I'm in love with my drum kit

Лондон, 1969. Тим Стаффел, если уж начистоту, уже давно начал подозревать, что претенциозные формулировки, подобные «грамотно расставить приоритеты» или «взвесить все за и против» — это, ни дать ни взять, какой-то ебаный лохотрон. С умело размещенными точками фокуса, как в стеклянной линзе, по оптической оси — хрен попрешь, конечно, что не лишним было бы обзавестись парой-тройкой глубинных аналитических навыков, но, ей-Богу, по эту сторону оптического центра без особого успеха. О каких блядских расставленных по полочкам приоритетах вообще может идти речь, когда он даже отдаленно не представляет себе, что собирается делать…дальше? Нет, вернее, даже не так — что он предположить боится, какая из затронутых сфер деятельности не выйдет ему боком однажды, как метафорический (при самом лучшем раскладе) нож-бабочка? Следите за руками: Тим приехал в Лондон годы назад, чтобы учиться и накапливать всяческие заслуги на просвятительском поприще, первично привносить в семейную казну по копейке и взяться за ум. Стаффел каждые выходные и по четвергам пропадает в студии и все кровно заработанные спускает на аренду оной уже почти два года, как существует «Smile». Ни о каком менеджменте для молодой, одной из сотен рок-группы в таком большом и суетливом Лондоне даже речи не идет — все затраты трудновосполнимым уроном приходятся на собственный карман. Изрядно продырявленный по краям, с кривой заплаткой сбоку, и с мелочью, сыплющейся через левый угол, как из ебаной индийской чинкары — золотой антилопы Мансрадж. Тим не знает, о каком уж там золоте речь, но что правда, то правда — в жизни его уже давно происходит просто какой-то полный Мансрадж! Уж о чем он точно не мечтал, когда сослепу побрел за Мэем в настоящий рок-н-ролл, так это о том, как каждый день друг с другом в утомительно предсказуемой схватке будут сталкиваться учеба и забота о группе, потому что часов, сюрприз-сюрприз, в сутках все еще только двадцать четыре, а лезть поперек пространственно-временного континуума нехорошо. Мечтал он не о том, как его будут по очереди иметь то на учебе, то усатый сэр-хозяин общаги, то студийный арендодатель. Стаффел вместе с Брайаном только и заняты тем, что между парами пишут, как умалишенные, в порядке конвейера песни (потому что нет, Роджер, «Smile» ни при каких обстоятельствах не будут записывать трек про сердечный приступ!), и Тим всерьез начинает подумывать над тем, а не пора ли ему сворачиваться со всем этим…музыкой, группой, студией. Оставить до лучших времен, а пока плотно сесть за учебу и наконец отвоевать свой стабильный приличный заработок и шестичасовой сон. Потому что параллельно с тем, как дела группы пошли в гору с посвящением в оную басиста полгода назад, навалилось просто пиздецкое количество дел, для пыхтения над которыми еще нужно каким-то чудесным образом выцепить драгоценное время. Вот так-то, можете отсосать все, только заикнувшиеся про идеальный тайм-менеджемент и расстановку приоритетов!.. Стаффел принимает решение покинуть «Smile», как только отгремит концерт в Ройалл Альберт-холле. Это будет самое крупное выступление группы со времен образования, и наверняка после оного куча желающих будет буквально ломиться в гримерку с предложением своей кандидатуры на роль постоянного вокалиста. Все, как почти два года назад, только вербовка подразумевает еще совсем зеленого бедолагу, а не Тима. Это правильное решение, и Стаффел не переживал бы настолько сильно, если бы не одно «но». Он понятия не имеет, как сказать обо всем этом группе, тем паче Брайану, еще в самом начале задницу себе рвавшему за Тима на роли вокалиста в «Smile». Но тут самое время сделать еще одно маленькое отступление. Не приведи Господь знаться с кем-то — Тим прикидывает в уме, на удачу пробует концепцию корелляции Пирсона, коробку Бертрана и уверенно излагает, — в статистически невозможных ста процентах случаев лет больше, эдак, трех. Возни потом не оберешься — конкретная угроза для серого мозга быть неистово…залюбленным. Если не затраханным. Ей-Богу, Стаффел от всей души, искренне ненавидит быть законченным эмпатом, так как шаг влево, шаг вправо в насыщенном на события житии его уже чересчур старого друга (витиеватые перипетии выскакивали на жизненном пути оного настолько предосудительно часто, а каждая попытка чужого жизнеописания композицией загуливала, как пьяная сотрудница борделя, настолько непреднамеренно, что невольно задумаешься) — и Тим по стенам прыгал, не знал, куда себя деть, и какому лбу великовозрастному еще задницу подтереть, чтобы душенька его спокойна была. Так случилось и на этот раз. Если напрячь память — Мэй его ходил, как в воду опущенный, с рожей побитого щенка лабрадора, как бы не преуменьшить, неделями. Стаффел стабильно не знал, какими словами и через какой рот с ним разговаривать, пробовал на матерном диалекте английского языка и через идиотские бумажки на паре, как ученик младших классов — попытка обернулась пеплом. Полегче стало, когда к группе присоединился Майк, храни Господь его душу — Брайан сразу и лицом посветлел, заязвил как обычно, и поохладил чуть траханье многострадального стаффелого мозга. С тех пор теребит гитару, имитирует бурную деятельность на парах, отирается вокруг Тейлора, пылинки с него сдувает и строит глазки — будний день, все как всегда. Цветет его Мэй, обобщив, и пахнет. Именно поэтому вот уж чего Стаффел никак не ожидал, так это брошенного в его адрес «сегодня в студию пораньше зайдем, поговорить надо», случайно сказанного между парами, еще с рожей серьезной такой — Тим тогда чуть не обделался. Хотя чего «тогда» то? Он и сейчас, исподтишка поглядывая на друга, не знает от растерянности, куда себя деть — а тот, как назло, медлит так, губу прикусывает, аки завернутая в кружевную пелеринку кисейная барышня. Еще курить хочется, аж скулы сводит, и Стаффел далеко не может себе пообещать, что если сказанное Мэем окажется сущим пустяком, то Тим его попросту не убьет — но только после того, конечно, как внимательно выслушает и похлопает того по бестолковой бараньей голове. — Брай, завязывай тянуть бобра за яйца. Выкладывай, че случилось, — мрачно прерывает его душевные метания Тим, отчетливо воображая себе, в каких обьемов слона мутировал, как жертва Кыштымской катастрофы, блядский муравей проблемы в тревожной парадигме мыслительной истомы его друга. Мэй огрызается: — Ебало на ноль. У меня кризис, так дай хоть подумаю. — Серого вещества или устной речи? Самонадеянно рассчитывать с твоей стороны, что я не заметил, — смягчается Стаффел, в поддерживающем жесте опуская ладонь на чужое плечо. — Тим. — А? — Я это, короче. По-видимому… Брайан взгляд на него поднимает — нервно так, мельком и с видом тонущей лошади. Тим отчаянно надеется, что его лицо сейчас выражает что угодно, но не крайнюю степень смертности клеточек собственного терпения. — …Бисексуал. Вокалист растерянно моргает. Потом еще раз. Со стороны, наверное, может показаться, что у него нервный тик. — Щас че, типа, должен из мусоросжигателя Родж выскочить, потыкать мне камерой в лицо и заорать «повелся»? Мэй преувеличенно громко выдыхает через нос. — Скорее уж я тебя сейчас затолкаю в этот блядский мусоросжигатель, и ты превратишься в атомную пыль, Тим. — Реплику долго придумывал? — Ношу с собой с Большого Взрыва. — Ясно. — Ясно. На улице чрезмерно громко гаркает автобус, и визгливый женский голос окрикивает некоего Боба — и то, и другое отлично слышно через открытое в студии окно. Тиму сложно сказать наверняка, разбавляет это повисшую атмосферу неловкости, или вкидывает ее излишек. Лучше бы, конечно, первое. — Мне тебя поздравить бы не мешало, или это уже чересчур? — рассеянно спрашивает Стаффел, — Типа, одобрить? Написать в редакцию? Кодекс личности там зачитать или…? Брайан морщится: — Да ты, вроде, не волонтер гуманитарной помощи. Духовный рефери, бля. — Не попрешь. Спасибо что ли… — Вот это точно чересчур. — Понял, — на мгновение повторно повисает гиблая, пристыженная тишина, пока Тим вдруг до комичного не округляет глаза, по лбу себя не ударяет и не хмурится, причем все так быстро, что со стороны трудно понять, поплохело ли ему, тошнит или же спокоен он, как пульс у покойника, и просто пытается разбавить в обстановку. В любом случае, по окончании пантомимы выразительно так, похвально убежденный в собственной проницательности гаркает: — Это Майк, да? Гитарист только беспомощно на него пялится. — Что Майк? — тупо спрашивает Мэй. — Не прикидывайся дураком, Брай, — Стаффел по-панибратски закидывает руку на чужое плечо, чувствуя, как гордость за собственную прозорливость приобретает масштабы гения Эйнштейна, — Ты это из-за него решил, что и так, и так можешь? — Тим заметно тушуется, — Типа, нравится он тебе, да? Господи, да не пялься ты на меня так, я из чистого любопытства уточнил. Брайан не выглядит слишком удовлетворенным его «уточнением». — Это не Майк, — твердо. Стаффел отмахивается: — Да-да, больше ебалом щелкай, приятель. А то я не заметил, как ты сразу, только он к нам пришел, перестал строить из себя великомученика на Голгофе. Конспиратор хуев. — Это только потому, что он тоже гитарист, конечно, мне с ним интересно! — обороняясь, возмущенно вскидывается Мэй. — Брайан, твою мать, — Тим решительно поворачивается к другу, властно опустив ладони на чужие плечи и заглядывая ему в глаза, — Тебе не нужно ничего от меня скрывать. Я тебя очень ценю, понимаешь? Не по-пидорски, в смысле, ты мой самый лучший друг. Хуй с ней с ориентацией, хуй с ним с Майком, ты ебать как для меня важен и, конечно, я не отдалюсь от тебя даже если ты, кобель эдакий, сохнешь по нашему басисту. Брайан усмехается в ответ как человек, приговоренный к инквизиционным пыткам, только чуть более польщенно. — Я так полагаю, переубеждать тебя бесполезно. — Правильно полагаешь, — белозубо ухмыляется Стаффел, — Долго же ты возился с этим признанием, конечно. С каким ссыклом я общаюсь, подумать только!.. Мэй позволяет себе тепло улыбнуться. — И я тоже чертовски сильно люблю тебя, дружище. …и Тим, блять, все еще понятия не имеет, как он решится однажды рассказать такому Брайану о своих планах покинуть группу. Момент одновременно настолько идеален, и в тоже время такое ебучее говно. Он не может и рта раскрыть и уже думает молча слиться, разведя момент какой-нибудь идиотской шуткой, возможно, закурив, но Мэй оказывается проницательнее. — Эм, Тим? Для справки, я это тоже не по-пидорски, расслабься. Совсем сдурел? И момент все еще такое ебучее говно. Если Тим не скажет сейчас, ему все равно выпадет шанс сказать потом. Когда угодно, но точно не сейчас — когда Брайан выглядит таким счастливым, когда у него наверняка гранитная глыба с души свалилась. Он расскажет обо всем…когда-нибудь. Да, на самом деле, потом — звучит замечательно. Хорошее все-таки слово. Потом. Да, это определенно хороший план…временно капитулировать. В стратегических целях. В этом определенно есть смысл. Много смысла. Тим любит поступки, в которых есть смысл. — Я хочу уйти из группы, Брайан. Тим совершенно искренне полагает, что прямо сейчас он творит какую-то хуйню. В этом досадно мало смысла. Мэй только беспомощно молчит в ответ и хлопает ресницами. Выражение его лица успевает поменяться аж несколько раз меньше чем за минуту, и со стороны это выглядит, как цикл внутренних ремонстраций самому себе. Стаффел как никто другой его понимает. — Ахтунг, Брай, не в твоем признании дело. Все пучком, ты все еще мой лучший друг. Тут другое. Гитарист значительно смягчается, хотя все еще поглядывает на Тима так, словно мечтает усадить его на фиал. — Какого хрена? — выдавливает Мэй хрипло, нелепо спружинив нос, как будто Стаффел подсунул ему отвратительно острое чипотле. У Тима пересыхает в горле. Прямо сейчас он как никогда отчетливо ощущает затруднение в использовании собственного речевого аппарата, поэтому брякает первое, что приходит в голову: — Денег мало, — Брайан уже раскрывает рот, чтобы что-то возразить, но его опережают, — На учебу времени не хватает. Подработки еще эти…тяжело. Ни добавить, ни убавить. Кому, как не Мэю, его понимать. Дым от затяжки лижет морщинку на переносице, в уголках глаз собирается грязная влага. Как будто в воздухе витают невыраженные несогласие, отговорки, обещания…но Брайан молчит. То ли подбирает слова, то ли не хочет Тима отговаривать. Хочется верить во второе, конечно же. Стаффел знает, что не найдет в себе сил спорить с гитаристом, если тот попытается его переубедить. Как будто он так хотел инициировать свой уход из группы!..Когда Мэй просто пожимает плечами в ответ и делает еще одну затяжку, ничего не говоря, Тим приходит в восторг от мысли, что он — его лучший друг. — Я собираюсь уйти после концерта в Альберт-холле. Сделаем обьявление, мол, ищем вокалиста. Кто-нибудь да откликнется. Знакомых позову… И Брайан кивает — лаконично и легко, так, будто ему ничего не стоит согласиться. Как будто он не чувствует себя так, словно по хребту прошелся разряд холодной плазмы. — Понял тебя, — бросает растерянно, а сам изучает пристально взглядом потолок, — После концерта… И мысли мечутся, как гиперактивные хомяки в смазанной маслом бадье, и Мэя почти на куски разрывает, так он хочет убедить себя, что имеет полное право отложить все это, оставить на потом, отговорить Тима, в конце концов. Но он не имеет на это права, он просто молча обнимает друга за плечи, и недокуренная сигарета улетает в окно. Еле шевеля губами, поспешно гаркает полминуты спустя: — На самом деле, это все Роджер. Из-за него понял, что и так, и так могу. Не из-за Майка. Просто хотел, чтобы ты самым первым об этом узнал. Тим выпучивает глаза, как перепуганная жаба, и со стороны кажется, что между век у него монеты номиналом в два фунта. — Пиздец, блядь, ну и хуйня. Брайан на девяносто и более процентов с ним согласен. *** На новость об уходе Тима Роджер реагирует весьма тривиальным образом — в первые секунд тридцать только ругается прескверно, чуть не порывается позвонить Стаффелу, внезапно передумывает, делает щенячьи глаза и выразительно закуривает. Брайан не помнит точно, как это произошло, но в следующие полчаса он обнаруживает себя и Тейлора в клубе, будучи безжалостно нетрезвым, от нечего делать покачивающим головой под какое-то унылое блюзовое дерьмо и кошмарно расстроенным. — Понимаешь, в чем суть, — силится втолковать ему ничуть не менее безжалостно нетрезвый Роджер, — а суть она в чем. Суть, она. В бибопе. Понимаешь? Мэй согласно кивает головой — он не уверен, что понимает, но барабанщику об этом знать далеко необязательно. Довольный, Тейлор откидывается на своем ужасно узком барном стуле, делает еще один глоток чего-то агрессивно булькающего, как один из тех хёйкадалурских гейзеров в Исландии, и невразумительно шипит. — Наверняка, так оно и есть. В бибопе суть…точно. Не в свинге же, — поддакивает Брайан, меланхолично разглядывая клубную сцену в форме двух квадратур от эллипса. — Точно. Не в свинге. Все дело просто не может быть в свинге. Иначе…иначе. Того. Авангард, — разводит руками Тейлор. Мэй чувствует себя запутанным: — Разве не в авангарде суть? Барабанщик отрицательно крутит головой: — Не-е. Суть, она. Понимаешь. В бибопе. Понимаешь же? — А-а. Понимаю, конечно. И так где-то около получаса. Потом пиво резко кончается, Тейлор успешно забывает и про авангард, и про бибоп, снова расстраивается, но, увы, не трезвеет. — Ты думаешь, Майк мог бы. Того. Петь? — Брайан в ответ только пожимает плечами, — Тим говорил, он может. Я помню. — Ну будет значит петь. Куда денется. Роджер часто-часто моргает, морщится, будто одна мысль о поющем Гроузе для него сродни разворошенной эмоциональной травме. — А я хотел, чтобы он после концерта, это. Куда подальше… С тобой хотел, вот, — откровенничает Тейлор, напористо тыча в друга пальцем, как будто это Мэй во всем виноват. — М, — глубокомысленно изрекает Брайан, ощутив, как внутри что-то с грохотом отвалилось и смачно ухнуло вниз, как самолет в Андах. — Конечно. А то вы слишком…прям слишком! — Роджер взмахивает кистью так неистово, что на него с подозрением косится лопоухий бармен в невразумительном фетровом пиджаке, — Само собой, я хочу, чтобы он свалил куда подальше! Тим совсем не помогает делу! Мэй не собирается уточнять, что они там с Гроузом «слишком», и какому делу «совсем не помогает» Тим, но, во-первых, для таких выяснений прямо сейчас он чувствует себя слишком нетрезвым, а во-вторых, Брайан далеко не уверен, что результаты откровений его порадуют. Тейлору на его молчаливые рассуждения, ожидаемо, хрустально все равно: — Майк, он же там-сям. А я сижу, вот. И ты, — барабанщик, на которого еще час назад свалилась крайне нерадостная перспектива остаться без вокалиста группы, очевидно, был жутко расстроен, и с каждым новым сделанным глотком распалялся все больше, постепенно повышая тон своего мягкого, похожего на бахрому плетенного ковра голоса и нервно отстукивая пальцами по столешнице, — с ним. Вы оба. Там-сям. Раздражает. Он делает красноречивую паузу, чтобы грозно насупиться, всем своим видом демонстрируя всеобъемлющую обиду. Мэй различает, как на периферии пульсирует мысль про что-то очень важное, но он слишком пьян, чтобы ее оттуда достать. Тем более, свалившееся на его многострадальную голову откровение оказывается куда грандиознее. Потому что придирки Роджера звучат один в один, как ревность. — Ничего не там-сям. С тобой сижу, — бросает гитарист с намеком. Тейлор поджимает губу — как будто порывается что-то обидное кинуть, но сдерживается. — Что ты понимаешь, — ограничивается едким, с равнодушным видом уперто уставившись в сцену. Вскинутые брови друга барабанщик намеренно игнорирует. Какого хрена, — констатирует Мэй, — какого хрена. Все же было так хорошо. Какого хрена. Его нервирует, что иногда с этим бессовестным существом даже будучи вдрызг пьяным убийственно сложно коммуницировать. Чисто гипотетически, но если бы сам Брайан не был ровно в той же степени эксцентричным говнюком, тандема бы не получилось. Поэтому в некоторой степени чужие шпильки — жирный плюс. В конце концов, должен же однажды доктору Джекилу прийтись впору его собственный мистер Хайд. Хотя в их случае это скорее Гимли и Леголас. Мэй разрешает себе как-то совсем уж по-идиотски хихикнуть по этому поводу. — Просто так бесишься, — пожимает плечами Брайан, усилием воли возвращаясь к логическому зернышку их по дьявольским меркам конструктивного диалога. — Из-за Тима у меня. Планы. Поменялись, — ворчит сквозь зубы Тейлор. Мэй фыркает. — Тоже, — по-простому бросает он, затягиваясь. Самоочевидно, что прямо сейчас они говорят о совершенно разных вещах. Роджер проявляет более чем резонное волнение о ближайшем будущем «Smile» и поисках нового вокалиста. Брайан, конечно, тоже беспокоится за судьбу группы, но делает это в своей манере. Чертовски много проецирует. Назидательно воображение рисует ему дерьмовые картинки, в которых «Smile» распадается, и они с Тейлором каждый идут своей дорогой. Мэй может разве что понадеяться, что для него оная не превратится в забег вдоль Уэствэй в час-пик где-то в районе Северного Кенсингтона. Брайан привык решать свои проблемы от обратного. Возможно, именно по этой причине он не стал сопротивляться, когда Роджер после «новостей» с весьма недвусмысленными целями потащил его в ближайшее питейное заведение, и также не исключено, что оттого Мэй настроен более чем радикально. — Однако, — Брайан самоуверенно проводит в воздухе зигзаг подбородком, демонстрируя совершенно, в общем-то, фальшивое спокойствие, — у меня были планы. Если понимаешь. Э. В голове становится как-то слишком пусто, и фраза повисает на языке, как неопытный боулдерингист на скалодроме. От самоуверенности не остается ни следа, и Мэю кажется, что если прислушаться, можно отчетливо ощутить, как елозит и колется перекати-поле в черепной коробке. — …на тебя, — косноязычно заканчивает гитарист, опрокидывая бутылку пива. На Роджера он упорно отказывается смотреть. И без того знает, что у Тейлора сейчас наверняка глаза со спичечные коробки и дергается губа. В общем-то, он прав. Хотя до прозорливости все еще как до Альфа Центавры. — Н-на м-меня? — опасливо хрипит Роджер, намертво обвившись ногами вокруг барного стула, как кальмар, и ногтями вцепившись в столешницу. От выбранной другом формулировки у него совершенно отчетливо проступает розовое пятно от щек и аж до затылка. «Гиннес» придает Мэю смелости. Он отважно кивает, но на Тейлора все еще упрямо не смотрит. — На тебя, — от повиснувшей после его признания тишины за их участком стола становится неловко, и Брайан добавляет, — ну, то есть. Я обещал же. Когда в первый раз…куда я от тебя денусь…вот. На сцену в форме двух квадратур от эллипса выходит парень, отдаленно похожий на Ронни Вуда, и начинает бренчать что-то из Элвиса. Мэй что есть сил пытается сконцентрироваться на его отвратительном зеленом джемпере и вишневых оксфордах, напиться и впасть в алкогольную кому, лишь бы не нести более чем оправданной ответственности за то, что он только что ляпнул. Увы. Ничуть не более выигрышный план, чем силы Наполеоновской коалиции у Ватерлоо. …Но в ответ Брайану доносится только мягкий-мягкий, как эти пышные хвосты диких кошек-манулов, смешок. — В точку. Пятно на носу у барабанщика становится еще более отчетливо розовым, но это его, похоже, не слишком смущает. Роджер как-то совершенно по-идиотски улыбается и хихикает в ладонь. — Ты обещал. Точно. Конечно, я помню, — и уголки губ еще чуть-чуть и почти до ушей, — Мотаться будем…гастроли…везде гастроли. В Северную Корею поедем!..В СССР! Вместе поедем. Ну конечно. И не прекращает хихикать и улыбаться. You look like an angel… Ooh, look like an angel! И парень в вишневых оксфордах на сцене совсем не помогает делу. Во что только влез, совершенно бездарно впал, вмазался, влюбился черт его возьми и подери… Брайан взглядом вляпывается в солнечное пятно напротив. Если чуть-чуть сощурить глаза, у пятна прорисовываются пушистые пшеничные пряди и челка, как у маленьких ручных лошадей с грустными черными глазами. У пятна глаза не черные, и даже близко не грустные, но отчего-то сходство с маленькими ручными лошадьми сохраняется. А еще со звездными шаровыми скоплениями или самым ярким в мире аккреционным диском, оттененным массивной черной дырой. Зрачки у пятна, к слову, огромные, и черные, как палочки лакрицы. В них так и плещется (не в палочках лакрицы, в смысле, а в зрачках) что-то бесноватое, что-то, что заставлять дергать ногой, рукой, и еще один Бог знает чем, и творить всякие глупости. Как крепкий черный кофе или шоколад. You're the Devil in disguise Oh yes you are! Когда Брайан говорит то, что говорит, он действует под влиянием ни чего иного, как это бесноватое что-то. — И ты тоже мне пообещаешь, что мы всегда вместе будем сочинять песни и играть рок. С ударением на слове «вместе», — непреднамеренно серьезно и упрямо глядя в глаза. Пятно на секунду вздрагивает и рассыпается на такие малюсенькие звездочки. На его месте перед Мэем оказывается ужасно перепуганный, нервно жующий губу Роджер, который пальцами вжимается в липкое дерево столешницы и кажется намного меньше обычного. — Мне надо протрезветь, — невпопад бросает он совсем не пьяным тоном, путается в ногах, с грохотом отодвигает барный стул и буквально за мгновение меняет диспозицию на порог клуба, с красной табличкой над дверью «Выход». I thought that i was in Heaven, But i was sure surprised! И, о Боже мой, вот теперь до Мэя, кажется, доходит.