех пор, как он впервые надел маску, Гоуст не чувствовал себя настолько… уязвимым. Дождь начал моросить, будто по заказу. Мелкий, холодный, липкий. Он барабанил по крыше ангара, по капоту уезжающей скорой, по чёрной ткани маски Саймона. Он стоял, не двигаясь, глядя в след фар. Позади кто-то переговаривался, кто-то уже пытался разрядить обстановку дежурными фразами. — Я тебе говорил, что тренировки на слепую — это чёртова лотерея, — буркнул Руди. — Да ладно тебе. Они ж вдвоём как братья. Бывает… — попытался вставить Гэз, но в голосе звенело беспокойство. — Прайс сказал, чтобы все разошлись, — прозвучал голос Ласвелл. — И чтоб никто не лез к Гоусту. Дайте ему переварить. Саймон их не слышал. Вернее, слышал, но будто сквозь воду. Каждое слово — как всплеск где-то за стеклом. Он стоял, уставившись в точку, где фары скорой исчезли за воротами. Его плечи дрожали не от холода. В груди било ощущение, будто кто-то поставил мину замедленного действия — и она тикает. Он присел на скамейку у стены, рядом с грудами тактического хлама. Опёрся локтями на колени, сцепил руки. И только сейчас понял — его пальцы в крови. Джонниной. Сжал их ещё сильнее. — Это не должно было случиться. Ты же держал всё под контролем. Ты же был рядом. — Ты должен был защитить его. Даже от себя самого. Рядом кто-то переговаривался о смене патруля, проверке дронов, рациях… Вся база продолжала жить своей жизнью. А Саймон будто выпал из неё. Он вспомнил, как Соуп пару дней назад шутил: — Если однажды тебя поймают с голым ножом — просто скажи, что это новый способ медитации. Теперь этот нож — причина его боли. Прошло больше часа. Прайс появился молча, как всегда. Просто сел рядом. Курил. — Мы отвезли его в госпиталь рядом с берегом. У них офтальмолог хороший, — спокойно сказал он. — Будет операция. Шансы… есть. Саймон молчал. — Слушай, — Прайс взглянул в его сторону, — ты оступился. Бывает. Но знаешь, что отличает тебя от других? Тишина. — Ты будешь сражаться за него до конца. Даже если он сам скажет, что не надо. И снова тишина. — Когда увидишь его — не грузи виной. Ему сейчас нужен друг, а не судья. Понял? Саймон лишь медленно кивнул. Потом встал. Кровь на перчатках засохла. — Я поеду к нему, — сказал он. Тихо, но без сомнений. Сумка с личным снаряжением тяжело опустилась на пассажирское сиденье. Саймон сел за руль «Хамви», бросив быстрый взгляд в зеркало. Маска была на месте, но взгляд — как у человека, потерявшего что-то большее, чем просто боевого товарища. Капли дождя полосовали лобовое стекло, фары выхватывали куски дороги, мокрую гравийную обочину, редкие указатели. Он ехал быстро. Резко. На инстинктах. Как на миссии. Но внутри — пусто. Он молчал всю дорогу. Радио не включал. Только барабанил пальцами по рулю в моменты, когда напряжение заполняло грудь. Пальцы дрожали, хоть и слабо. Он вспомнил, как Джонни всегда включал музыку, ехали ли они на задание или просто за жратвой. — Скучно ехать в тишине, дружище. Слышишь, Саймон? Ты ведь не робот. Я проверял. Теперь — только тишина. Когда он подъехал к военному госпиталю на побережье, было уже за полночь. Свет в окнах. Дежурные врачи. У входа стояла санитарка с чашкой кофе. Она даже не удивилась, когда из машины вышел массивный человек в чёрной маске. Только кивнула и проводила взглядом. Он не пошёл сразу внутрь. Просто встал у двери, прислонился к стене и выдохнул — коротко, тяжело. Плечи опустились. Руки бессильно повисли. Он стоял так несколько минут, пока кто-то из охраны не подошёл. — Лейтенант Райли? Вас ждут. Он в палате двадцать семь. Лейтенант Райли. Забыл уже, как звучит его имя без позывного. Он кивнул и направился внутрь. Тем временем, на базе… Прайс сидел в штабе, склонившись над отчётами. Операции не ждали, планирование не остановилось. Но он всё равно выглядел отстранённым. Взгляд цеплялся за одну и ту же строчку. В голове крутилась лишь мысль: Гоуст сломлен, и пока Джонни не оклемается — он не соберётся. Он снял фуражку, провёл рукой по волосам, тяжело вздохнул. — Капитан? — в проёме показалась Ласвелл. — Новости из госпиталя: операция прошла, стабилен. Повязка останется как минимум на месяц. Зрение пока — вопрос времени. — Понял. — Прайс отодвинул бумаги. — Что будем делать с Гоустом? Он встал, подошёл к окну, глядя на темнеющее небо. — Дать ему отпуск. Немедленно. Неофициально, но с поддержкой. Пусть будет рядом. Саймону сейчас не нужна война. Ему нужен смысл. И я знаю, где он его найдёт. Он обернулся к Ласвелл. — А нам пока придётся обойтись без него. Но поверь… он вернётся. Не такой, как раньше. А лучше. Больница... Коридоры госпиталя были стерильно-белыми, слишком тихими. Свет холодных ламп бил по глазам, отражался в полированных плитках. Каждое эхо шагов — будто гул выстрела. Саймон шагал уверенно, но внутри всё было на грани. Пульс бил в висках. Он уже наизусть знал номер палаты: двадцать семь. Где-то здесь. Дальше. Налево. Он свернул за угол — и остановился, когда увидел табличку ОПЕРАЦИОННАЯ над дверью. Рядом стоял охранник в стандартной форме с повязкой госпиталя. — Извините, сэр. Проход запрещён, — ровно сказал тот, поднимая руку. — Я… — голос Саймона срывался. Он качнул головой, выдохнул. — Я здесь из-за Джонни Макавиша. Лейтенанта. — Операция ещё не завершена. Вас уведомят, как только его переведут в реанимацию. Присаживайтесь в зале ожидания. Направо по коридору. Он не двинулся. Только сжал ремень сумки на плече. Несколько секунд — и всё же кивнул. Повернулся. Шёл медленно. Зал ожидания был почти пуст. Пара старших медиков перебрасывались фразами у кофе-автомата. Где-то в углу тикали старые часы. Металлический стул скрипнул под тяжестью брони, когда Саймон сел. И началось. Он смотрел в одну точку на стене. Мысленно снова прокручивал момент удара. Как повернулся Соуп. Как он не рассчитал. Как… он подвёл. Что, если сетчатка повреждена? Что, если он ослеп навсегда? Что, если после этого он не сможет смотреть на меня — даже если снова увидит? Он сжал руки. Ногти впились в перчатки. В груди — глухое, вязкое ощущение. Беспомощность. Ненависть к себе. Страх. Рядом мимо прошла медсестра с планшетом. Кто-то переговаривался у стойки приёма. Всё происходило, но Саймон не слышал. Не видел. Он был как в запертой капсуле — один на один с собственными мыслями. В какой-то момент он встал. Прошёлся по коридору туда-сюда. Подошёл к окну — ночь. Подошёл обратно. Уселся. Время шло мучительно медленно. Он чувствовал, как вспотела спина под броней. Как пересохло в горле. Но пить он не пошёл. Он просто ждал.